Часть 27

После ссоры с Аней Алена была на взводе. Ей много раз приходилось выслушивать о себе, что она плохо справляется с материнством, но от лучшей подруги это было куда обиднее, чем от какой-нибудь левой мамаши или тренера. И Лева, как назло, вел себя отвратительно, как будто хотел окончательно раздавить ее эго. За те несколько метров, которые они прошли от катка до машины, он успел искупаться в снегу с головой. Конечно же, она тысячу и один раз попросила его этого не делать, не сходить с почищенной дорожки, не пинать сугробы, не зачерпывать снег руками, чтобы он не собирался в рукавах… — Ты сейчас пешком домой пойдешь! — угрожала она, — После тебя в машине будет лужа! Сергей вышел раньше, чтобы прогреть машину и ждал их возле нее, докуривая айкос. Алена поморщилась, эта его дебильная привычка страшно ее бесила. Лучше бы он курил обычные сигареты — как раньше, они хотя бы не пахли помесью бульдога с бомжом и носорогом. Внешнему виду сына он не обрадовался. Сергей нахмурился, оглядывая Леву с ног до головы. Шапка съехала набок, варежки были облеплены снегом, штаны снизу мокрые насквозь. — Я его такого в машину не посажу, — сказал он автоматически, потом покосился на Алену и уже тише добавил: — Ален, ну серьёзно. Он же весь мокрый. — Прекрасно! — сказала она, направляясь к своему месту на переднем сидении, — Пусть идет пешком! У Левы округлились глаза: — В смысле? Она открыла дверцу, игнорируя его возмущение. — Ма-ам! — растерянно позвал сын. Эти ноющие интонации в голосе окончательно вывели ее из себя. Это происходило уже не в первый раз: он косячил, она срывалась, внезапно находился какой-нибудь свидетель, как вот Сергей сейчас, сын начинал истерить, и в итоге, конечно, она снова выглядела плохой матерью. Истеричкой. Получалось, воспитываешь — плохо, не воспитываешь — тоже плохо… — Я предупреждала тебя, — начинает она, постепенно повышая интонацию, совсем как ее мать, с полушепота до самых высоких децибел — Я говорила! Тебе восемь лет уже будет! Восемь! Ведешь себя хуже трехлетки, мне все время стыдно за тебя! Конечно, как я тебя оставлю, я же за тебя отвечаю! — Алена кинула свою сумку в салон, достала из нее только ключи, телефон и карточку, а потом с силой хлопнула дверью, с явным удовольствием отметив, как исказилось лицо Сергея. Машина была его слабым местом — это уж она знала наверняка. Лева переводил взгляд с нее на отца и обратно, губы у него дрожали, в глазах блестели слезинки. «Ни дать, ни взять — мученик!» — она снова почувствовала, как начинает закипать. Дернула сына за руку: — Давай, шевелись, до дома топать целый час! А тот взял и инстинктивно вцепился в Сергея. Ее как будто ошпарило кипятком, коротко, хлестко, больно. Она выпустила руку сына и на мгновение замерла. Все изменилось. Все. — Ален, ну что ты, в самом деле, — промямлил старший из них, притягивая Леву к себе и начиная отряхивать его от снега, — Я просто хотел почистить его… Может, закинуть штаны и куртку в багажник, в машине же тепло, пусть без них сидит… — Да, мам, я вытряхнусь… — заныл сын, — Я вытряхнусь, мам… — Вытряхивай. Закидывай. Опять за тебя все другие делают, как обычно, накосячил, разгребайте, уважаемые родители! — Ален, сядь уже в машину. Ты конкретно перегибаешь. Это просто снег, он ребенок… — Я перегибаю? Я? Ты с нами и месяца не живешь, а я каждый день как проклятая, вся жизнь вокруг него вертится! И да, я плохая мать! Все вокруг уже сообщили! — Да кто, блять, сказал, что ты плохая мать? Ни слова об этом не было! Лева, давай, куртку снимай, живо, — Сергей засуетился вокруг ребенка, стащил с него куртку, начал расстегивать теплый комбинезон. — Останешься, значит, с чужим дядей? — едко поинтересовалась она у сына. Розанов дернулся, как от удара током. Молнию заклинило, он истерически задергал ее, пытаясь расстегнуть до конца. — Он мне не чужой, — Лева поджал губы и еще крепче вцепился в отца. Тот подхватил его на руки, стащил штаны вместе с зимними сапожками и посадил в машину, сразу захлопнув дверь. — Ты охренела, Ален? — голос у Сергея дрожал от ярости. У Алены же все внутри комком свернулось от его тона. Она почувствовала, что переступила какую-то невидимую черту. Слова застряли в горле. — Домой поехали, — не дождавшись ответа, бросил ей мужчина. Конечно, ее так и подмывало гордо развернуться и пойти пешком. Но это был бы совсем уж детский сад. — Ты пристегнулся, малыш? — спросил Сергей, повернувшись к заднему сидению, перед тем, как тронуться с места. Ехали молча. Лева притих, нутром чуя повисшее между взрослыми напряжение. Его беспокойную натуру выдавали только ноги, которые без устали молотили по спинке кресла отца. Тот делал вид, что очень занят дорогой. Алена сидела на пассажирском кресле, отвернув голову к окну и беззвучно плакала. Она чувствовала себя кругом виноватой: накричала на подругу, накричала на ребенка, обидела Сергея… Перед глазами так и стояла эта картина: Лева испуганно смотрит на нее и хватает за руку отца, ища в нем защиты. Вечером в доме стоял привычный шум. Лева хохотал и топал, носясь по всей квартире, и требуя у отца поиграть с ним то в догонялки, то в машинки, то умоляя его собрать огромную железную дорогу, которая валялась в кладовке среди неразобранных еще коробок с игрушками. — Я не буду ее сейчас искать, — доносился из гостиной раскатистый голос мужчины, — Там всю кладовку придется вверх дном перевернуть! — До-ро-га! — скандировал сын, как на митинге, — До-ро-га! — Ты плесень доставучая! — ругался на него Сергей, — Гриб паразитический! Еще раз я услышу это слово и отправишься спать! Лева только смеялся в ответ. Алена сидела в своей спальне и ощущала себя совершенно лишней в этой квартире. Было странно ни разу за целый вечер не услышать от сына его коронное истерическое «Ма-ам!», не отвечать отказом на его бесконечные мольбы поиграть с ним… Ей вдруг стало понятнее, почему мама так не любила, когда рядом появлялся отец. Она же всячески препятствовала их встречам, Алена не раз слышала, что родители ссорились на эту тему по телефону. «Я ее неделю потом в чувства привести не могу!» — кричала мать, — «А у нее режим, тренировки! Ты бы хоть раз приехал на каток, посмотрел, как отвратительно себя ведет твоя дочь!». Но папу ее тренировки не интересовали. В его редкие приезды он водил ее по паркам аттракционов, кормил едой, которую мама называла «гадость», заваливал игрушками и красивой одеждой, обещал, что вот-вот достроит дом и она сможет приезжать к нему ненадолго — на каникулы, например. Алена возвращалась к матери окрыленная, и сколько раз она в запале кричала ей, что папа лучше, что он добрый и хороший, и что она просто мечтает жить с ним? И ведь она действительно так думала, и вплоть до сегодняшнего дня ей ни разу не было стыдно за себя. Папа обещал ей маленькую розовую комнату в своем доме. Говорил, что она будет готова к лету, а потом — что будет уже к сентябрю, а потом — к Новому году. Через два или три года он просто перестал вспоминать и о доме, и о комнате, да и приезжать почти перестал. А виновата все равно была мама. Ближе к десяти вечера топот прекратился. Доносились только глухие визги и плеск воды из ванной комнаты — Лева купался. В кухне-гостиной рокотал закипающий чайник, Сергей стучал ножом и шуршал какими-то пакетами. Алена лежала на кровати ничком, свесив ноги с наполовину спущенными джинсами вниз. Она ждала, что кто-нибудь из них двоих вспомнит о ней. Что Лева расскандалится, требуя, чтобы его укладывала мама. Что Розанов заглянет, чтобы поговорить или, что более вероятно, поругаться. В дверь осторожно постучали. — Ты хоть поела бы, — сказал Сергей, — Мы с Левой случайно все сожрали, что со вчера оставалось, но я тебе бутерброды сделал. Или хочешь, доставку закажу. К горлу неожиданно подступил ком. Ей снова захотелось разрыдаться. Алена судорожно глотала слюну, стараясь подавить эмоции в зародыше. Целую тысячу лет, кажется, никого в этом мире не волновало, голодна ли она. — Ален? — не дождавшись ответа, мужчина заглянул в комнату. Девушка тут же подскочила с кровати, как ошпаренная, натягивая на себя джинсы. — Ты больной?! — возмутилась она, — Я не одета! — Есть будешь? — еще раз спросил он, пряча улыбку, — Или как? — Заботливый нашелся… — буркнула она. — Чужой мужик, а такой заботливый, — съязвил Сергей, — Идиот, видимо. Алена стыдливо потупила глаза. Извинения, которые она так тщательно обдумывала в голове, пока плакала по дороге домой, сейчас застряли в горле. — Ладно, — выдержав драматическую паузу, сказал он, — Ты поешь все-таки. Она жевала хлеб с колбасой, запивала чаем, в который бухнула целых четыре ложки сахара, и слушала, как Сергей в детской читает Леве про Муми-троллей. Наконец, ночник в комнате сына погас, голос отца затих… — Спит? — с упавшим сердцем спросила она у вышедшего в коридор мужчины. — Отказывается, — сказал тот, — Говорит, мама так его и не поцеловала. — Милый, мой нежный малыш, — шептала она, целуя непослушные волосы сына, — С тобой так трудно, но я так тебя люблю! — Обнимашки! — радостно объявил тот, — Все-все обнимашки! Глазом она не успела моргнуть, как уже обнималась с обоими сразу — и с Левой, и с Сергеем. Его рука легла ей на спину — так ненавязчиво, будто случайно. Она поколебалась немного, и тоже его обняла.