Вернутся к фанфику

Глава 7

5 ноября 2023, 13:00
      — Божечки мои, это, что, герани? — Какёин сгребает в охапку хрупкие цветы и, почти зарываясь лицом в горшки, глубоко вдыхает. Через долю мгновения его внимание привлекает пейзаж — Господи, пейзаж — за окном, которое он по привычке распахивает с помощью стенда.       Он перегибается через подоконник и широко улыбается, когда видит — видит — видит, как одинокая птица срывается с ветки и устремляется вдаль, навстречу нахмурившемуся небу.       Птица с перебинтованными крыльями.       Птица, недавно нашедшая пристанище.       Птица-последствие. Птица-мысль. Птица-боль.       Он вправду считает, что она улетает навсегда. Что она отыщет другого нуждающегося в её жёстких поцелуях-ударах человека и больше не захочет видеть его. Что приобретение заменит отсутствие — как если бы он пытался налить воду в стоящий на подушке из ваты стакан без дна: большая часть жидкости сохранится, но выпить ему ничего не удастся. Поднимет — и всё выльется.       Он думает, что прав.       — Если ты сейчас шлёпнешься с третьего этажа, мне придётся звать Джоске ещё раз, — привычное ворчание сопровождается отдавшей в затылок вспышкой, когда Джотаро оттаскивает его от окна за волосы. Какёин чувствует, как губы расходятся в кривоватой улыбке, стоит ему увидеть и проследить, как чужое лицо искажает граничащее с беспокойством раздражение.       Оказывается, время тоже рисует.       Какёин запомнил Джотаро покрывающей небо тучей. Усвоившимся в лёгких смогом. Надеждой цвета малахита.       Они оба были молоды и в какой-то мере безрассудны. А безрассудство есть порождение чувств и желаний-вспышек. Их стремление во что бы то ни стало победить Дио, естественно, должно было привести к чему-то подобному — возможно, вместо зрения Нориаки потерял бы ногу или руку. В их случае это было бы в порядке вещей. И он принимал это.       Принимал до тех пор, пока не увидел, как сильно всё переменилось — как сильно переменился сам Джотаро.       Чернильный смог рассеялся, оставив после себя лишь белоснежные пятна выжженного прошлого. Малахит обратился в необработанный нефрит. Угрюмая резкость сгладилась смешавшимися в одно подтёками красок, которыми раньше были обрисованы уголки вечно поджатых губ.       Дожди не шли с самого его ухода.       Теперь они не заканчивались.       — И где же твои чёртовы цепи? — бормочет переключивший своё внимание Какёин, оценивающе осматривая висящее на крючке белое пальто.       — Ты спрашиваешь это уже в седьмой раз, — устало выдыхает Джотаро, опускаясь в кресло и сжимая пальцами переносицу.       — Только во второй, но не в этом суть вопроса, — отмахивается он и, почувствовав иголками уколовший спину взгляд, медленно поворачивается к излучающему опасные дозы терпкого волнения ДжоДжо, чьё лицо теперь мог читать, как открытую книгу — то ли из-за того, что отобрал у Куджо фуражку («эта кепка — концентрированное дерьмо, ты, громила-альбинос!»), то ли из-за того, что…       — Ты напрягаешь меня, Нориаки.

      …Джотаро так и не научился пользоваться стикерами-масками.

      И Какёину бы сказать ему, что пришивать их к коже гораздо эффективнее.       Что нити скрепляют два слоя кожи лучше, чем быстродействующий клей.       Что несмотря на причиняемую тонкими кривыми стежками боль, маска въедается в плоть не хуже самого отвратительного пластыря.       Ему бы понять его — понять, что он тоже способен испытывать это чувство. Ему бы перестать думать только о себе — перестать быть настолько эгоистичным.       Ему бы перестать обобщать.       Но вместо этого Какёин сардонически усмехается и качает головой — как делают это типичные злодеи сказок, когда ловят главного героя-надежду-всего-мира. От подобного сравнения его чуть наизнанку не выворачивает — и он выплёвывает причине подкатившего к горлу отвращения абсолютно незаслуженное:       — Надо же, даже по имени назвал.       Как пощёчиной по незащищённой щеке.

      Отдай мне лезвие, Нориаки.

      Выступающий кадык отскакивает от стиснутых зубов, когда Джотаро сглатывает и на долю бесконечности прикрывает глаза с заключённой в радужках разлагающейся весной. Когда он вновь их открывает, Какёин разглядывает между вечнозелёными деревьями начинающую разрастаться гниль-печаль.       Куджо тянется к волосам — Какёин игнорирует ужалившее сетчатку движение, подозрительно похожее на порыв поправить фуражку — и, пропустив несколько жёстких прядей сквозь пальцы, наконец удосуживается обратить на него своё внимание.       И буквально в это же мгновение скосить налившийся свинцом взгляд на его сжатую до натянувших кожу побелевших костяшек ладонь.       — Если собираешься использовать её вместо ногтей, верни, — отрезает, словно не слыша его предыдущих слов. — Не знаю, насколько возможно разодрать ладонь обычной серёжкой, но проверять не хочу. Я не для этого возвращал её.       Джотаро груб в своей прямолинейности — и в своём безразличии тоже. Поначалу — во время служения Дио — Какёин считал его не заслуживающим такой необычайной силы ублюдком, не способным проявлять сочувствие. Не умеющим заботиться и думающим только о себе.       Он думал, что прав.       Пока в какой-то момент не увидел, что на самом деле скрывается под многочисленными слоями тонкой фанеры, липких наклеек и выдержанного бесстрастия — пока от него тоже не остались лишь покорёженные щепки-занозы, в скором вызвавшие сильнейшее воспаление-понимание.       Джотаро всё же выяснил, чем он на самом деле занимается, чтобы прийти к тишине в голове, и его знакомство с лыбящимися физиономиями на коже Нориаки нельзя было назвать приятным — учитывая, что ему пришлось буквально заставлять Какёина показать руки. За несколько месяцев тщательного изучения ДжоДжо научился читать его намерения, желания, чувства лучше собственных (собственные он понимал хреново, к слову) и был способен уловить малейшую перемену, которая могла привести к очередным кровопотерям.       Джотаро не умел лечить. Успокаивать. Поддерживать.       Он хватал за волосы, прикладывал о стену, разбивал вдребезги — и лишь для того, чтобы собрать заново. Это было похоже на попытки уронившего любимую мамину вазу ребёнка вернуть её в первоначальный вид универсальным клеем и скотчем.       Какёин был конструктором, который можно было видоизменять как душе угодно.       Его можно было ломать — он буквально был создан для этого. И Джотаро пользовался этим.       Но во время совсем не душевных разговоров, в конце которых Какёин был готов вырвать ему волосы, Джотаро часто забывал, что в каждом конструкторе есть неделимые части, из которых воссоздают желаемые города или замки и которые невозможно разделить на компоненты поменьше. Проблема Куджо заключалась в том, что он пытался видоизменить именно их — пытался разломать не подходящую по размерам деталь, чтобы вставить в шатающийся воздушный замок с запертыми изнутри воротами.       И тем не менее — наверное, именно его жёсткость по отношению ко всей этой херне помогла плавающему между крайностями Какёину почувствовать землю ногами. Плевать, что для этого пришлось вздохнуть всего раз за это время. Проглотить камень вместо горчащего на корне языка плацебо-лезвия. Погрузиться на дно, в зыбучую темень, где даже полоска света — предупреждение об опасности.       Всё равно — потому что сейчас отдалённо, очень натянуто он может признать в себе нормального человека.       Нормального человека, у которого иногда случаются бзики в нейронных связях мозга, стимулирующие новые откаты.

Пф-ф, всего-то.

      — Зачем ты вообще сохранил её?       — Надеялся вернуть, когда разгребу всё дерьмо, — «твоё в том числе» остаётся висеть в воздухе кровоточащей истиной. — Но сейчас сомневаюсь, что это было хорошей идеей.       Сколотый у уголков рот формирует нечто, что должно было сойти за улыбку. Какёин чуть расслабляет ладонь, кожей чувствуя обнявшее плечи Джотаро облегчение. И, признавая собственный промах, кидает обратно Куджо.       Который кладёт её в тот же карман на брюках.       — Тогда можешь подержать у себя ещё немного, — полунасмешливо тянет Какёин. — Но я не думал, что ты можешь быть настолько сентиментальным. На тебя так белый цвет повлиял?       ДжоДжо медленно моргает — кажется, в первый раз за эти минуты. Ресницы мягко оцеловывают нижние веки, когда он медленно поднимается с места. Начинающий почти законно копаться в его вещах Какёин ровно в это же мгновение находит во внутреннем кармане пальто сложенный в несколько раз желтоватый лист бумаги.       И не успевает он прикоснуться к истрёпанному краешку, как его тут же выхватывают из рук. Это происходит настолько быстро, что его на секунду обездвиживает.       Куджо подходит к приоткрытому окну с лабиринтами прозрачных дорожек и, обхватив губами совершившую побег из кармана сигарету, передаёт лист появившемуся за спиной стенду.       — Что-то важное? — хмурится Нориаки, искренне не понимая, какого чёрта только что произошло. Тишина вязью расползается вдоль покрытых сеткой трещин рёбер. — ДжоДжо? Ты собираешься отвечать на мои вопросы?

…слишком громко.

      Джотаро выпускает колечко дыма в сторону тончайших пальцев дождя, прилипших к обратной стороне стекла, и те надевают его, как самое драгоценное украшение на свете.       Не зная, что в причудливых серых узорах сокрыт концентрированный яд.       Он выкидывает сигарету после первой же затяжки. Опускает голову, и навязчивые пряди следуют за ней, любовно проходясь по его глазам. В последнее время эта привычка перешла все дозволенные и недозволенные границы — привычка отмалчиваться о важных вещах.       — Ты вновь это делаешь, — с нотками нарастающего негодования говорит он, делая медленный вдох — Какёин не замечает, что невольно повторяет за ним, пока в лёгких не оседает заполнившая их доверху очередная порция озона. И не успевает он спросить, что тот имеет ввиду, как по лицу наждачкой проходится жёсткое: — Когда тебя загоняют в угол, ты начинаешь плеваться ядом — пытаешься обособиться от проблемы, сбежать, затаиться в тени. Ты делаешь это на протяжении десяти лет.              Когда Джотаро поворачивается к нему, в его глазах собираются грозы, в переплетениях молний которых на жалкое мгновение вспыхивает терпкая печаль. Он делает несколько шагов навстречу разверзнувшейся пропасти, с края которой Какёин вновь неизбежно сорвался, и позволяет зрительному контакту-лезвию пронзить недавно зажившую сетчатку.       — Ты думаешь, что всё это концентрированное дерьмо исчезнет само по себе, если игнорировать его достаточно долго — что за этой наигранностью можно спрятаться, — Джотаро принимается закатывать рукава, не отрывая от него взгляда. О, нет. — Это ведь не ёбаный подкроватный монстр, Какёин.       И напускное веселье как ветром сдувает.       Ткань задирается ещё выше.       Нет-нет-нет.       Какёин пятится назад, чувствуя, как паника сковывает горло — он не был готов взглянуть на собственное отражение. Возникший в ту же секунду Hierophant Green выпускает ленты, но Джотаро — явно предвидевший подобное — без усилий отклоняется от вызванного страхом удара.       — Каждый раз, когда ты якобы «поступаешь правильно», всё переворачивается с ног на голову. Но самое ужасное — это то, как сильно ты веришь в собственную ложь. Настолько, что теперь, кроме неё, не признаёшь абсолютно ничего — хоть на самом деле, какой-то частью мозга, знаешь, где кроется ответ.       — Неправда, — но звучит, как давно доказанная теорема. Этого он, естественно, не озвучивает вслух.       — Да? — резкая хватка на одной из лент заставляет Какёина шумно выдохнуть. Он замечает, что Джотаро схватился именно за ту, что прямо сейчас обхватывала его запястье — по старой привычке.       ДжоДжо тянет ленту на себя, заставляя его приблизиться к нему почти вплотную.       Когда переходящая в голое запястье ладонь поднимается на уровень его лица, Нориаки с трудом моргает, не сразу осознавая, что потихоньку вновь погружается в мутную темень.       Влажную мутную темень.       — Тогда что это, Нориаки?       За сизым туманом он не различает очертаний лица Джотаро — но явственно чувствует, как мягкая шершавость проходится вдоль единственной влажной дорожки на левой щеке.       Обозначая конец пути невесомым прикосновением-бабочкой к ресницам с собравшейся между ними солёной влагой.       Какёин закрывает глаза, стоит идентичным его шрамам полосам вспыхнуть на обратной стороне век обугленным обещанием. Сквозь вставшего поперёк глотки камня вырывается хриплое:       — Я не знаю, — по правой. И он срывается. — Боже, я… я… я не знаю, Джотаро.       Его окружают искрящиеся молнии. Они простреливают солнечное сплетение неожиданно. Тепло оседает в груди горчащим пеплом, когда Куджо притягивает его к себе. Вновь за волосы.       Только теперь глаза в глаза.       Он позволяет Какёину проломить собственную грудную клетку кишащей червями-страхами головой.       На самом деле это прикосновение — объятие — не сильнее приземления дождевой капли на стеклянную поверхность окна, но у Какёина всё равно подкашиваются колени.       Когда мир вокруг менялся, Нориаки невольно остался в стороне — он не был способен по-настоящему прочувствовать утекающее сквозь пальцы настоящее, вместо этого всеми силами пытаясь ухватиться за тень давно отчалившего прошлого. Будучи запертым в кромешной тьме-пустыне, он не представлял, насколько сильно всё изменилось — и из-за того, что он не был достаточно готов к пяти ударам вместо вроде-как-привычных двух, его организм попросту поднял белый флаг.       — Ты такой урод, Джотаро, — дрожащим хрипом вырывается из облепленного льдом горла, пока Куджо пропускает сквозь пальцы его волосы, прижимая к себе ещё ближе. — Я так сильно ненавижу тебя.       — Знаю, — устало выдыхает. От того, что сегодня эти слова звучали дважды.       — И герани я тоже ненавижу.       — Я знаю.       Это нельзя было назвать настоящим объятием — скорее, попыткой Какёина ухватиться за мелькнувший в нефти-темноте острый выступ.       И он, правда, пытается заставить себя поверить в то, что вот сейчас — после всего, что им пришлось пережить — всё будет нормально, в порядке, стабильно. Что не придётся вправлять сердце после каждого не-душевного разговора. Что Джотаро найдёт способы склеить детали-осколки в правильном порядке — так, чтобы конструкция не развалилась после очередного непредвиденного удара.       Какёин позволяет обёрнутой в множество заплат надежде обвиться вокруг шеи петлёй.       И решив не ждать, пока крылья заживут полностью, отпускает птицу на волю.       Птицу-последствие. Птицу-мысль. Птицу-боль.       Он считает, что, возможно, рано или поздно саднить будет не так сильно.       Что если спрятаться под кроватью, монстр испугается его настолько, что больше не вернётся.       Что если тебя боятся даже ночные кошмары, ты не плохой человек.

…ты очень хорошее чудовище.

      Ты не виноват.       И да.       Он будет пытаться вытащить из себя ещё с тысячу иголок.       Он будет осознавать, что слишком часто пытается стереть проблемы запачканным ластиком — что он оставляет после себя лишь грязные разводы.       Он будет думать, что прав…

      …предпочитая игнорировать непреложную истину, ужалившую внутренности трагическим парадоксом.

      Птицы всегда возвращаются домой.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!