Часть 2

      Маринетт Дюпен-Чен уже довольно долго была Леди Баг. И это действительно было для неё чем-то незаменимым и необходимым: тайное геройство выматывало, привносило в жизнь девушки нехилый такой риск, но при этом заставляло её чувствовать себя важной. Постоянные альтруистические порывы вполне удовлетворялись скрытной деятельностью и постоянной изматывающей борьбой с «чистым злом» — Бражником, душа Мари чуть успокаивалась, и стремление везде и всюду угодить равнодушным людям сходило на нет: она ведь такую важную миссию выполняла ради них!       Ответственность, возложенная на неё неизвестным таинственным стариком, стала очень важной частью жизни Дюпен-Чен за малое время, оставить свою «вторую сущность» она уже просто не смогла бы. Тем более в облике великой Леди Баг она чувствовала себя, помимо прочего, гораздо увереннее, сильнее, теряла всю свою скованность и неуклюжесть, поддаваясь адреналиновому течению и своим высоким побуждениям.       Чудесная Леди Баг не спотыкается о свои ноги — она легко рассекает небо над неспокойным Парижем; Леди Баг не запинается при любом удобном случае — она ловко парирует подколы напарника; Леди Баг не несуразная, мягкая стеснительная школьница-простушка — она грациозная, саркастичная и гордая девушка с четкими целями и своими идеалами. Маринетт в ипостаси могучей Леди Баг была свободной и почти счастливой, и это согревало ее душу тогда, когда она снова возвращалась в свою школу, в свою серую обыденность с тихими насмешками и людьми, отворачивающимися от ее доброты.       В школу, правда, из-за ночных патрулей-обходов зачастую Маринетт приходила в край невыспавшейся, отчего была ещё более рассеянной. На то, чтобы сконцентрироваться на уроках, она тратила почти всю остававшуюся с прошлых нагруженных дней энергию: Дюпен-Чен не хотела не успевать в учебе. Раз в два дня она спала, — в такие ночи патрули совершал Супер Кот, которого, видимо, жизнь ушатывала так же, как напарницу, — а после снова впахивала и летала по Парижу, спасая граждан. Мари все так же придерживалась доброжелательности к одноклассникам, другим ученикам, учителям; не обращала внимания на равнодушие и продолжала по жизни идти с не очень уверенной и точно уж не широкой, но улыбкой.       Стойкую рутину все же пошатнула та девушка-японка. Кагами. Ка-га-ми… Ее имя крутилось в голове у Маринетт, разреживая мысли о необходимости учиться и мечты о сне. Ее имя сладко, с лёгкой кислинкой приближалось к языку откуда-то из подсознания, вынуждая собрать мысли в кучу и сдержать улыбку. Кагами не отнеслась к Дюпен-Чен пренебрежительно, не оттолкнула и ей единственной, — на то, по крайней мере, девушка надеялась, — хоть сколько-то открылась. Маринетт оглянулась в поисках фигуры японки, украдкой прошлась взглядом по коридору школы и спешно опустила глаза. «Надо быть серьёзней,» — одернула она себя и поплелась на урок истории.       Она выглядывала Кагами в коридорах, заглядывала в кабинеты невзначай, судорожно осматривала столовую. Она увидела голубой блик ее темных волос, но Цуруги тут же исчезла за какой-то дверью. Маринетт вздохнула и решила отвлечься от мыслей о Кагами: может быть, она очень занята — она же такая серьезная, об учебе наверное много думает… Не стоит ее дергать.       Дюпен-Чен побрела по коридору, бездумно рассматривая плитку на полу, витая в какой-то неопределенности, отдаленной от реальности и от хоть в какой-то степени четко оформленных мыслей. На очередном повороте она заметила, что плитка немного размывается, а веки все стремятся закрыть глаза. Мысли Мари наконец обрели значение, когда она решила посчитать, сколько и когда она спала в последний раз: этой ночью она патрулировала город — не спала; прошлым днём она взремнула сразу после школы — два часа; позавчера ей надо было написать объемное эссе, и прошлой ночью, выходит, Маринетт спала четыре часа — итого за трое суток получается… Получается… Сколько же…?       В нос ударил резкий запах аммиака. Мари распахнула глаза. Несколько раз моргнула, — и множество расплывающихся цветных пятен слились в темную синеву волос Кагами. Маринетт, кажется, заулыбалась, как дурочка. «Нашлась», — промелькнуло в голове, но тут же она обнаружила и другого человека — медсестру. Перестала бессмысленно улыбаться девушка только после пары обеспокоенных вопросов медсестры.       — Мадемуазель? — медсестра легко потрясла Маринетт за плечо. — Дюпен-Чен!       — А? Что? — Маринетт похоже пришла, наконец, в себя.       Она сидела на полу, спиной опираясь о стену; рядом присела медсестра, пытающаяся привести несчастную ученицу в чувство, напротив стояла Кагами, сложив руки на груди. Казалось, что Цуруги абсолютно безразлично происходящее — выражение ее лица оставалось каким-то отреченно-равнодушным, но глаза… Ее медовые глаза просто кричали волнением, беспокойством и сочувствием. Вся поза Цуруги была почти что высокомерной и безучастной, но теплый взгляд убивал весь напускной пафос. «Надеюсь, я не надумываю себе это», — подумала Мари, и спешно, слишком резко, вернула внимание медсестре.       — Вы тут в обморок чуть не свалились! Надо осмотреть вас, — медсестра замельтешила перед не особо соображающий Дюпен-Чен, помогла ей встать. — Сама можешь идти?       Маринетт кивнула и медленно поплелась за женщиной в медкабинет. Кагами ничего не говорила, ничего не говорили и ей, но она пошла следом так же медленно, смотря отрешённо перед собой, но четко повторяя их путь. В медкабинет зашла вместе с Маринетт и незаметно встала где-то сбоку у входа, как призрак. Возражать никто не стал. Дюпен-Чен тщательно осмотрели и вынесли вердикт:       — Травм нет. Ни сотрясения, ни даже гематом пока не вижу, — медсестра улыбнулась и тихо усмехнулась. — Мадемуазель Цуруги, скажите, вы ее поймали на лету?       Кагами не ответила, лишь загадочно приподняла уголки губ. Медсестра допытывать не стала: может, иностранка не поняла вопрос.       — Так, Маринетт, идите лучше домой, отоспитесь. У вас, видимо, переутомление — спите на ходу, — женщина снова тихо посмеялась. — И лучше оставайтесь завтра дома, а после зайдите ко мне, посмотрим на ваше состояние. Родители могут вас забрать?       — Нет, мадам, они очень заняты. Я сама могу…       — Не можете! А вдруг вы снова упадёте посреди дороги?       — Но… Я живу тут рядом, — невнятно возразила Мари.       — Исключено, — отрезала медсестра. Она задумчиво осмотрелась, думая, куда, может быть, разместить еле бодрствующую девушку. Ее взгляд остановился на второй посетительнице медкабинета. — Мадемуазель Цуруги?       — Да, мадам?       — Можете помочь мадемуазель Дюпен-Чен дойти до дома?       — Конечно, — Кагами кивнула. Она подошла к Мари и протянула ей руку. — Пошли?       Полусонная Маринетт залипла, смотря как-то слишком долго то ли в никуда, то ли на протянутую руку. В итоге она кивнула, слегка улыбаясь, приняла руку и поднялась.       — Спасибо, — сказала она то ли медсестре, то ли Кагами, может, обеим.       Они шли молча до самого пешеходного перехода. Кагами не спрашивала путь, веря, что Маринетт не пребывает в абсолютном забвении и путь домой помнит. Посмотрев на казавшееся огромным красное число на светофоре, Мари крепко задумалась и тихо спросила:       — Кагами, ты правда поймала меня?       — Да. Шла мимо и увидела, как ты сползаешь по стене.       — И позвола медсестру, — заключила Маринетт. — Спасибо. Другие бросили бы, наверное.       Кагами улыбнулась. «Они и бросили», — мелькнуло в голове вместе с картинкой заснувшей на ходу Маринетт в окружении равнодушно снующих туда-сюда школьников, не обращающих внимания на произошедшее. Сказала только:       — Я не другие.       — Спасибо, правда, — она легко сжала руку Цуруги в своей. Они все ещё держались за руки. Стало немного неловко, но прерывать контакт Мари не собиралась. — Ты пропускаешь уроки из-за меня, да? Прости…       — Я все восполню, не думай об этом.       — Спасибо, Кагами.       Кагами улыбнулась. Кажется, никто ее так часто не благодарил, как Маринетт. Да и некому было, наверное. Цуруги потянула девушку через переход, завидев теперь будто особо доброжелательного зелёного человечка.       Маринетт глубоко вздохнула и прикрыла глаза, сосредотачиваясь на своих ощущениях. В лицо дует лёгкий ветер, под ногами шуршит асфальт в ответ на ленивые шаги, левой руке тепло, щекам становится жарко. Приятно.       — Марине-етт! — позвала Кагами, тряся руку. — Просыпайся. Домой приди сначала.       — Я не сплю! — слишком активно возразила. Она опустила взгляд на дорогу, рассматривая проплывающий под ногами асфальт. — Немного осталось. Видишь там пекарню?       Кагами кивнула.       — Купить тебе круассан?       — Ха-ха, нет, спасибо. Это пекарня моих родителей, я живу над ней. Может ты хочешь круассан?       — Это вредно.       — А курить полезно, — Маринетт закатила глаза. — Может, макаруны? — Кагами цокнула языком. Видимо, отвертеться невозможно.       — Ладно, хорошо. Но только один.       — Ты не любишь сладкое? — грустно спросила Мари.       — Люблю. Но это вредно.       — Здесь, значит, боишься последствий.       — А ты не боишься последствий от недостатка сна? — хитро улыбнулась Кагами, парируя. — Снижение иммунитета, ухудшенте памяти, концентрации, диабет, ожирение, инсульт… — медленно перечислила Цуруги, загибая пальцы.       — Стоп-стоп! — остановила собеседницу Маринетт, накрывая ее кулачок своей ладонью и останавливая, таким образом, обличительное перечисление. — У меня уважительная причина есть.       — Какая?       — Уважительная, — не думая, выдала Маринетт по-детски бессмысленную фразу. Причем таким резким и уверенным тоном, что Кагами поняла: допрашивать нет смысла. Нельзя ей этого знать. — Пришли.       Маринетт не уснула по пути, что Кагами считала безоговорочной победой. Она осмотрела вывеску пекарни: выглядит солидно. Мари хитро улыбнулась и юркнула внутрь, оставив Кагами рассматривать светлую дверь без объяснений. Цуруги задумалась. Она могла бы уйти прямо сейчас, зачем ей ждать чего-то? Тем более, если мать узнает, что Кагами нарушает диету, будет невесело. Нужно ли ей сближаться с Манинетт? В чем смысл? Что-то внутри ныло и глухо кричало: «Хватит искать смыслы! Может быть хорошо без объяснений и выгоды!», — но доверять неизвестному чему-то рациональной части сознания точно не хотелось. Эта часть не позволяла, запрещала наплевать на поиск смысла, предать «здравое и надежное» одиночество. Вот и стояла Кагами, рассматривала дверь, не решаясь ни на что и решаясь на многое одновременно: она не ушла. А ещё она сама кому-то помогла. А кто-то — милая девушка с бесконечно светлым отношением к пасмурно-серой Кагами, с тёплыми ладонями и бесконечными благодарностями, оставляющими на «рациональном чем-то» теплые печати. Захотелось курить.       Через пару минут Дюпен-Чен вернулась с маленькой коробочкой с красивыми нарисованными вензелями и довольной улыбкой.       — Кагами Цуруги, торжественно вручаю Вам макаруны, — она протянула коробку девушке, шуточно кланяясь.       — Твоя благодарность принята, — Кагами кивнула и улыбнулась.       — Вот, смотри, — Мари приоткрыла коробку, — тут разных вкусов: этот с клубникой, тут вот с фисташкой, с маракуйей, с вишней, с шоколадом, с белым шоколадом и этот с малиной, — она провела пальцем над каждым макаруном, будто знакомя девушку с кем-то.       — Тут не один! Я их надёжно спрячу и буду есть по праздникам, — улыбнулась Кагами.       — Нет-нет! Лучше съесть их в течение трех-четырех дней, а то все!       — Успокойся, я шучу, — Кагами взяла коробку сладостей и провела рукой, будто гладя, по крышке, чтобы закрыть плотнее. — Спасибо.       — Ты становишься все разговорчивее, — радостно заключила Мари. — Ладно, я пошла спать. Надеюсь, тебе понравятся макаруны.       Кагами улыбнулась ей. Маринетт подошла ближе и аккуратно приобняла ее, так, чтобы не помять коробку. После быстро распрощалась и зашла обратно в пекарню. Кагами снова осталась стоять ошарашенная и улыбающаяся. Маринетт Дюпен-Чен оказывает на нее какой-то интересный эффект. Она развернулась и медленно пошла обратно к школе, открывая коробку макарун и доставая наугад розовый. Хрустящий, малиновый, кажется. Вкусный.       Маринетт поползла в комнату, пообещав родителям объясниться позже. Она рухнула на кровать, зарываясь лицом в подушку. Вспомнила наконец-то появившуюся улыбку загадочной японки, ее открытость к Мари, макаруны и теплую руку холодной девушки, крепко ее держащую.