1.

1945, Окинава.  Операция Айсберг. Дональду Биллингсли было двадцать пять лет, когда он попал в армию. Но попал — неправильное, можно сказать унизительное слово для решения, которое принималось слишком долго и мучительно. Оно встало между ним, его личной жизнью и семьей — разломало, изничтожило последнее к нему доверие, распороло душу и оставило в окопе, пыльном и изрытом снарядами вражеских артиллерийских орудий. Это решение далось ему с комом в горле, страхом в сердце и невыносимой мукой: Пойти служить, отдать жизнь за страну и за благо, или остаться дома, поддавшись трепне и продолжив поток ругани в семье. Всё покатилось кубарем, так же, как и сам Биллингсли в этой жизни: они с парнями сидели на разломанных цементных плитах японского аэродрома, покуривали остатки сигарет, найденных у японских снайперов, и думали только о том, что скоро, наверное, придётся идти дальше. В каждой из искалеченных судеб кроется причина: у Дональда Биллингсли она была. Таила в себе страшную тайну, вытаскивала жилы и умоляла остаться нераскрытой. Но любовь — не то, что получится скрыть так, как этого хотел бы Дональд — её не притушить, как окурок, о разгоряченную кожу на ладони, не вывести отбеливателем из кровавых воротников сослуживцев. Не поймать на крючок, обвинив во лжи. Он был влюблён не в женщину, и в этом скрывалась причина всех его бед. В синих глубоких глазах, стройном поджаром теле взрослого мужчины тридцати пяти лет. В чужих объятиях, приуроченных к прошедшему дню рождения, прямо перед отправлением на острова — горячие, сухие ладони, снимающие всю боль, но накладывающие её же снова. Биллингсли мечтал о смерти, и она его не находила. Ни под пулеметами, ни под артиллерийскими атаками, ни в болезненных язвах на изнывающих ногах, ведь они его не брали. — Я хотел бы, чтобы в этой японской сигарке был бы яд… — пробормотал он, рассматривая краешек окурка, — Они же додумались бы до этого, правда? Рядом с ним, развалившись, как на кровати перед дорогой куртизанкой, лежал Джеймс — собрат по несчастью, — ожидая сегодняшнюю почту, если она вообще будет. Кто-то из журналистов обещал притащить с базы мешок с письмами. — Не, хер там… — выдохнул афроамериканец, скучающе вертя в руках консервный нож, — Они лучше сами нас пристрелят, чем такую возможность отдадут каким-то там сигаретам… — Согласен. — добавил приковылявший раненый Брайан Чавез, — А есть ещё? Тот выглядел совсем бледным, даже несмотря на то, что мексиканской наружности. Нога была прострелена, но под действием обезболивающего парень почти ничего не ощущал. До всего взвода до сих пор доходило осознание того, что их командира с ними больше нет. И никогда не будет. Пуля снайпера угодила прямиком в голову, оставив огромный «выход» в затылке мужчины, и зрелище это оказалось диким настолько, что Чавеза вырвало несколько раз. Он промывал горло ещё минут сорок. Биллингсли протянул ему сигарету, подкурив следующую. Он был весь в копоти, а руки подрагивали от последней битвы: им тяжело дался этот гребанный клочок земли. Так тяжело, что Донни заплакал бы, если бы нервы позволяли. А он чувствовал, что скоро его сорвёт — и он будет рыдать, дождавшись дождя, чтобы его криков никто не слышал. — А кто новый будет…? — Брайан спросил это с какой-то стеснительной нотой, будто о новом командире говорить либо плохо, либо никак, — Не слышали? — Какой-то Луизианец, — пробормотал через сигарету Майлз, продолжая лежать под палящим солнцем, — Хер знает, главное чтоб не вёл себя, как собака… Да, это было очень важно. А ещё важнее — сплотить взвод обратно, потому что после победы, пусть маленькой, но важной, всем стало настолько гадко, что мысли вертелись лишь о смерти предыдущего капитана. Биллингсли смотрел на окурок и думал о том, что хочет со всей силы прижать его к руке; разрастить боль до такой степени, чтобы она протащила его через очередной круг ада. Но мысль эта оказалась разрушительнее, чем нужно. Он и так на войне, более податься некуда. Преисподняя разразилась перед его глазами. Ему вдруг захотелось ещё, чтобы из головы вытащили все воспоминания, которые возвращаются, когда он слышит такие слова как Луизиана, Новый Орлеан, Дом, Семья и Он. Его имя он уже не забудет, а вот образ словно вымывается из памяти, оставляя за собой только фантомные прикосновения и чуткие поцелуи в висок. — Нас перебросят обратно в лагерь. На несколько дней. — сказал Майлз негромко, почти самому себе, — Там отдохнем. Долечимся. — Познакомимся с Луизианцем. — добавил Чавез. Дональд ненавидел новые знакомства, но война — это война. Неминуемые прощания и встречи, уроки и ошибки без возможности отмотать всё обратно. Извинения здесь не затянут ран, не выудят пуль из дыр. Не залатают и не вернут ушедшую душу. Встречи и прощания. И только они. День за днём. — Я хочу, чтобы меня похоронили дома, в Техасе… — Чавез лежал в палатке с раскинутыми ногами и пытался ровно дышать, пока его одолевала очередная простуда после нескончаемого тропического дождя. — Рано помирать собрался… — проговорил Биллингсли, черкая в ежедневнике очередной набросок, на котором бравый солдат американской армии втыкает в япошку его же штык-нож. — А я говорю, хочу похороны в Техасе… И чтобы там твоя мама… — он через боль ухмыльнулся, — Была… — Иди ты, дурень. — Дональд улыбнулся, широко и открыто, — Моя мама в гостях у твоего папаши. Такие разговоры, пусть и бессмысленные, помогали расслабиться. Отвлечься хоть на йоту, освободить себя от гнета ранений, гниющей кожи и задравшего дождя. Палатку не смывало — здесь очень хороший грунт, колья в нём стоят как надо. — Подъём! — крикнул кто-то из ребят, и Биллингсли не успел понять, кому крик принадлежал. Он только вскочил, выпрямляясь, и в силу роста почти касаясь чёлкой верха палатки; блокнот остался зажатым в пальцах, а карандаш торчал на ухом, стёсанный ножом до изумительной остроты. В палатку зашли двое: сержант Айвори, проныра и прихвостень, низкий и придирчивый, и тот, кого Биллингсли никогда в жизни не хотел бы видеть. Ни здесь, ни где-то ещё. Боль тяжелым комком остановилась в середине пищевода, намекая на скорое высвобождения всего, что оставалось в желудке, а руки задрожали так сильно, что блокнот вылетел, распластавшись на растянутом под ногами брезенте. — Парни, наш новый капитан… — Айвори перемялся с ноги на ногу и выпрямился, показывая на стоящего рядом мужчину, — Он будет ждать каждого по очереди в палат… — Майкл Уинчелл, — представился новоприбывший, учтиво улыбаясь и намеренно не глядя ни на кого, кроме Айвори; взгляд избегал встреч с чужими глазами, — Да, сержант прав. Буду ждать каждого по очереди в своей палатке, нужно многое обсудить. Биллингсли отвернулся, но больше не мог сдерживаться; его накрыла ещё одна волна, которой он не смог выдержать. Он выбежал на улицу, привалился к первому попавшемуся дереву, а затем его вырвало. 1944, Новый Орлеан, Луизиана.  Канун нового года.— Это семейный праздник, Донни… Мать всегда разговаривала с ним, как с ребенком. Даже факт того, что сыну давно перевалило за двадцать, не давал миссис Биллингсли покоя: её сын — это маленький мальчик, который гонял котов по двору и воровал кукурузу с полей тётки. — Я сам так решил. — ответил парень, стоя на самом пороге, — Я не буду ждать отца, чтобы он читал мне нотации. — Будешь! — вспылив, женщина взяла его за локоть, но тот дёрнул рукой, — Донни, проводить новый год в чужой компании… — Это важно. — проговорил Биллингсли, почти стискивая зубы. Ему надоедало каждый раз сражаться с семьей, когда дело заходило за общение с кем-то, кто им не нравился. — Снова твоя эта Кристин? Скажи, ты ходишь к этой легкомысленной дурёхе? Она на каждую шею в форме прыгает! А тебе-то куда? — Да, к ней. Ему было легче согласиться с ложью, чем сказать правду. За дверью его уже ждали, но матери не стоило бы знать, кто именно пришёл. А ещё — что они идут не к Кристин и её подруге, а лишь вдвоём. В конечном счёте мать всегда сдавалась. И в этом случае было так же: она сорвано шикнула, уходя в глубь дома и исчезая в легком свете ламп. — Завтра важный день! Мы пойдём в церковь, и лучше бы тебе прийти трезвым, Дональд Биллингсли! — раздалось из комнаты, и только тогда парень смог выдохнуть. Ему не терпелось открыть дверь и впечататься с разгона в объятия, но когда он дёрнул за ручку, то не смог и пошевелиться. В отражении стекла, с другой стороны завешенного, он пытался понять, выглядит ли достаточно хорошо: волосы уложены, зачесаны на один бок, выбрит затылок. Да и сам он — гладкий, почти блестящая от волнения кожа. Рубашка сидит неплохо, но отцовское кольцо на руке удручающе давит, будто напоминая о том, что в такой ответственный день он хочет сбежать из дома. Да, хочет. Он очень хочет пропасть на сегодня. Открыв дверь, парень вытянулся и постарался не сутулиться; в таком положении его рост казался внушительнее, но он обреченно улыбнулся, выпустив весь воздух из груди, когда взгляд столкнулся с синими глазами. — Ну, привет, нарушитель традиций… — на него смотрел гладко выбритый молодой мужчина с торчащим ёжиком тёмных волос. В повседневной парадной форме, шерстяном кителе тёмно-песочного, почти земельного цвета, с аккуратно вышитыми инициалами и опознавательными нашивками КМП США. — Давай отойдем. — только и смог выдавить Биллингсли, чувствуя, как из окна на него смотрит мать. Её взгляд давил на спину так сильно, что не понять её призрачного присутствия было бы сложно. — Конечно. — понимающе кивнув, солдат прошёлся по подъездной дорожке и дождался, пока Биллингсли закроет дверь и вернётся к нему. Улица пропахла фейерверками, пылью и поднявшимся в воздух после дождя асфальтным запахом. Он врезался в ноздри навязчиво, заставляя Дональда напрягаться, вдыхая и выдыхая. Когда парень нагнал солдата, зашедшего за угол улицы, где людей не было совсем, а все окна были занавешены, то попал в крепкие, почти удушающие объятия; руки мужчины прошлись в бережном жесте по шее, а губы сомкнулись на губах лишь на долю секунды. Так, как было позволено. — Привет… — выдохнул Дональд, мыча в ворот плотной рубашки, — Как же я скучал, Майк… Майклу Уинчеллу тридцать пять, и военным он был всю свою сознательную жизнь; прошёл Гуадаканал, получив Пурпурное Сердце и теперь тренировал подрастающее поколение молодых курсантов. Они познакомились на вечере для ветеранов, куда часто ходил старший Биллингсли. В такой ситуации просто не вышло бы не столкнуться лбами, да и отец всегда лелеял, чтобы сын пошёл по стопам и записался на службу. Дональд такого не хотел. — И куда мы пойдём? — спросил Уинчелл тихо, успокаивающе зажимая в своей руке ладонь Биллингсли, трясущуюся от накатывающих чувств, — Хочешь чего-нибудь? — Я просто соскучился по тебе, вот и всё… — шёпотом ответил парень, прижимаясь к шее мужчины ртом и втягивая запах чистой одежды и горького геля для бритья, — Давай просто побудем вместе. Тот медленно дотронулся до спины Биллингсли, прижал его ближе и оставил поцелуй где-то в районе просящих губ, но не открыто — оттянул момент. На улице, пусть и ночной, заниматься подобным не стоило. — Хочешь ко мне? — мужчина прикрыл глаза и оставил несколько сантиметров между прикосновениями, — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Дональд всегда дрожал, когда нервы начинали тянуть из него силы, и каждый раз появлялось это чувство тошноты. Оно сражало его с самого детства. В новогоднюю ночь Уинчелл рассказал ему, что вскоре отправится служить в другое место. Что армейская жизнь не отпустит его, а кто-то из компании отца Биллингсли прознал о их отношениях. В ту ночь многое могло пойти не так, разрушиться и раствориться, но случилось то, что случилось: Дональд Биллингсли обменялся с Уинчеллом клятвами. Он поклялся, что их дороги неминуемо разойдутся. Так будет лучше для всех — и это было чистейшей правдой, ведь в Луизиане мужеложство каралось лично, без присутствия властей или полиции. Молодому парню нечего делить с офицером, а позор, наложенный на семьи, никуда не смыть. Той весной Дональд записался добровольцем, и спустя время оказался на Окинаве в штурмовом отряде. 1945, где-то на островах Окинава. Операция Айсберг.Вымывшись после продолжительной рвоты, Биллингсли свалился на свою импровизированную койку и долго не мог прийти в себя. Он молился, чтобы жизнь перестала подкидывать ему всё новые испытания, но помнил, что война заберёт всё. Она обязательно оставит его ни с чем, и мысль эта отрезвляла, давала покой. Она расслабляла мышцы, подобно тёплой воде. — Ты отравился? — понуро спросил голос у самого входа в палатку. Местный медик, Алекс, часто заходил к парням и проверял, нет ли у кого желтухи или какой-нибудь палочки: в подобных условиях немудрено прицепиться к гадине и провести недельку в лазарете. — Нет. — сказал Дональд. — Тогда пройди к капитану, он ждёт. — продолжил Алекс, — Не заставляй ждать, я боюсь, что он окажется ещё хуже, чем… Не окажется. Он хотел сказать это вслух, но просто не смог, да и не стал бы — никому нельзя знать о том, что Уинчелл и Биллингсли знакомы. О том, что их связывает что-то большее. Он вообще предпочел бы, чтобы всё смелось к чертям очередной атомной бомбой, но вспомнив, что именно из-за атаки на Пёрл-Харбор всё и началось, мысль отмёл. Он просто хотел свободы, а жизнь всё никак не покидала его. Выйдя из палатки, Дональд прошёл по мокрой земле и попытался не споткнуться у самого входа в чужую; оттуда вылетел очередной парень из их взвода, кивнув ему приветственно и кратко. — Можно? — голос Биллингсли дрогнул. — Конечно. — послышалось в ответ. Парень вошёл, поправляя на себе форменную кофту. Ему вдруг показалось, что в чужой палатке совсем нет свежего воздуха, хотя ливень всё равно принёс нечто подобное. Поднимать взгляд было тяжелее всего, ведь ещё недавно, каких-то пару месяцев назад, этот мужчина также пообещал не возвращаться в его жизнь. — Закрой палатку. — попросили глухо и без эмоций. Дональд завесил вход и остановился напротив стола. В желудке снова засвербило, будто он подхватил какую-нибудь заразу, о которой ещё недавно говорил Алекс; и лучше бы, наверное, так и было: появилась бы уникальная возможность полежать в лазарете подальше от сражений. Но опять же — так смерть не найдёт его. А он ждёт. Шумящий дождь не прерывал и не тревожил мыслей; все они были сосредоточены на одной лишь точке, пред глазами размытой; он всё ещё не мог полноценно раскрыть глаз и позволить себе поймать фокус. Биллингсли мутило. — Дональд, как тебе взвод, в котором ты пребываешь? — голос звучал привычно. Так, будто Биллингсли точно слышал его, но не возле себя; где-нибудь в магазине, в очереди за молоком, или же по пути на почту, чтобы забрать посылку — просто мимо проходящий солдат в парадной форме обменивался с близкими по духу. Это не был голос его любимого человека. Человека, который любил в ответ. Тяжёлое, гнусное пламя зажглось в груди и разрослось так стремительно и пылко, что Дональд выпрямился, поджал губы и наконец-то осмелился посмотреть на капитана. — Сэр, никаких жалоб. — сказал он. — Отлично. Просто пулю в голову. О многом он просит? Если бы сейчас Биллингсли предложили на выбор: отправиться домой к родне или получить смертельный удар вражеского снаряда, то он выбрал бы, непоколебимый, второе. Именно сейчас. Именно с этими синими глазами напротив, выражающими одно огромное ничто. Так банально, что в носу начинает жечь. Биллингсли умоляет себя развернуться и уйти, но продолжает смотреть на Уинчелла. Тот медленно отступает, делая шаг назад, поворачиваясь полубоком и старательно отвечая, но лишь тем же взглядом, в котором не угадывалось эмоции принятия. Он просто был очередным капитаном в их очередном сражении. И в конце концов это играет на руку Дональду. Он получает то, чего хочет. Его отпускают. — Встретимся завтра на инструктаже. Скажи, пожалуйста, Браунингу, чтобы пришёл следующим. — Так точно, сэр. Разговор оказывается ненужным. Вынужденной мерой, которой обоим было так мерзко покрываться, заставляя себя выуживать букву за буквой. Их время прошло. Ушло с последними нотами новогодней рутины. Их время осталось в Новом Орлеане. В последнем пристанище мирской суеты. 1945, где-то на островах Окинава.  Операция Айсберг. Почти неделю спустя. В ботинках хлюпала грязь. Свистящий лязг контейнеров для еды на рюкзаке Брайана Чавеза немыслимо раздражал, но уже стал привычным, почти родным, как петушиный вой в сельских равнинах. — Ух, чёрт, — почти рычал тот, — Как бы я сейчас нажрался, вы бы знали, парни! Водки или вискаря, да помутнее! Просто чтобы крышу сорвало! С ним согласились ещё несколько ребят. Чесотка заныла в горле Биллингсли, упрашивая воды, но он берёг пресную настолько, насколько вообще мог. По расчетам ребят разведчиков поблизости не было ни души, по крайней мере ближайшие десять миль; артиллеристы уже заняли позиции по указанным Уинчеллом точкам, обговоренным ещё с несколькими начальниками свыше, курировавшими всё это дело уже несколько недель, и наконец-то их распри привели к решению. Оно далось непросто. «Крышу сорвало» — сказал Чавез, а в голове Биллингсли снова мелькнула картинка, оставшаяся на подкорке, как высеченное изваяние в музейных холлах. Слетающий скальп с их бывшего капитана. А впереди сейчас, совсем без каски, шёл Майкл Уинчелл. Он шёл впереди всех, а его М1, такая же, как у всех, была наготове. Без этого совершенно никуда. Тёмная, ровная макушка изредка взъерошивалась отросшей чёлкой, и трогал её лишь ветер. Рук выше плеч Уинчелл не поднимал. Терпеливо, медленно шагая к пункту, указанному на карте, он подавал знаки остальному отряду. Каска стучала о бедро капитана, и Биллингсли мечтал взять её. Надеть на тёмную голову, врезать посильнее, может, даже свалить на вязкую, солёную землю. А там, куда они идут, ударить ещё раз — показать, что даже каска, эта ниточка меж жизнью и пулей, что может её поймать, не такая всесильная. Но он клялся. Клялся, что не упомянет того, что было меж ними. И Биллингсли шёл дальше, разговаривая с Чавезом о бабах, куреве и выпивке. О жирных отбивных, картошке с зеленью и нескончаемых техасских полях, громкой, трещащей музыкой из радио динамиков. О том, что, может, если война и не заберёт их души на вечный покой, то кому-нибудь повезёт комиссоваться домой. Да, без ноги, но и без войны. — Донни, а ты бы чего сейчас хотел? — парней успокаивали диалоги о доме. В этом Биллингсли не мог отказать. Он улыбнулся, облизывая сухие губы, прежде чем ответить. — Я бы с радостью повалялся в траве после пары пива. В простой траве, как у нас в Луизиане. Подсохшей, где-нибудь у чистого озера. Может, даже поплавал бы. Нашёл бы кого-нибудь из наших, а может и в одиночку. Пока Дональд говорил, он и сам ощущал в носу стойкий запах домашних зелёных, иногда переходящих в градиент из желтовато-оранжевых зарослей. А ещё — город. Бензин, жжёная резина и заводы. Мелкие детишки на велосипедах, грузные тётки, орущие на мужиков. Кристин, вешающаяся на мужчин в форме. Биллингсли заметил, что пейзаж островов плывёт под пришествием вечера; темнело стремительно, и это значило, что пора было окапываться. Благо, некоторые окопы оставались доступными после прошлого рейда — пусть и заваленные глиной и обломками земных комьев, но всё ещё приспособленные. Трава кое-где ещё была зелёной, но тускнела, когда солнце уходило ещё глубже за горизонт. Слишком романтично — раздалось в голове Дональда, и он вновь, совсем неосознанно, посмотрел на капитана. Тот присел в один из окопов, окруженный картографом, двумя парнями из разведки и медиком — Алексом. Они обсуждали тихо, светя лишь одним из фонариков; Донни остался в другой части огромных вырытых каналов. Посчастливилось, что их не смыло, иначе пришлось бы копать снова. Именно этого, судя по уставшим сослуживцам и сраженному гангреной Майлзу, никто сейчас и не хотел. «Небо такое чистое сегодня…» Голос Майкла Уинчелла тянулся за Биллингсли всю следующую ночь. Их общение — перебивки двух линий передач, тянущихся от рядового к капитану. Всё. Тумблер в его, Дональда, голове, прочно стоял на отказе от самодеятельности. Он привык думать о том, что теперь перед ним не просто Майк, его бывший приятель, а Майкл Уинчелл — капитан взвода. Человек, за которым нужно идти в бой. Но сегодня каска билась о бедро капитана, оставляя ритмичные и уничтожающие сознание призывы. После отбоя, оставленный для караула, он попросил разрешения покинуть ячейку и перемахнуть к капитану, обменявшись с Майлзом. — Только быстро. — попросил Уинчелл, когда Биллингсли согнулся в окопе и снял каску, смахивая с волос крошку. Он оказался один на один с тёмной тенью, от которой лишь края очертаний позволили узнать обладателя. — Сэр, — шёпотом начал Дональд, швыряя рюкзак на пока сухую землю и вставая на колени перед сидящим с расставленными ногами Уинчеллом, — Я не имею права отдавать приказов, но слышали ли вы, как погиб наш предыдущий капитан? — Снайперский выстрел. — Так точно. Тишина. Очень далеко, почти недосягаемо далеко, слышен тихий смех парней из соседнего с ними окопа. — Команда «отбой»! — шикнул, повернувшись, Уинчелл, но вновь вернулся к Биллингсли, отчего его глаза блеснули в пойманной случайно лунной дымке, — И? — Я попрошу вас соблюдать правила ношения военной формы одежды, сэр. Не подвергайте взвод непреднамеренной опасности. Слова ударили Уинчелла, Дон увидел это. Поймал слухом этот шорох куртки, загнанный выдох в груди. Победно щёлкнул зубами и перекинулся, вместе с мешком и оружием, обратно. Сердце панически билось в груди, возвращая уверенность. Он счастливо улыбнулся, и до самого рассвета ничто не могло их тревожить. Они продвинулись ближе к той точке, где япошки, должно быть, засели в двух позициях — авиации там просто нечего делать. Когда Биллингсли увидел Уинчелла повторно, ближе к началу штурма, когда в окопах, паре ярдов от них, начали показываться японские солдаты, капитан выглядел опустошённым. Бледное лицо, неестественно яркие тёмно-синие глаза и глубокие пятна под ними. — Парни, мы начинаем. Биллингсли всегда забывал процесс. Он помнил лишь эмоции, прожиравшие в нём дыры, при каждом нажатом курке, от каждой выпущенной пули. Каждый передёрнутый затвор, каждый звон пустой обоймы, этот звонкий «клик», когда пустая кассета слетает и остаётся на земле. Он помнил этот запах. Гнилостный, режущий глаза, мутящий пищевод, уносящий в самую бездну ненависти, опустошенности и гнева. Он брал его за плечи, путеводителем, и держал, как ангел-хранитель. Смех парней, истерический, на грани убивающей последние капли рассудка комы, но всё ещё радостный. Всё ещё живые, дышащие спёртым густым воздухом островов, впитавшие в себя пот, кровь, боль, грязь и солёную воду. Так много теряющие, так много отдающие, но живые. Биллингсли оттащил раненого Брайана, но тот продолжил стрелять из своей позиции, едва не попав в бедро Дональда; обойдясь грязным «Отодвинься, я вломлю им!», Донни отполз подальше, где остался, чтобы отдышаться. Их осталось мало. Японцев совсем мало, и это может быть их последнее сражение. Одно из последних. Биллингсли начинал бредить, воображая себя лето, которое он мог бы встретить дома в одиночестве. Он начинал верить, что может излечиться от грызущей нужды в мужчине, который прямо перед ним, так же, как и он, сражается за единственную вещь, которая сейчас имеет значения. Гильзы, грязь, пыль, осадок остаточной артиллерийской атаки; размытые пятна контузии или вальяжный пляс оглушения от осколочной гранаты. Каска на месте. Биллингсли самодовольно улыбнулся, чувствуя, что больше не может встать; что его нога, горящая от переутомления и долгого бега, стала немой. Стоящий на пригорке Уинчелл, отстреливаясь от японцев и остатков их сил, выглядит совсем родным в этой грёбанной зелёной мутной форме. Что его спина, ровная и статичная, создана для держания в руках винтовки. Что он даже, чёрт, может выгинать плечо так, как их учили ещё в корпусе распределения. Для этого нужно нехило извернуться. Звон. Этот звон, его не спутать ни с чем. Удар пули о каску, а затем — хлопок, глухой и пыльный, как сама земля. Биллингсли держится, чтобы не падать в обморок от боли, которая начинает пожирать его тело, но смотрит перед собой. Опустившись на землю, перед ним оказывается Уинчелл; он держит в руке слетевшую погнутую каску и прикрывает глаза, прижимаясь к ней лбом. Горячо становится не только в ноге, но и в груди. Дональд улыбается, потому что он победил. Он победил. Всего лишь секунду, пока капитан не поднял на него взгляд. По его лбу, уходя ото лба, струилась тёмная кровь. А затем раздался громкий, душераздирающий крик, похожий больше на смешанный с рычанием хрип. Такое по силам лишь тем, кто видит перед собой те виды, что навсегда останутся с такими, как они. До самой смерти. Но кричал не Дональд. Его, раненого в трёх местах, уже не было в сознании. — Врача, мать вашу! Санитара, НЕМЕДЛЕННО! 1945, где-то на островах Окинава. Лазарет.Просыпаясь и снова засыпая, Биллингсли видел перед собой одни и те же лица санитаров и медбратьев. Они сменяли друг друга, как и стрелки на часах, висящих поодаль — размытым взглядом мало что получится увидеть, но он пытался. И последнее пробуждение вышло уже немного иным, схожим с восстанием после долгой пьянки; он встал с кровати, но лишь поднял туловище; перебинтованную ногу он почти не чувствовал. Пытался подать ей сигнал, но не получалось, как ни крути — вата, не иначе. А страха всё не было. За себя — ни капли. Бинты и тряпье, белая рубашка на груди — и ничего, что могло бы напугать, совсем никакого испуга за собственную жалкую жизнь. Дональд осмотрел длинную палату, и кроме него, что было удивительно, никого не было. Лишь напротив, заняв кровать у стены, спал Уинчелл. Торчащую тёмную чёлку и залепленный висок узнать оказалось проще простого. А спал ли он? Нет, — отмахнулся он сам для себя, — Никогда здесь мертвеца не положат с живыми. Он громко выдохнул, ощущая давление в лёгких, и тут же пожалел; Уинчелл дёрнулся на койке, несколько раз моргая, а затем медленно и аккуратно поднялся в такое же положение, что и Биллингсли. — Сэр? — спросил парень тихо. — Донни… — выдохнув, Уинчелл поднялся на ноги и прошёл, пошатнувшись, к нему, присаживаясь на край койки, — Ты чёртов везунчик, слышишь меня? На самом деле, он не верил в это. Он просто наконец-то выиграл и умер, поэтому, и только поэтому Уинчелл берёт его за руку и крепко сжимает в своей. Его не волнует даже то, что тому может быть больно — просто этот жест необходим. Худое лицо капитана исказила широкая улыбка. Такого Дональд не видел давно, и ему стало физически больно. Будто его полоснули ей. — Сэр… — он дёрнул в руке мужчины пальцами, вплетаясь и сжимая до побеления. — К чёрту всё. — шепчет Уинчелл совершенно серьёзно, — Я люблю тебя. Точно. Он выиграл. Теплое благоговение почти утягивает в сон, но упускать такое видение Дональд не намерен. Он склоняет голову и двигается, медленно, потому что живот тоже перемотан — на плотных бинтах два слабых кровоподтёка. И Уинчелл смотрит не шуточно. В его глазах непоколебимая серьёзность. В них слишком много, чтобы высказать словами, но достаточно, чтобы ощутить на коже. Тёплые руки обвивают левую ладонь Биллингсли, а губы, дрожащие и аккуратные, трогают костяшки. Пальцы, разбитые ногти, стёртые ладони. — Маме отправили флаг.? — спрашивает Дональд шёпотом. Он знает, что ему всё снится. Что он уже точно умер. Но эти поцелуи… Слёзы наворачиваются на глаза и жгут веки, заставляя подбородок дрожать; парень утирает лицо, и может согнуть лишь одну ногу, чтобы уткнуться в неё лицом. Его сотрясают несколько волн рыданий, но беззвучных и глухих. Личных. Он слышит выдох. Больше похожий на озадаченный и смущенный, нежели на понимающий. Скрип постели, двигающийся Уинчелл и проминающийся тонкий матрас. — Ты жив, Донни… — теплые пальцы проникают вглубь волос и медленно массируют кожу, пока губы по-братски жмутся в лоб, останавливаясь, чтобы потом выдохнуть, — Не пугай меня, Бога ради… От Уинчелла пахнет бинтами и горькими травами, чем-то вроде микстуры от кашля или настойки — трудно разобрать. Он продолжает медленно целовать лоб парня, слабо проводя широкой ладонью по светлой макушке. — Дай мне поцеловать тебя. — просит мужчина, и голос его надрывается. Он и не шепчет и не хрипит. Часть фразы утопает в дрогнувшей глотке. Рука уже на шее Дональда, а вторая поддевает лицо, отрывая от промокшей штанины; Уинчелл смотрит на заплаканные глаза, на блестящую голубизной радужку и неверяще мотает головой. — Не хмурься. — просит он парня, проводя пальцем по одной из светлых бровей, — Тебе нужно ещё проспаться. И мы вернёмся домой. Мы вернёмся домой и потом уедем куда-нибудь, где будем жить одни. Биллингсли это успокаивало. Дарило то самое мечтательное состояние эйфории, которая возникает в мыслях о доме. О спокойствии, недостижимом и далёком. О том, что всё закончится. — А как же клятва? — шепнул он тихо. — Ты чуть не погиб у меня на руках, о каких клятвах ты говоришь? Я позволил тебе записаться в эту мясорубку, а должен был сразу пресечь. Будь у него больше сил, то вместо безвольного мычания ответил бы чем-то более вразумительным. Но Дональд смог только раскрыть губы, принимая поцелуй; сумел дотронуться до чужого языка своим и разместить на затылке Уинчелла ладонь. Тёпло и безмятежная радость. Боль вперемешку с жалостью. Руки на шее, гладящие потом плечи и спину, бережный шёпот возле уха: — Твоей матери не нужен флаг. Ты привезёшь его сам. И потом мы наконец-то дадим уже совсем другие клятвы.