Больше никогда

— Больше никогда не прикасайся ко мне. — Минхо резко выдернул руку, не желая слушать оправданий.       Для измены нет оправданий. Особенно с лучшим другом.       Прошёл уже месяц, эта фраза была стёрта, вытеснена, залита бухлом и завалена работой.       Но сейчас, когда он наконец видит его не в телефоне на заставке, а вживую, и он даже осязаем. Сидит прямо напротив, без того холодного взгляда, полного презрения и отвращения, а с ласковым и нежным, полным любви. Эта чертова фраза снова обжигает грудную клетку.       Но Джисон уже тогда решил, что это все. Боль заставляла скручиваться калачиком, а иногда идти в ближайший бар и напиваться до беспамятства, а сейчас этот его взгляд делает ещё больнее. — Зачем ты позвал меня? — проглатывая ком в горле, выдавливает Джисон. — Он проиграл. — И что это должно значить для Хана. Какие игры ведёт Минхо и причём здесь он.       Хан даже растерялся на минуту: звать его за этим — глупо. — Хо, — Джисон губу кусает, — я не знаю, что за игру ты вёл и с кем. Но Чан звонил вчера. Сказал, что произошло. И я… Мне нужно время.       Минхо кивает. Это всё и впрямь требуется обдумать. Но как же хочется в парк с ним за руку и как тогда сидеть на скамейке под самым красивым деревом. — Ты пойдёшь со мной в парк? — Нет.       Минхо кивает и собирается уходить. Кроме боли у Хана ничего нет. Они даже не поговорили толком. Хо лишь виновато смотрел на него, он так и не решился. Но если он сейчас уйдёт, то всё — без шансов. Поэтому он Джисона за руку хватает и за собой тянет.       Хан вырывается, злится. — Что ты делаешь? — В этот раз загорится. — Что это вообще всё значит? Сначала морозишься от меня, как от прокаженного, а теперь такой ласковый и нежный в кафе зовёшь, потом ещё куда-то, — с каждым словом тон всё повышался, и он бы продолжил гореть, если бы не пальцы на щеках, что держат жёстко, заставляя смотреть в глаза, но разве это возможно?       Вниз на нос, попытка подняться выше провалена, а дальше куда? Царапина на щеке, кто посмел? И всё же решается: смотрит в глаза, но не выдерживает. Слишком острые кинжалы в них, но его лишь ловят на удочку. Хан переводит взгляд на губы, закусывает свою.       Так хочется снова ощутить их. Но слишком больно, слишком рискованно начинать это снова.       Минхо его руку к губам тянет. Костяшки целует, и взгляд ловит. Улыбается.       За это можно душу продать. Нет, не дьяволу. Минхо. — Пошли в парк. — Но на улице дождь, поэтому Минхо ведёт его к себе, ведёт домой, где их уже ждёт мурчащее трио. Трио, которое его не любит, но уже столько времени ждёт.       Минхо ведёт Хана за руку по лестнице и в пролётах умудряется плечиками заигрывать, и хитро улыбается, оборачиваясь перед самой ступенькой. Играет словно кот, манит за собой — Хан последовал бы даже если бы его не держали.       Этот трепет в сердце, как тогда.       Они бежали подростками в эту самую квартиру, потому что Минхо — хитрый кот, который очень любил трогать чужие задницы. А Джисону этого хватило, а потом хватило жарких поцелуев и приятных поглаживаний, дрочки в общем-то тоже хватило: на большее Минхо не согласился. Рано.       Сейчас не бегут — поднимаются медленно, но сердце от этого стучит быстрее.       Дверь захлопнулась, а Джисона прижали к стене и взгляд уже голодный, хищный. Минхо поднял градус напряжения максимально и каждый выдох почти в губы, каждый вдох напополам. Сердце бьётся от волнения. Сердце. Бьётся. А Минхо его почти целует, как тогда, но мысль «больше никогда» опускает Джисона вниз, убивая почву под ногами.       Он скатывается по стене и едва сдерживает слезы. Поступки Минхо ранят. Больно ранят. Сдирают кожу, срывают мышцы и дробят кости, оставляя ничего. — Больше никогда, — произносит лишь губами, но этого достаточно. — Больше никогда, — вслух раздаётся сверху, Джисон поднимает голову, ожидая, что её снесут, — никогда больше не молчи, — Минхо присел на корточки, рядом, так, чтобы глаза на одном уровне, а потом всё же сносит голову, — я не смогу тебя защитить, если не буду знать, что происходит.       Минхо берёт Джисона за руку тянет на себя — и они вместе падают. Джисон — в крепкие и такие родные объятия, а Минхо — на пол, заставляя рыжего наблюдателя удрать.       Они долго валялись в объятиях друг друга и даже целовались легко и нежно. Джисон носом зарывался в открытую шею, вдыхал такой знакомый и родной аромат.       Когда лежать в проходе стало неудобно, когда в пальто уже стало жарко, Минхо предложил сменить локацию, нехотя отстраняясь.       Теперь он снимает пальто и делает это так, что у Джисона мир встаёт на паузу и каждая улыбка Минхо, каждое его плавное движение принадлежит ему. Минхо подмигивает и снимает тёплый свитер; мир Хана крошится, когда Минхо поднимает ещё и рубашку, оголяя пресс. А потом поправляет её, показывая пальчиком не-не. Улыбается, подходит ближе, не напирает, смотрит в глаза, помогая снять куртку, вешает на плечики, а потом возвращается к тому, кто занимает всё его мысли вот уже целый месяц.       Лёгкий поцелуй, рука в руке — и Минхо тянет его за собой, прижимает к себе у самой кровати, целует уже настойчиво, но всё ещё бережно.       Джисон отстраняется. Смотрит на Минхо нежно и тянет руку к щеке, одергивая себя в последний момент с мыслью «больше никогда», опускает взгляд в пол.       И поднимает обратно, когда касается тёплой и мягкой щеки.       Минхо держит его и ластится, как кот, потираясь щекой о дрожащую руку. Он понимает, что брошенная в гневе фраза так просто не отпустит: Джисон слишком впечатлительный. — Прикоснись ко мне, Джисон-и. — Смотрит на губы, потом в глаза: там — только страх и высеченное «больше никогда» с тем самым значением, что больно режет горло даже ему. А каково было его солнышку тогда. И как же чувствовал себя Джисон, пока всё это время Минхо пытался его расшевелить, заигрывая. — Прошу. — С трудом сглатывая ком в горле, смотрит в глаза, борясь с желанием отвести взгляд, кусает губы. — Прошу, — тише повторяет, — прости меня, — почти шепчет, продолжая смотреть на собственноручно вырезанное клеймо. Тянет руки, желая обнять и шептать, шептать мольбы о прощении, приятные слова и что-то о любви, но одергивает себя. Захочет ли сейчас Хан? — Когда Чан звонил, — решился Джисон, — он сказал, что сделал это, чтобы ты не отказывался от предложения из-за границы, — вдох, — и просил прощения, — ещё один, и он кусает губы, — почему ты ничего не сказал? — Потому что, — мир замирает. Вдох, — ты бы отпустил, — шумный выдох, и удивлённые глаза напротив заставляют Минхо улыбнуться, грустно улыбнуться. Опустить взгляд сначала на губы, после — совсем. — Ну ты и придурок, конечно, — как-то даже задорно звучит голос Джисона. Хо ждал возмущений и чего угодно ещё, но не этого. Не попытку высмеять и точно не ту самую истерическую реакцию, как в тот день, когда он, не подумав, бросил эти ужасные слова.       Пока Минхо размышлял о реакции, его щёк коснулись руки, такие родные и теплые. А потом — лёгкое мимолётное касание губ, как в первый раз. Тогда они были под стаканом соджу и играли в бутылочку большой компанией. Сначала Минхо подставлял руку, потом отворачивался, подставляя щеку, а потом мягкие губы не казались такими уж противными и вся его псевдонатуральность посыпалась, а потом требования жёстче — и увильнуть не получилось, но черт возьми, это было так… Так осторожно, так быстро и на удивление мало. После ещё уже дольше, но всё ещё мало, но так… Так приятно, что хотелось продлить этот момент навсегда, но тогда было не время и не место, а потом он заметил, как Джисону помогают докрутить бутылочку. Усмехнулся, но не стал разрушать эту волшебную игру, где кому-то чертовски везёт. — Когда ты понял, что я… — а сказать это не получается, не может ни «невиновен», ни «не изменял тебе», но это и не нужно. — Когда перестал злиться и начал думать, — горько усмехнулся, отводя взгляд, но потом вернул обратно, — и когда Чан случайно ляпнул о том, что я с тобой совсем не думаю о своём будущем.       Дальше — игра в гляделки и желание пошалить. — Я хорошо знаю, как тебе нравится смотреть сверху, — Минхо обнимает за шею, — как нравится видеть свою сперму, стекающую по моим губам, — ухмыляется, «грязные словечки тебя тоже заводят»; приятно, когда у любимого на других не встаёт.       Джисон отстраняется, глаза в пол — и внизу теплеет, но сейчас не время, ещё не все вопросы решены. — Почему сразу не сказал? — до чего же глупый вопрос, Минхо готов расплавиться, так давно их не было. Хан знает ответ, но всё равно хочет его услышать. — Ты бы смог смотреть на меня так же, — тяжёлый выдох и не менее тяжёлый вдох, — как в кафе последнюю неделю? — вопросительный взгляд, потом — глаза вниз и закушенная до крови губа буквально стали символами этой недели, а ещё ложь о том, что губы так жутко сушит «без сладких поцелуев».       Чан спрашивал Минхо об этом. Он осторожно присматривал за ним. И медленно тянул одеяло, опуская Джисона в глазах Минхо.       А Хо слушал. Внимательно слушал и подловил в итоге. Публично. На работе, перед важным собранием. Просто повторил услышанное чуть громче, чем нужно.       Тихое «нет» и руки на щеках, глаза в глаза, глаза на губы и лёгкий поцелуй со вкусом горечи и обиды.       Глаза в глаза и руки на талии, глаза в глаза, глаза на губы — и лёгкий поцелуй высекает мольбы о прощении на сердце.       Глаза в глаза и желание «больше». Губы на губы и руки по телу приятными касаниями. Губы на шее и руки на ягодицы — так приятно это ощущение давления.       Глаза в глаза, рука на бедре, рука на талии и столкновение возбуждённых тел.       Глаза в глаза и «давай как тогда, давай как впервые», а Минхо этого достаточно, но: — Что насчёт моих губ? — «на твоём члене» шепотом опаляет ухо и губами слегка мажет по скуле.       Джисон мотает головой, Хо кивает и тихо: — Скажи, когда захочешь кончить, сладкий, — это не дословно, но в тот раз было это и много комплиментов.       В этот тоже. Много касаний, лёгких и нежных, иногда грубее, но грань очерчена четко.       Как тогда — легко и нежно, как тогда — тягуче-сладко. Как тогда — лишь руками друг другу, море поцелуев и две метки на шее обоих. После — крепкие объятия и рука в руке с высеченным в сердцах обещанием не отпускать друг друга больше никогда.