два: кристаллизация сердца

Несмотря на то, что Инсин не очень понимал, что происходит вокруг, он сумел вписаться в привычный распорядок дня и элегантно занять важное место в жизни Дань Хэна. Он предлагал проводнику помощь в уходе за поездом и экипажем, и, несмотря на категорический отказ Пом-Пом, все равно отбирал у нее метлу. Иногда Дань Хэн замечает, как Пом Пом нервно ерзает в углу, наблюдая за тем, как беловолосый мужчина с предельным вниманием подметает пол. Ему приходилось скрывать усмешку, которая могла бы разозлить и без того разволновавшегося проводника. Дань Хэн считал, что некоторые происходящие вещи - это временное явление, некая договоренность между ними: они прижимаются друг к другу, когда наступает ночь и гаснет свет; обжигая кожу друг друга под одеялом. Он ждал, когда Инсин что-то скажет, что-то вроде решительного отказа, оттолкнет его в сторону, пожалуется на то, какой Дань Хэн навязчивый и надоедливый. Но на следующий день Дань Хэн снова проснется поздно, и в нос ему ударит нежный аромат лилии, исходящий от Инсина, как во сне, который слишком хорош, чтобы быть правдой. Пом-Пом снова начнет читать им бесконечные лекции о важности завтрака и соблюдении режима дня для хорошего самочувствия. Дань Хэн ожидал, когда Инсин разразится негодованием, но тот, похоже, даже наслаждается из раза в раз сердитым лицом проводника. Он продолжает потакать вновь возникшему голоду Дань Хэна по теплу и близости, и всякий раз, когда Дань Хэн молчаливо просит об этом, то мужчина дарит ему все безоговорочно. У Дань Хэна сложилось впечатление, что этот человек сделает для него все, несмотря на то, что их отношения только развиваются. Он считает, что не заслуживает ее, эту лилию, которая так чиста и овеяна любовью, заботлива и благосклонна к окружающим. (И думать о том, что он погубил ее, запятнал бесконечной яростью; его отрицание того, что произошло, привело к тому, что их отношения превратились в бездну любви и ненависти, эмоции, которые невозможно отличить друг от друга, порождают всепоглощающую боль в его груди. Но, игнорируя пожирающее чувство вины, которое, словно термиты, вгрызается в его кожу, он все равно цепляется за нее).

***

Инсин имеет привычку напевать что-то, пока они обнимаются по ночам. Поначалу Дань Хэн не замечал этого - он слишком глубоко погружался в сон, чтобы услышать мелодии, звучащие в комнате. Но сегодня, когда Дань Хэн уже не так устал - его глаза невидяще смотрели в потолок, ожидая, когда бесцельно пролетит время - он услышал, как Инсин шепчет ему в волосы какие-то слова. На языке, который он не может понять; мелодии звучат странно, но при этом задевают за живое. – Прости, я тебя побеспокоил? – тихо произносит Инсин, чувствуя, как Дань Хэн ворочается в его объятиях. Дань Хэн качает головой, а Инсин продолжает напевать песню: его голос, словно вино, пьянящий и успокаивающий, вливается в уши Дань Хэна, как поток родниковой воды. И каждая нота отзывалась в Дань Хэне, заполняя пустоту внутри него, пробивая брешь, образовавшуюся в его сердце. Дань Хэн закрывает глаза. Он никогда не был преданным верующим в эонов или высших небесных существ, но в этот момент он молился, чтобы ему позволили удержать это. Он молится, чтобы ему позволили хоть раз побыть эгоистом. Этой ночью обрывки забытого прошлого вернулись к нему, ясные как день. Инсин сидел на балконе, выходящем в сад, а Иньюэ безмятежно лежал у него на коленях. Пальцы Инсина зарылись в темные волосы Иньюэ, и они просто наслаждались присутствием друг друга. В связи с продолжающейся войной Иньюэ все больше нагружали работой с пациентами, а Инсина все чаще призывали на поле боя. Ни у кого из них больше не было времени на дневные визиты, и они вынуждены были встречаться в свободные часы. Сверху раздался звон ветряного колокольчика, похожий на первую ноту лиры, и Инсин начал мурлыкать под эту ангельскую мелодию. – У тебя приятный голос, – послышался негромкий голос Верховного Старейшины, его острые уши слегка навострились, чтобы прислушаться к пению. Голос у Инсина был звучным и нежным, он эхом отражался в груди другого мужчины, – Тебе следует петь почаще. – Иньюэ- Цзюн предлагает мне сменить профессию? – снисходительно рассмеялся он, пальцами расчесывая непослушные пряди у виска видьяхары. Возле их силуэтов располагалась белая фарфоровая бутылка с молочной поверхностью, расписанной замысловатыми синими линиями, изображающими вздымающиеся волны. Рядом с бутылкой стояли две пустые пиалы, на дне которых по-прежнему блестели прозрачные капли. Над ними возвышалась луна, ее свет стекал по всей площади шара, а затем, словно струйки расплавленного серебра, падал на пейзаж внизу. Когда Верховный Старейшина поднял голову, то увидел глаза, яркие, как ревущее пламя в печи - резкий контраст со скромной луной. Волосы же Инсина, и без того светлые, были пропитаны благословением луны и словно светились. На протяжении многих лет Иньюэ дарили множество артефактов и украшений: золотые ожерелья с огромными рубинами, серебряные цепочки со множеством деталей, созданных искусными мастерами, - для их хранения он выделил целый сундук. Но он клялся, что ничто и никогда не сможет сравниться с этим видом Инсина - горящими глазами, волосами, небрежно рассыпающимися водопадом. Инсин, которого не запятнали суровые битвы, вернувшийся домой с незалеченными ранами. – Возможно, – выдохнул Пожиратель Луны, почти не расслышав слов. Он подумал, что, возможно, случайно выпил за сегодня слишком много, до такой степени, что сердце отчаянно хотело выпрыгнуть из груди. Инсин перестал шевелить пальцами, глядя на изумрудные глаза, которые смотрели на него вызывающе и немного обиженно. В воздухе повеяло легкой прохладой. – Не уходи, Инсин, – пробормотал мужчина, пока ветер не унес его порыв с собой, – это опасно, ты можешь погибнуть. – Иньюэ, тебе следует больше верить в меня, – притворившись оскорбленным, с притворной обидой произнес он, но видьяхара явно не на шутку встревожился: его брови серьезно нахмурились. – Я не шучу, – его голос суров и стоек, как и положено достопочтенному Иньюэ- Цзюну, что так спокойно властвует водами. А затем он стал тише, а тон сменился на более мягкий, принося с собой признание, – Я боюсь потерять тебя. Звон ветряного колокольчика прервался. Их окружала ночная тишина, и Иньюэ закрыл глаза, не решаясь взглянуть на собеседника, после того как обнажил свою слабость - ту часть тела, которую не могла защитить драконья чешуя, мягкую и уязвимую. Сколько бы времени они ни провели вместе, а он так и не смог примириться с этим чувством, когда приходится выплескивать душу на чужое обозрение. Его учили руководить, а не любить. Человек, казалось, погрузился в раздумья, и видьяхара не решился выпытывать у него дальнейшие ответы. В тот момент, когда он уже собирался отмахнуться от своих слов, то услышал ответ. – Тогда найди меня. – Что? – недоуменно спросил Иньюэ. – Найди меня в следующей жизни, – сказал он твердо и решительно - Иньюэ всегда нравилась эта его черта, тот, кто не боялся быть прямолинейным, высказывать свои мысли вслух. Полная его противоположность - он так боялся прислушаться к своему сердцу. – А что, если ты больше не полюбишь меня? – Такому не бывать, – уверенно произнес Инсин, его глаза были серьезны, как будто он давал обещание, – это сердце бьется только для тебя, Иньюэ- Цзюн. И, почувствовав, что сказанного недостаточно, продолжил: – Если я когда-нибудь забуду, поцелуй меня. Разум может забыть, но тело всегда будет помнить. Тогда видьяхаре хотелось отругать Инсина - глупое короткоживущее существо, связавшее путешествие своей души с наделенным бессмертием, завязав красные узелки, которые так изящно сидели на пальцах, не зная, что ждет его в будущем. Но он не стал этого делать. Он только выдохнул, признавая свое поражение, когда Инсин одарил его лучезарной улыбкой. (Дань Хэн узнал песню, которую Инсин пел Иньюэ. Эту же песнь мужчина напевал каждый раз, когда наступала ночь. Нечто, похожее на предательство или чувство вины, пробирает его до костей. Он не совсем понимает, почему).

***

В архиве хранятся все книги и информация, которые удалось собрать "Звездому экспрессу" за время его нескончаемых путешествий за пределы звездного пространства. Несмотря на скромные размеры архива, Химеко однажды в шутку сказала, что один только уголок архива эквивалентен целой библиотеке. Дань Хэн не думал, что она преувеличивает - учитывая долгую историю экспресса, неудивительно, что на усвоение информации, хранящейся в нем, может уйти не одна жизнь. Сегодня они не занимались ничем особенным, просто отдыхали перед новой захватывающей миссией: все пассажиры уединились в их личном пространстве, занимаясь тем, что им вздумается. Инсин стоял перед огромным экраном, прикрепленным к стене, и внимательно следил за движением планет по орбитам. Дань Хэн в это время увлеченно изучает новую информацию, полученную в ходе нескольких последних миссий, царапая пером кремовые листы бумаги. – Коллекция архива очень уникальна, – делится впечатлениями Инсин, его взгляд по-прежнему заворожен кропотливыми рисунками звездных созвездий. Дань Хэн хмыкает в знак признательности, хотя и не любит болтать. – Скажи, Дань Хэн, – обращается к нему Инсин; перо Дань Хэна все еще скользит по бумаге, – не знаешь ли ты некого по имени Иньюэ? Он житель Лофу Сяньчжоу. Говорят, судьба - штука непостоянная и коварная. К сожалению, и удача, похоже, не может сосуществовать в одном месте с Дань Хэном: он родился в кандалах, вынужденный нести долг, о котором не помнит. Даже после освобождения тень его призрачного прошлого продолжает преследовать его во всех вселенных, желая отомстить. (Ему вдруг вспоминаются сцены, промелькнувшие в его снах: Иньюэ и Инсин нежно целуются, их тела тесно прижаты друг к другу. Они пьют напитки под лунным светом, а Инсин напевает колыбельную, которой его научил Иньюэ). Чернила перестают плавно стекать, застревая на кончике пера. И когда рука Дань Хэна дрожит от, казалось бы, безобидного вопроса, чернила размазываются по бумаге. Аккуратный почерк внезапно нарушается беспорядочными темными царапинами, похожими на детский рисунок. Из пяти людей - трое должны заплатить. В голове у Дань Хэна раздается смех, издевающийся над его жалким положением. В тот момент, когда Дань Хэн уже решил, что ему не грозят жестокие тиски прошлого, что ему не придется платить за долг, был нанесен удар. Именно тогда, когда он считает, что в его жизни наконец-то появилось что-то хорошее, оно наносит удар. – Прости, – робко произносит он, что так на него не похоже. Инсин бросает на него подбадривающий взгляд, думая, что Дань Хэн чувствует себя подавленным из-за того, что не смог помочь. – Инсин? – раздается голос в комнате, и он спешит к двери. Открыв дверь, он видит Март и Первопроходца, которые стоят вместе, как потерянные дети, и держат в руках оружие, – Можешь помочь нам с проверкой? Дверь захлопывается, и комната опустевает - в ней остается только Дань Хэн. Он перелистывает страницу, планируя закончить ее в другой день. Он чувствует боль, которая бьет молотом по его голове; железные оковы пробираются к сердцу, обхватывая его. Груз неразрешимых проблем, обида и гнев, с силой хлынувшие в горло. Горько, как лекарство. И все же, когда он читает название следующей страницы, вся кровь в его теле словно перестает течь, и он подавляет жалкий всхлип. Но он все равно вырывается. Заголовок гласит: "Пожиратель Луны".

***

Этой ночью Дань Хэн просыпается с пустотой в сердце; его тело оплакивает потерю тепла от спутанных конечностей и дыхания человека. Инсина рядом с ним нет; темнота комнаты похожа на бездну, грозящую уничтожить все его существо. Дань Хэн выходит из комнаты, едва не запнувшись, но, к своему счастью, видит, что в холле кто-то вальяжно стоит. – Инсин? – устало окликает он, в его голосе все еще слышны нотки сонливости. Тот выныривает из своих мыслей и поворачивается, чтобы посмотреть на него. – Прости, я просто не мог заснуть, – Инсин извиняюще улыбается, его глаза становятся похожими на полумесяцы. За окном вспыхивает падающая звезда, оставляя после себя эфемерную серебристую полоску, а затем исчезает в небытие. Дань Хэн кивает в ответ на слова собеседника и придвигается к нему ближе. В коридоре экспресса довольно зябко, холод легко проникает под кожу, несмотря на одеяло, которым он укутался. Но есть что-то сродни спокойствию, когда видишь другого человека с его растрепанными и не ухоженными волосами, помятой одеждой. Это так не похоже на впечатление джентльмена, которое он обычно производит на окружающих: широкие плечи и ровная спина, безупречная, как по учебнику, осанка. Некоторое время они молчат, глаза Инсина прикованы к пейзажам за окном: то созвездие мелькнет вдали, то гигантская планета надвигается на поезд. Дань Хэн вдыхает воздух, в котором все еще чувствуется аромат лилии, который настойчиво цепляется за кожу мужчины, следуя за каждым его шагом, словно очарованный щенок. (Дань Хэн пользовался своим сонным состоянием как прикрытием, чтобы прижиматься к Инсину по ночам, вдыхать этот аромат, дарящий комфорт; чтобы на время забыть обо всех проблемах между ним и определенным человеком, чтобы хоть ненадолго погрузиться в иллюзию безопасности). – Дань Хэн, ты когда-нибудь тосковал по кому-то? И он смотрит на Инсина, но тот выглядит рассеянным, как будто его мысли унеслись куда-то в недоступные для других края. Сначала он не мог разглядеть выражение лица собеседника, но теперь, когда они стали ближе, он видит усталость, которая проступает в уголках его глаз; печаль, которая окрашивает радужку в горькую меланхолию. Дань Хэн покрепче сжимает одеяло: воздух стал холоднее, как будто температура без предупреждения сильно упала - лед, который раньше лежал на коже, теперь впивается своими щупальцами в его плоть. Он чувствует, как боль дает о себе знать; она пульсирует в его грудной клетке, словно мелодия, которую невозможно забыть. И именно в этот момент ему кажется, что он пытается претендовать на то, что ему не принадлежит. Как же он был наивен, когда думал, что эти глаза смотрят только на него? Как наивно было забывать, что до Дань Хэна был Иньюэ. Как он мог забыть, что он не был началом, а лишь последствием катастрофы? Как он посмел забыть, что его неспособность противостоять своему прошлому превращает их отношения в какофоническую симфонию любви и ненависти, эмоции которой невозможно отличить друг от друга? – Я не знаю, – Дань Хэн произносит слова шепотом, но в основном для себя - Инсин, кажется, уже отвлекся от разговора; его глаза - пустота тела без души; его внимание, вероятно, обращено на кого-то, кого здесь больше нет, потому что Дань Хэн занял его место. Как беспринципный вор, алчный и виновный. Он медленно удаляется. Затем скрывается в темноте, которая прячется за дверью его комнаты, как будто тень внутри может смыть все его грехи и воспоминания. Но это не так. Когда он снова просыпается, то слышит шаги за дверью архива. Инсин лежит рядом с ним, его руки по-хозяйски перекинуты через тело Дань Хэна, словно пытаясь удержать его. Он гладит волосы на виске Инсина; его пальцы дрожат от чувства вины - Дань Хэн ощущает, что посягает на нечто священное, и, когда его пальцы касаются кожи другого, он боится, что его прикосновение запятнают его. Он боится, что белая лилия будет залита грязью преступления, залита кровью, капающей, как летний дождь, с кончиков его пальцев. Он видит опухшие глаза Инсина, его слегка покрасневший нос и покусанные губы. И думает: если бы только у него была возможность повернуть время вспять, если бы он вообще никогда не родился. Если бы только здесь был Иньюэ, а не он.

***

– Ты рано встал, – Химеко варит кофе, когда в гостиную, едва не споткнувшись о порог, входит Дань Хэн; в стеклянной посуде налито что-то в лучшем случае съедобное, а в худшем - ядовитое. Она приносит еще одну чашку, приглашая Дань Хэна разделить с ней это тихое утро. Он не отказывается, а просто садится на диван. Он тупо смотрит в черноту, которая плещется в чашке, а затем выпивает ее всю. Осадок скользит по горлу, как плохо приготовленное желе. Горечь взрывается во рту, как комета - он никогда не обращал на это внимания, но сейчас вдруг остро осознал, насколько крепок кофе Химеко; вкус неприятно ощущается на языке. В который раз Дань Хэн задается вопросом, как ему удавалось глотать этот напиток бесчисленное количество раз. Напротив него Химеко не пьет кофе, а смотрит на Дань Хэна проницательным взглядом. – Дань Хэн... – Химеко- Они смотрят друг на друга, а женщина взмахом руки просит его продолжать. – Есть ли какие-нибудь... миссии? – Ох? – она улыбается, открывая телефон и пролистывая бесчисленные сообщения; слабый свет телефона отражается в ее глазах, – Недавно Аста написала мне. Оказывается, космической станции не помешает дополнительная помощь. Он облегченно выдыхает. – Я бы хотел отправиться туда. – Ммм... Я сообщу ей, – Химеко кивает, но Дань Хэн чувствует, что она хочет что-то сказать - ее губы дрожат, как будто слова, которые уже рождаются в голове, вот-вот выльются наружу. – Есть ли что-то, что тебя тревожит? Ему кажется, что на его губах растут тысячи шипов; в горле невероятно сухо, словно он не успел выпить чашку кофе ранее. Он думает о человеке, который, вероятно, все еще спит в комнате - опухшие глаза, усталый вид - и желание признаться внезапно подавляется, как легко гасится маленькое пламя свечи. (Эта ноша лежит на нем.) Химеко едва заметно качает головой, и, несмотря на явное сомнение, пылающее в ее глазах, она решает не расспрашивать Дань Хэна дальше. Это одна из тех вещей, которые ему всегда нравились в ней: заботливость и чуткость к чувствам других. Поэтому он тащит свое утомленное тело в архив, стараясь собрать одежду как можно тише, чтобы не потревожить дремлющую фигуру, все еще завернутую в одеяло на другом конце комнаты. Когда он выходит вместе с сумкой наперевес, то его уже поджидает Химеко, прислонившись к стене, и в ее глазах невозможно прочесть эмоции. – Сообщи, когда миссия будет выполнена. Мы придем за тобой. Дань Хэн кивает. (Меньшее, что он может сделать, - не дать своей грешной плоти окрасить лепестки цветка в яростно алый цвет).