Часть 1

      Многим же неловко делать что-то, когда за ними наблюдают.       Особенно, когда людям нужно поговорить.       Не оставляет странное ощущение общности мыслей, та несомненная уверенность в том, что вы знаете: вы оба думаете об одном и том же. О том человеке, что стоит перед вами, притворяясь, будто ему всё равно. В редких случаях – не притворяясь.       Он не мог притворяться.       Он был режиссёром, точнее, назывался режиссёром, но все видели просто бледного насквозь человека с пустыми глазами. Верхние веки нависали над ними, нижние же сохраняли улыбающийся изгиб – как и тонкие губы, будто их зажали снизу. Вечная улыбка – самая пугающая вещь. Как и вообще что-то застывшее, вроде двух мальчиков, взявшихся за руки.       Улыбка для камеры рождена быть картонной, ненастоящей. Такое свидетельство требует или красоты, или искренности, чего-то одного. Все трое, несомненно, предпочли красоту.       В контраст их призрачному гостю, оба больше напоминали цветочки. Обернутые в длинные бархатные сюртуки, с заткнутой за воротник белой розой, с ненатурально блестящими волосами, мальчики были чем-то вроде следа жизни в этой комнате. Разумеется, вроде.       Как могла теплиться жизнь в мертвецки выдрессированных юных аристократах?       Они провели здесь всю сознательную жизнь – то есть начиная с пяти лет. Вьюжный вечер декабря стал чертой между частями их существования.       Они были на самом деле откровенно неудавшейся комбинацией – кудрявая пухлая златовласка и жердеподобный принц, похожий на помолодевшего старца.       Они противопоставляли друг другу свою яркость и, соответственно, блеклость.       Режиссёра с того вечера они могли называть дядя Эдмунд – или просто Эдмунд, или библиотекарь, или благодетель, или режиссёр, или коллекционер. Значение последнего слова было неясно никому.       Коллекционировать могли что угодно, особенно если речь шла о таких людях, как дядя Эдмунд.       – Фильмы, – низким, успокаивающим голосом говорил он.       Первым задал вопрос златовласка – Карл. Но, похоже, ответ никому не понравился.       – Книги, – удивительным образом не меняя голоса, отозвался Эдмунд, когда о том же осведомился «принц» Филипп.       Третьего шанса, каким он бы устроил обоих, дано не было.       – Дети, – с угрожающим спокойствием протянул Эдмунд, – я не советую вам путать воспоминания. – под озадаченным взглядом обоих он пояснил: – И понимание. – и рассмеялся собственному непонятному объяснению.       Смех, как и всё его существо, был странно ленивым, будто Эдмунд выталкивал его из себя, не желая делать вообще ничего. Ни говорить, ни смеяться, ни поворачиваться к мальчикам. Но через силу высвобождал из горла слова, из лёгких – протяжный смех, из мутного запаса сил – движения, заторможенные, как у сломанной механической куклы.       Могло бы показаться, что он коллекционирует кукол. Кукольник и его две маленькие новые куклы. Предыдущих больше никто не видел.       – Возьмитесь за руки, – последовало ненужное напоминание.       Двое его кукол и так сжимали друг другу ладошки так, что костяшки обоих уже приобрели фарфорово-белый оттенок. Увы, красиво – это не так. Лёгкое прикосновение, которое не дарит ни капли спокойствия, ни капли ощущения любви.       Камера, оклеенная винтажными, тронутыми рыжиной плакатами, казалась маленькой темницей. И её не обошла та печать жуткого, лежавшая на всём существе Эдмунда. И она казалась прибежищем тех потусторонних существ, что, очевидно, обитали здесь, заснятые на смазанных обрывках фотопленок.       Полупрозрачные старые ленты валялись везде, вились мотками по полу, шуршали и хрустели – тяжело было ступить хоть шаг, чтобы не наступить на них. Ещё нечёткие, оборванные зарисовки кого-то, давно замеченного на улице висели на стенах. И двойной корявый портрет – так, двое силуэтов мальчиков.       Златовласка и Принц их прекрасно знали. Они ведь были этими двумя мальчиками.       – Улыбнитесь, – уже раздражённее приказал Эдмунд. Мальчики забыли о необходимой красоте.       Губы послушно растягиваются в улыбку. Карл всегда выглядит таким наивным, очевидно, весёлым отчего-то. Сейчас это, конечно же, к лучшему. С несвойственным ученику светлым личиком он похож на девочку. Да, это тоже требуется для съёмок.       Только Филипп чувствует, как дрожат руки его импровизированной принцесски. В оригинале-то так быть не должно.       С лёгким щелчком начинается съёмка. Эдмунд даже не кивает, просто закрывает выпуклые глаза, молча шевелит губами, и сквозь тишину прорезается детский голос.       – Моя маленькая принцесса.       Голос принадлежит Филиппу; мальчик старается игнорировать их общую беззащитность, но нужды в этом нет. Карл всегда будет выглядеть юным, какой бы смысл ни видел его брат в этих пяти словах. Маленький. Тот, кому отведена роль принца, превознесён, он теперь большой. Покровительствующий.       Тонкопалая, совсем не мужская рука медленно ложится на талию, очерченную сюртуком. Взрослый, независимый жест, совсем не свойственный ребёнку. Так, прихоть сценария, ради которой даже позабыли о том, что ни Карл, ни Филипп о таком и думать не должны были. Конечно, Принц уже видел это у воспитателей. На его глазах творили вещи и похуже.       Он просто предпочел промолчать об этом перед дядей Эдмундом, который, скорее всего, сам бы научил его ещё многому, и многому. Сейчас требуется всего лишь одна сцена. А потом – всего лишь ещё одна. А потом – ещё.       И ещё, ещё, пока не дойдет до конечной сцены – смерти, и не какой-нибудь его предполагаемой смерти, а самой живой, настоящей гибели Карла. К счастью или к сожалению Златовласка не знал об этом?       – Да?       От невинного голоса брата сжимается сердце. Филипп судорожно сглатывает, припоминая слова, что все не идут на ум. Косится на Эдмунда, пытаясь прочитать по его улыбающимся губам.       – Мы ведь знаем друг друга довольно долго, не так ли? – спектакль почти повторяет его самого, Принца, мысли. Сценарий сокрытия врос в жизнь. Похоже, воспитатели не лгали Эдмунду о том, как идеально они подходят на эти две роли. Страшно осознавать.       А ответом служит весёлый смех, даже не наигранный.       – К чему такие вопросы! – Карл правда ничего не понимает. – Ах, вы, вероятно, хотите сказать что-нибудь… Что-нибудь такое, да?       Маленькие ладошки своевольно хватают старшего за щёки. Златовласка и забыл половину сценария. Его брат нервно вздрагивает, с трудом сдерживает себя, чтобы не отвернуться, не посмотреть в камеру. Лампа потрескивает на потолке, но всё каким-то чудом не гаснет.       Голос куда-то пропал, поэтому Филипп тоже кивает, уже чувствуя на себе холодный взгляд режиссёра.       – Говорите же!       Нетерпение почти бьёт по мозгу. Как там было?..       – Вы и сами знаете… Я так, лишь напоминаю.       – Хотите сказать, что любите меня?       Всем весом мальчик висит на шее у брата, так по-девичьи. И его личико в паре дюймов от лица Филиппа кажется больше принадлежащим той невесте, которую он играет. Той капризной и требующей все возможные выражения любви принцессе. Глаза – будто стекляшки, за ними не видно той боли, которую почему-то ждёт увидеть Филипп. Боль – то, что по-настоящему родное им, не эта счастливая любовь. Боль. Приглушённая, тупая, отчего её своим именем-то и не назовёшь.       – Я же и так это прекрасно знала, мой милый! – заливисто смеётся Карл. – Вы так глупы… Ах, так…       Договорить не получается – что даже немного неожиданно сейчас. Тот, от кого Филипп меньше всего ожидал выдержки вообще, стал лучшим её примером.       Заповедь фильмов, номер один, встреча первая. Не молчать, не застывать. Это-то и называется «неловкое молчание». Оно обычно смущает, если не заставляет нахмуриться. С молчанием всегда нужно что-то делать, как бы важно оно ни было.       Бережно снимая руки брата с шеи, Филипп чуть притягивает мальчика к себе. В этот раз он держит его ладони почти так, как нужно. Сам себе одобрительно кивает по-эдмундовски – в душе, конечно же. И всецело отдаётся воспоминаниям.       Безо всякого сопротивления тело мальчика прижато к нему, длинные пальцы обвили подбородок. Видно схожесть рук – отчасти выдавало бы их родственность, если бы не тень. Лампу в углу, тот луч, что она бросает, Филипп старательно закрывает собой.       Слышно, как начинается серия щелчков: приближается объектив, настраиваясь с лёгким гудением на лицах мальчиков. Больше ничем о себе коллекционер воспоминаний не свидетельствует.       – Глупость – следствие любви, – трагично произносит Филипп. Вроде бы там было так. Цитаты о любви все до единой невероятно похожи. Он не мог попасть впросак, даже если там было не так.       Карл только неслышно хихикает в ответ – видимо, тоже чувствует подвох, чувствует, что память подвела брата. Это лишь подчёркивает ненужность момента.       Щёки на мгновение почти соприкасаются: лица не настолько вровень друг с другом, чтобы поцелуй правда вышел именно по задумке. Всё последнее время идёт вообще не по плану.       Заповедь фильмов номер два, встреча первая. Вера других в тебя состоит из веры тебя в самого себя. Нельзя давать знать, что что-то идёт не так.       Вот это, в отличие от цитат о любви, Филипп помнит блестяще.       Длинные серебристые волосы спадают чуть вперёд, прикрывая лица обоих. Ещё и бликуют на свету – плюс в карму лампе. Луч света пронзает объектив, на мгновение отвлекая, когда Эдмунд без единого звука снова крутит ручку уже в другую сторону, отдаляя круглое стёклышко. Мгновения достаточно.       – Ты не понял, я правда люблю тебя вплоть до конца.       Заповедь фильмов номер три, встреча первая. Максимальная правдивость.       Спешка и частое паническое дыхание сминают слова, но по взволнованному лицу Карл бы всё равно догадался, о чём речь. Понял, раз улыбается.       Для старых, как и эти, фильмов вполне простительны всякого рода помехи. Да, и человеческий голос считается помехой, пожалуй, даже пострашнее иногда, чем хруст плёнки.       Здесь сцена должна подходить к концу, не так ли?       Конец, то, что так твёрдо помнит Филипп, то, на что в его памяти всегда найдётся место. Они свободны до следующей недели. Они снова будут жить так же, как и всегда, второй настоящей жизнью. До следующей сцены.       Щелчок символизирует окончание одновременно со словами Карла:       – Я всё понял.