Часть 2

Сынчоль сидел на диване, уткнувшись в ноутбук и пытаясь доделать задание по проекту, дедлайн которого неумолимо подходил к концу. Четыре дня кряду он провел в состоянии вынужденной прокрастинации, тщетно пытаясь отыскать в глубине своего существа силы сосредоточиться на задании. Если бы ни риск не заплатить за квартиру в этом месяце, Сынчоль бы продолжил праздник безделья, но возвращаться в родной дом спустя два месяца после того, как съехал — черная комедия. Пальцы мужчины монотонно набирали текст корпоративной рассылки, в которую он даже не пытался вникнуть. Задача состояла в том, чтобы напечатать письмо, которое «поднимет командный дух и призовет сотрудников к участию в футбольном турнире в следующую пятницу». Чувствуя себя квалифицированной секретаршей, Сынчоль не жаловался — на фрилансе работать было куда лучше, чем в офисе, тем более, что корпоративные ужины со стариками и ночные переработки были не в его вкусе. Под конец последнего предложения Сынчоль уже потерял надежду на то, что его письмо кого-то к чему-то призовет, потому что заканчивалось оно вместо подписи фразой «Я идиот». Это Сынчоль, конечно, стёр — но только не из головы, в которой всевозможные оскорбления в адрес самого себя крутились уже пятый день. Старомодные перекидные часы отщелкали одиннадцать вечера. Пора было заканчивать. Быстро поправив текст, Сынчоль перечитал его и, упаковав в папку к остальным рассылкам, настрочил электронное письмо начальнику. Подумав, он добавил просьбу сдвинуть дедлайн следующей задачи на три дня. Потом исправил на пять и, наконец, попросил неделю, каждый раз меняя форму извинения на более и более вежливую. Звуковой сигнал оповестил об отправке письма. Глубоко вздохнув и потянувшись, мужчина закрыл ноутбук и отложил его на полку журнального столика. В глаза бросилась тонкая серебряная цепочка с армейским жетоном. Сынчоль взял жетон в руку, пропустив цепь между пальцев, и снова вздохнул. Конечно же, это был жетон Чон Вону, пропавший у того еще в армейские годы — пришлось штамповать новый и прикрывать зданицу друга перед начальством. Мол, сонбэ украли ради издевки. — До сих пор, значит, — пробормотал Сынчоль, разглядывая номерной знак и снова возвращаясь мыслями к недавнему вечеру. — Блять… Сняв злополучные очки, которые ему в тот же вечер вернул Вону, и положив их вместе с жетоном на стол, он лег на диван и уставился в потолок. Потом перевернулся лицом к столику и посмотрел на мутное пятно — монитор персонального компьютера. В итоге самым удобным вариантом оказалось развернуться и уткнуться лицом в шершавую спинку дивана, зажмурившись и погрузившись в воспоминания многолетней давности, перемешанные с мыслями о недавнем происшествии. Сынчоль знал, что вечеринка в компании армейских друзей и друзей этих друзей, из которых в кругу общения остался только Вону, немного всколыхнет успешно забытые чувства, но не предполагал, что среди гостей вечера окажется Юн Джонхан. Будь прокляты очки, которые Сынчоль потерял в самом начале вечера и из-за которых едва мог узнать в людях своих знакомых. Будь проклят соджу, который еще больше размыл зрение. Будь проклято спонтанное решение утешить какого-то парня взрослой нежностью, спровоцированное глупым приступом ревности к Вону. Ревность эта нахлынула в тот момент, когда Сынчоль вспомнил, как в армейские годы его засосал треугольник, в котором он был безответно влюблен в сослуживца, безответно влюбленного в Вону. Обычно мужчина не допускал подобного деструктивного поведения и всячески давил в себе чувство ревности, заглушая его благородством, но в субботний вечер в его голове что-то щелкнуло. Сынчоль просто хотел, чтобы расстроенный воздыхатель забыл о Вону. И еще он хотел показать, что не так уж и плохо переключиться на кого-то другого. Поэтому, когда плач и проклятия сменились бормотанием, а потом и легкими приставаниями, Сынчоль просто на них ответил, решив, что у пьянчужки не было никаких серьезных намерений, а значит — можно было помочь ему забыться. И как же он пожалел об этом, когда внезапно включился свет, и, прищурившись, Сынчоль увидел перед собой Юн Джонхана — свою первую, безнадежную и очень болезненную армейскую любовь.

***

— Так это был он? — переворачивая ломтики самгёпсаля, Вону чуть не выронил щипцы. — Быть не может… — К сожалению, может. Сынчоль и Вону сидели в крохотном ресторанчике, которым заправляли две сестры-аджуммы, и распивали третью бутылку макколи. В круглой жаровне шкварчало мясо, а за соседним столиком двое белых воротничков обсуждали падение акций. На улице пара пьяных подростков отрабатывали навыки тхэквондо на автомате с боксерской грушей и никак не могли по ней попасть. Если бы не Вону с его поразительной настойчивостью и желанием выпить в последний день перед приездом жены, Сынчоль бы продолжил жить на доставках и не высовываться из дома, помимо походов в круглосутку под окнами. Но, раз уж ему посчастливилось иметь очень убедительного и до крайности настырного друга, Сынчоль решил не только встретиться с Вону, но и рассказать ему о произошедшем. Итогом был, конечно же, полный шок. — Я его даже не узнал, — колдуя над свининой, протянул Вону и зачерпнул ложкой твенджан-ччигэ. — Он же совсем забитый был. Таскался в одиночку, как будто людей сторонился. Да я его и не помнил-то особо, разве что твоё рыцарство. А вчера увидел и подумал, что приятель кого-то из ребят. — Если бы я не потерял очки, я бы узнал его сразу, а не после того, как поприжимался к нему своим стояком. Господи, какая же мерзость, — Сынчоль отчаянно пытался отключить воображение, но оно снова и снова возвращало ему поцелуй с Джонханом. — Да он же сам это начал, — отмахнулся Вону. — Ну, по крайней мере, из твоего рассказа я так понял, что ты его приобнял, а он полез целоваться. Ну и потом уже выяснилось, что это твой бывший сослуживец. Так что не бери в голову, хённим. — Не называй его бывшим. Даже в таком контексте, — поморщившись, блондин наполнил пиалу себе и другу. — На самом деле, я поражен твоей непроходимой тупостью, Вону-я… — А что? — А ничего. Сынчоль усмехнулся. Во всей этой истории, которая тянулась уже несколько лет, один из главных героев оказался слеп на оба глаза и глух на оба уха. Вону, на которого без конца пялился Джонхан, знать не знал о том, что в него влюблен щуплый сонбэ-интроверт. Конечно, он мог прикидываться незнайкой, но Сынчоль отмел эту теорию довольно быстро. И тот же самый Вону, которого Сынчоль регулярно просил помочь Джонхану то там, то сям в обмен на наряды, ни сном ни духом не помышлял о том, что его друг-хённим и сам безответно влюблен. Короче говоря, Вону можно было вручать приз за полное отсутствие интуиции. Как он еще с такой нулевой проницательностью умудрился найти себе жену — загадка. Ситуация, произошедшая на встрече сослуживцев, как будто бы подталкивала к разговору с лучшим другом, но с другой стороны — Джонхан что тогда, что сейчас не хотел бы этого. Раз он до сих пор так и не признался, значит было бы правильнее оставить его чувства в секрете. С другой же стороны, Сынчолю уже вряд ли подвернется шанс еще больше ухудшить ситуацию, а значит — почему бы не рассказать хоть что-то. И этим чем-то вполне могли бы стать чувства самого Сынчоля. — В общем, приготовься и не смей кинуться на меня с кулаками за то, что я скажу, — начал он, глотнув из пиалы сладковатую брагу. — Проблема в том, что я был в него влюблен. — В кого? — В Джонхана. — Когда? — Включи, пожалуйста, голову, — чуть ли не взвыл Сынчоль, поражаясь недогадливости Вону, который, кажется, самгёпсалем интересовался больше, чем сердечными делами. — Я почему, как ты думаешь, просил тебя помогать ему? Почему на стрельбище посылал пули собирать? Почему в столовой просил рядом садиться с ним, а не со мной? Вону поднял глаза в потолок, нахмурился и кивнул, мол: «Было дело, помню». — А что тебе помешало ему словами через рот сказать, что он тебе, ну, нравился? Сейчас любого психолога спроси — тебе все скажут, что чувства и проблемы надо обсуждать, а не замалчивать. «Дураком прикидывается, а сам сечет», — Сынчоль закатил глаза, отправив в рот кусок мяса. Он понятия не имел, что ответить на этот вполне закономерный вопрос. Рассказывать правду о том, как ему отказали, не хотелось. Воспоминания это были не из приятных.

***

Сынчоль тогда знатно сглупил, решив, что «официально» влезть в любовный треугольник будет хорошей затеей. Но заткнуть свое сердце, орущее: «Признайся! Давай! Вперед!» было сложнее, чем остановить грудью самосвал. Как раз-таки Сынчоль лучше всего понимал важность проговаривания чувств вслух, но в этот раз ему и правда следовало помолчать. Не прошло и полгода с начала службы, как случилось происшествие, положившее начало всей этой любовной истории. Дежурив в лазарете и помогая с сортировкой лекарств, Сынчоль вдруг услышал приближающиеся шаги по коридору — солдатские ботинки ступали громко и тяжело. Через несколько секунд в дверь лазарета постучали, судя по звуку, ногой. Медбрат открыл дверь, и в нее ввалился крепкий высокий парень, держа на руках человека, перемазанного кровью. — Чон Вону, третий пехотный, — отрапортовал парень, вытирая пот над верхней губой о плечо. — Здравствуйте, Чон Вону. Командный голос вырабатывайте, пожалуйста, в казармах, — спокойно ответил медбрат и указал на койку. — Снова избиение? — Так точно, — Вону уложил пострадавшего на койку и сделал несколько шагов назад. Ошарашенно глядя то на избитого юношу, то на принесшего его парня, Сынчоль не знал, куда себя деть. Он решил, что будет правильнее не глазеть на залитое кровью лицо, над которым уже склонился медбрат, и остановил взгляд на вошедшем. Чон Вону даже на первый взгляд был очень красивым парнем. Высокий, мускулистый, с выраженными уголками губ и четкой линией челюсти. Даже с армейской стрижкой «под ноль» он выглядел так, словно айдол, приехавший в часть, чтобы дать концерт. Если бы не форма и приветствие, Сынчоль бы так и подумал. Единственное, что портило весь вид — озлобленное выражение лица, подтек на губе и слегка кровоточащие костяшки пальцев. — На вот, возьми, — недолго думая, Сынчоль протянул Вону бинты, которые держал в руке на момент неожиданного «вторжения» в медпункт. Тот, кажется, только что заметил присутствие третьего человека. — Хённим! — поклонившись, Вону обеими руками принял бинты и тут же расслабил физиономию. — Меня зовут Чон Вону, меня перевели сюда недавно. Позаботьтесь обо мне! — Какого ты года? — усмехнувшись, спросил Сынчоль. — Девяносто шестого. — Я девяносто пятого. Почти ровесники, так что давай не будем играть в иерархию. Приятно познакомиться, — «хённим» отмахнулся от формальностей и улыбнулся. — Я очень рад узнать вас лично, сержант. — Давай на ты. И расскажи, пожалуйста, что произошло с этим парнем. Эта история, в которой Джонхан стал жертвой жестокости со стороны сонбэ, повлекла за собой копну событий, из которых победителем вышел только Вону — он нашел себе лучшего друга и не попал в клубок незавершенных гештальтов и деструктивных чувств. Остальные два героя этой пьесы остались у разбитого корыта. И первым пострадавшим стал Сынчоль.

***

— Да ладно, забей, хённим. Что было — то прошло, не буду тебя мучить вопросами. А то еще сильнее жалеть начнешь, — Вону, пусть и был человеком недогадливым, но отнюдь не дураком. — Если ты не хочешь, чтобы Джонхён… — Джонхан. — …Джонхан думал тебе плохо, просто попроси прощения. Он же есть у нас в чате, раз узнал о том, что я собираю гостей. Только вот имени такого я не припомню. Вместо ответа Сынчоль зашел в KakaoTalk и показал Вону экран, на котором была открыта вкладка с общим армейским чатом. Последним сообщением было «А кто это?» от Ким Хёнсока, а чуть выше — уведомление. Пользователь YJh покинул групповой чат. — Так вот кто это был. Кажется, он ни разу не писал туда. И все равно — у тебя есть контакты. Почему бы не написать и не извиниться? — задумчиво спросил Вону и позвал управляющую, чтобы та принесла еще макколи. — Он меня не узнал. Может, потому что пьян был, а может и правда не помнит, — усмешка против воли скривила губы Сынчоля. — Пусть так оно и остается. Нечего прошлое ворошить. Подошла хозяйка ресторанчика с бутылкой макколи. Вону разлил брагу по пиалам, друзья выпили. С минуту они сидели молча. Сынчоль пустым взглядом смотрел на тлеющие угли сквозь отверстия остывающей жаровни, а Вону смотрел на него. В его взгляде, обычно слегка игривом, теперь читалась серьезность. Как следует изучив глазами друга, Вону вздохнул и сказал: — Я уже видел это выражение лица, хён. Может быть, тогда я еще не очень хорошо тебя знал, но я прекрасно его запомнил. Не знаю, что с тобой тогда случилось и был ли в этом виноват Юн Джонхан, но тогда ты стал пахать, как ломовая лошадь, и довел себя до лазарета. Нет, все-таки иногда Вону выдавал неслыханную проницательность — аккурат в самые неудобные моменты. — В этот раз так не будет, — попытался отмахнуться Сынчоль, не горя желанием доказывать, что друг был не прав, когда тот, наоборот, попал в яблочко. — Я давно перерос эти чувства, просто мне неприятно, что так получилось. Я поступил как полный козел по отношению к Джонхану и повел себя крайне безответственно. — Ты хорошо спишь? У тебя глаза красные. — Вону, я… — Хён, если тебя это так беспокоит… — Вону. — Ладно, прости. — Я пойду. Передавай привет Миён и дочуркам и скажи, что Чоль-оппа скоро заедет в гости. Сынчоль подошел к прилавку ресторанчика, расчитался картой с аджуммой (а может быть, ее сестрой) и, коротко попрощавшись с другом, вышел. Прохладный осенний ветер лизнул щеки и запутался в платиновых волосах, силясь взъерошить их как можно яростнее. В ноябре шарф бы не помешал, как и шапка, закрывающая уши и лоб, но сегодня Сынчоль не планировал прогулку, когда выходил на улицу. А сейчас домой идти расхотелось от слова совсем. Вону оказался прав, когда припомнил эпизод из прошлого. Сынчоль не был человеком, чьи нервы легко расшатать, но у каждого найдется слабое место. Как выяснилось, Юн Джонхан как был его криптонитом, так и остался, потому что иначе объяснить гадкое чувство сожаления, моментально разросшееся колючим кустом прямо в груди, было невозможно. Это сожаление Сынчоль пообещал себе похоронить вместе с влюбленностью, но события недельной давности перевернули все вверх дном и раскопали глубоко зарытые чувства. Ноги привели мужчину к Ханган. Почти полтора километра водной глади и яростные порывы ветра — вечные спутники пешеходов, которые переходят с одной стороны на другую. В такую погоду уши начинают болеть через минуту. Еще через минуту терпеть это становится невозможно. А впереди еще десять ходьбы. Десять через реку и, скорее всего, много часов по городу и до дома. В другой раз Сынчоль бы поберег себя и ни за что не допустил бы воспаления легких из-за слишком легкой одежды. Но сейчас изнуряющая ходьба — это единственное, что мог и хотел с собой сделать. Закрыв уши руками, Сынчоль стоически продолжил путь по мосту, не переставая думать о том, что в жизни снова образовалась увесистая проблема. Никакое из возможных решений не могло быть им принято, кроме одного — переждать бурю, которая смутила душу, и продолжить жить. Только вот, как продолжать жить, зная, что ты навредил человеку, для которого так старался стать ангелом-хранителем? Он повел себя чертовски безответственно. Сынчоль ненавидел вести себя безответственно.