Глава 1. Тёмный лес

      Боль наполняет всё тело – от кончиков пальцев до позвоночника, и от едва раскрывающихся лёгких до гудящей головы. Хосок с трудом заставляет себя разлепить глаза, пытаясь понять, что случилось. Он отчего-то не помнит, где находится, с трудом представляет, как в этом месте оказался, и совершенно не может понять, почему в нём всё-таки настолько больно.       Зрение оказывается размытым, но постепенно окружающий мир всё-таки обретает чёткость, пускай от малейшего движения и теряет очертания снова и снова, вызывая тошноту и желание скорее зажмуриться. Зелёная муть вокруг оказывается ветвями багульника, который Чон узнаёт скорее по отчётливому дурманящему запаху, чем по виду. Где-то вдалеке впереди виднеются до противного оранжевые стволы сосен и клочки пасмурного неба.       Чон осторожно поднимает руку и, несмотря на разрывающую боль, опирается рядом с собственным лицом, сосредотачивая все силы на попытке сесть. Поднять себя в сколько-нибудь ровное положение удаётся не с первой попытки, но на удивление дышать становится легче и головокружение немного унимается, когда мужчина приваливается спиной к оказавшемуся неподалёку склону.       Овраг.       Осознание вползает в голову медленно, вязко, и мысли от него путаются только сильнее, сбиваясь в тяжёлые комья. Хосок сидит в овраге. До этого он, должно быть, свалился сюда, лишь каким-то чудом не свернув себе шею: высота склона над головой ощущается немаленькой. Наверное, стоит поблагодарить богов – хоть каких-нибудь – за то, что не переломал себе все кости, но Чон только смотрит в пустоту леса и пытается собрать собственное сознание по кусочкам.       Мысли по-прежнему вязнут.       Он, к счастью, помнит своё имя – уже одно это кажется неплохим исходом, если отбросить, что на том заканчиваются все факты, которые Чон может с уверенностью назвать. Остальные части его жизни кажутся странными, будто кем-то придуманными или просто вырванными из слишком живого сна.       Пошарив ладонью по земле рядом с собой, мужчина вдруг нащупывает нечто странное. Гладкий металл приятно холодит кожу, и на секунду Хосок забывается от ощущения, которое так хорошо помогает бороться с болью – та будто утекает сквозь кончики пальцев в предмет, который он сжимает в руке.       Наконец, почувствовав себя чуть лучше, Чон поднимает руку и вглядывается в свою неожиданную находку – тонкое металлическое кольцо с тремя ключами и странным белым прямоугольником. Между ключами свисают две цепочки. Одна – с парой небольших, исходящих слабым теплом ромбовидных кристаллов: тёмно-синим, похожим на затейливо огранённый звёздчатый сапфир, и мутно-серебристым, словно наполненным сияющей металлической пылью. Другая – с пустой стекляшкой, такой же холодной, как и сами ключи.       Почему-то Хосок совершенно не удивляется виду этих предметов, пускай нечто внутри и подсказывает, что во всём мире не сыщется двери, которую можно было бы открыть такими ключами. Чон просто знает, что это его вещь.       Потому что он – бистмастер.       Мысль вспыхивает в его сознании, и на мгновение мужчина теряется – но всего на мгновение. После Хосок кивает самому себе и жмурится, вглядываясь в глубины собственной памяти в поисках подтверждения этому новому-старому знанию. Конечно, это правда. Он скитается по городкам и ищет того, кому должен помочь.       «Скитается последний десяток лет», – услужливо подсказывает память. Подкидывает и фрагменты, осколки воспоминаний о каменных стенах, деревянных домишках, о людях и нелюдях, о пергаменте книг и запахе свечного воска, о бесконечно тянущем чувстве поиска. Чон с трудом может разобрать, насколько эти воспоминания реальны: на них будто наслаивается что-то ещё, чего он не может понять. Что-то далёкое, нездешнее, едва реальное – душно пахнущее ливнями, ощущающееся на языке вкусом ромашки с мятой и жгущее пальцы серебром.       Мужчина вздыхает, встряхивает головой и, разлепив глаза, медленно начинает подниматься с земли. Даже если он сошёл с ума, ударившись головой, и теперь выдумывает себе всякие небылицы, стоит двигаться и поискать хоть какой-то ночлег. К ночи, судя по тяжелеющим тучам, соберётся дождь, и мокнуть под ним после всего абсолютно не улыбается.       Знание, по-прежнему неуверенное и словно немного онемевшее, напоминает, что над оврагом проходит дорога, ведущая в небольшой городишко. Дéвер. В предместьях Девера ныне стоит его дом. Но Хосок, подняв голову и оглядев крутой склон, оставляет мысль забраться наверх: он вряд ли смог бы преодолеть такой подъём, да будучи в лучшем своём состоянии, не то что теперь.       Поэтому всё, что остаётся – блуждать по низине в надежде наткнуться или на более подходящую тропу, или на чьё-нибудь жилище. В возможности последнего, правда, Чон изрядно сомневается: мало кто решит жить в овраге под городом, вместо того чтобы перебраться внутрь безопасных стен.       «Особенно со здешними-то ночами», – заканчивает мысль сознание, но мужчина не до конца понимает, что именно имеет в виду. Ещё не может вспомнить.       Пройдя по низине оврага около часа, Хосок выходит на ровную, но покрытую более густым лесом местность. Внутреннее чувство направления уже подсказывает, что он потерялся окончательно, не в силах определить, в какой стороне остался город. Отбросив надежду выбраться в знакомые места, мужчина решает просто идти вперёд, пока не наткнётся хоть на что-то, что поможет сориентироваться. Не самое разумное решение, но всё лучше, чем стоять на месте.       К тому времени, как начинает вечереть, Чон едва не валится с ног. Всё тело, особенно спина и ноги, горят от стянувшейся в тугие узлы боли, и приходится делать передышки спустя каждые насколько минут, прежде чем продолжить идти. Но Хосок всё же отказывается просто сдаться и ночевать под кустами.       В груди до странного усиливается тянущее чувство.       В сумерках лес вокруг будто меняется. Чон уверяет себя, что всё дело в угасающем свете и его собственной усталости – никак не в том, что там, куда он забрался, кроны деревьев выглядят гуще, а трава под ногами, не смотря скорый конец лета, – ярче. Это было бы уж слишком странно.       На лес уже ложится полумрак, когда Хосок поражённо застывает, наткнувшись на то, на что уже перестал надеяться. Прямо посреди леса, сжавшись между толстыми стволами деревьев, стоит дом. Настоящий и, судя по дыму из трубы, вполне жилой.       Низенькая, приземистая хижина с замшелой крышей и стенами, сплошь обвитыми плющом, выглядит столь же невероятно, сколь отчего-то уместно в этой чащобе. Ветви растущего рядом дуба стучатся в маленькие окна, несмотря на всю видимую убогость дома, закрытые мутным зелёным стеклом. Корни словно расступаются вокруг крыльца, кусты клюквы жмутся к самым стенам, а под скатом крыши теснятся несколько ласточкиных гнёзд. Будто дом вырос в этом месте так же, как росли в нём веками деревья.       Чон, взойдя на низкое крыльцо, успевает только занести руку, чтобы постучаться, когда дверь перед ним распахивается. На пороге, против всех ожиданий, стоит высокий широкоплечий мужчина лет двадцати пяти, мало похожий на того, кто мог бы жить в подобном месте. В таких домишках на отшибе по всем законам мироздания должны обитать разве что юные ведьмы да умудрённые годами старушки-провидицы.       Но не Хосоку судить. Он только опускает руку, находя ладонью перила, к которым устало приваливается, и вглядывается в лицо незнакомца, прежде чем произнести хоть слово. У того в тёмных глазах плещется очевидная тревога, а немного опустив взгляд, Чон замечает отблеск короткого клинка в руке мужчины.       В воздухе явно сгущается напряжение.       – Приветствую? – наконец первым заговаривает хозяин дома, и в его голосе одновременно слышатся растерянность и недоверие. Он явно не ждал гостей столь поздно – впрочем, это и не удивительно для того, кто живёт посреди дикого леса.       – Здравствуй, да, – чуть неловко отзывается Чон и натягивает на лицо усталую полуулыбку, стараясь показаться настолько безобидным, насколько вообще возможно. В его нынешнем состоянии это не составляет большого труда. – Я… потерялся тут немного. Ты не пустишь переночевать?       – Потерялся? – мужчина хмурится и с сомнением оглядывает Хосока с ног до головы, продолжая одной рукой придерживать дверь, а другой – сжимать рукоять кинжала, который, похоже, готов в любой момент пустить в ход, если только придётся. – Здесь обычно не ходят люди. Как ты мог потеряться?       – Ну, я потерялся не совсем здесь, – Чон слабо усмехается и, тряхнув головой, тут же жалеет об этом: в ушах поднимается звон, а зрение на мгновение мутится, вынуждая его примолкнуть и зажмуриться. – Я упал в овраг, что у дороги в Девер, и, похоже, приложился головой, так что плоховато понимаю, где именно «здесь» оказался.       Хозяин хижины на мгновение задумывается, но затем качает головой и отстраняется, намереваясь закрыть дверь. Хосок не может сказать: не верит ли он или просто не находит достаточно поводов, чтобы всё-таки приютить странного путника под своей крышей; но то и не имеет особого значения. Чон не может упустить этот шанс. Чувствует, что, возможно, сдохнет этой ночью, если упустит.       – Подожди! – отчаянно просит Хосок, подавшись вперёд и вцепившись пальцами в дверной косяк, чтобы не позволить мужчине закрыть дверь до конца. Он готов умолять, лишь бы не остаться теперь на улице. – Прошу, подожди. Впусти меня переночевать. Я клянусь, я не причиню тебе никаких неудобств, мне всего-то нужна крыша над головой. Скоро начнётся дождь, я не хочу ещё и мокнуть и мёрзнуть после целого дня на ногах. Я уйду утром, как только солнце встанет, обещаю, пожалуйста.       На мгновение Чон застывает, кожей ощутив всё нежелание незнакомца впускать его. Напряжение в воздухе густеет до предела и ощущается царапающим горло при вдохе холодом. Тугой комок предчувствия в подреберье тоже вдруг затягивается, почти заставляя задохнуться, и Хосок уже убирает руку от двери, когда та вдруг распахивается. Мужчина по другую сторону порога тяжело вздыхает, но отступает с прохода и убирает кинжал в едва заметные ножны у пояса.       Чон неловко вваливается в дом и опирается плечом на стену, пока незнакомец запирает за его спиной дверь: его ещё мелко потряхивает от пронзительной, невесть откуда взявшейся боли. В просторном помещении у дальней стены горит камин, заполняя пространство теплом, и оказывается намного светлее, чем Хосок мог подумать: по стенам развешаны небольшие лампады, от которых исходит ровный золотистый свет.       Это место – уж точно лучшее, на что он мог рассчитывать после столь неудачного дня.       – Ужина у меня тебе не найдётся, – предупреждает мужчина, проходя вглубь комнаты, и, оглядевшись, будто в поисках чего-то, в конце концов указывает на два широких вещевых сундука, составленных один к одному у стены и прикрытых толстым покрывалом. – Места получше тоже.       – Я готов уснуть хоть на полу, главное, что под крышей, – признаётся Чон, качая головой на этот раз медленно и осторожно, а затем послушно направляется к сундукам, присаживаясь на один и устало вытягивая перед собой ноги.       Совсем немного времени спустя он уже засыпает, свернувшись на своём жёстком ложе и стараясь забыть о налившей всё тело боли. Хозяин дома сидит за столом у окна, вырезая что-то из дерева – похоже, оторвавшись от давно начатого занятия только для того, чтобы разобраться со своим незваным гостем. Хосок вслушивается в мерный звук, с которым его нож скользит по заготовке, и, чувствуя, как постепенно подступает дрёма, наконец позволяет себе забыться окончательно.       Зыбкий ещё сон вдруг прерывается, когда воздух взрезает резкий высокий звук – нечто между воем и надрывным криком. Свет во всей комнате вмиг гаснет, будто повинуясь мановению незримой руки, и Чон замирает, ощущая первобытный ужас, что пробирает насквозь до самых костей. Широко распахнутыми глазами вперившись в пустоту, он не может даже двинуться – только лежит и слушает, слушает, слушает раскалывающий ночную тишину вопль.       Звук обрывается так же резко, как появился, и вскоре над столом, за которым сидел хозяин дома, снова разгорается свеча. После Хосок наблюдает за тем, как мужчина поджигает от неё лампады на стенах – с таким спокойствием, будто ничего не произошло вовсе – но не решается ни о чём его спрашивать.       Кажется, это именно то, о чём твердило его собственное сознание ещё днём. Просто опасности местной ночи. Или, может, и вовсе кошмар, приснившийся измотанному разуму.       Несколькими минутами позже вновь задремавший Чон вздрагивает, ощущая, как нечто тяжёлое наваливается на него сверху. Он с трудом продирает глаза, вскидывая руку лишь для того, чтобы наткнуться пальцами на мягкость одеяла, небрежно брошенного на него сверху. Как вдруг похолодало в комнате, Хосок понимает только выбравшись из-под него мгновение спустя.       – Завернись, зазябнешь, – коротко указывает незнакомец, прежде чем вернуться на своё место, притушив свет и вновь взявшись за резьбу.       Чон несколько секунд сверлит взглядом его спину, а после тихо вздыхает и послушно укрывается, избегая пробирающихся напрямик под рубаху тонких пальцев прохлады. Мгновенно становится теплее и немного уютнее, а сон на этот раз приходит как-то совсем незаметно. Больше ничто не тревожит его в эту ночь: ни стук ветвей в окна, ни шаги хозяина, ушедшего спать несколькими часами позже, ни новые странные шумы снаружи.