5. Чесу сорок три года

Чес помнит: У Глэма глаза — паяльник: по контуру выжигают, — и сигарета ещё не подкуренная уже поперëк горла стоит. Чес сигарету обратно в пачку возвращает под чужим внимательным взглядом. Суëт еë обратно фильтром вниз. И руки у Чеса мелко подрагивают. Покурит потом, когда тошнота отойдëт. Желание на неë, перевëрнутую, загадывает: чтоб завтра было всë хорошо. Чес помнит: отчаянно хотелось тогда именно этого. Чес помнит: двухтысячные. Ряд нулей, как сброшенное время на таймере. У Глэма кровь чужая под ногтями свернувшаяся и тёмная. Костяшки ободраны, розовеют на бледной коже. Глаза — кварцевое стекло. Здесь в спортзале — в том самом — комнатка, под бытовку переделанная из раздевалки. В ней они сидят, и стены во все стороны, как тиски, — не дёрнуться; ребята другие ушли уже давно. Тени, к потолочному плинтусу прилипшие, комком собираются, дыша живой массой. За окном, наполовину в землю вкопанном, — абсолютное чёрное тело. На стекле только эта комната отражается, будто нет там за бортом ничего. По металлической трубе вентиляции, выходящей сюда в стену решëткой, рикошет чужого кашля с подвала раздается периодически. Кашель — мокрый, кровью отхаркивающийся, в ней же чуть ли не захлëбывающийся в приступе. Это — от лëгких, наверное, пробитых сломанными рëбрами. Чес помнит: рука у Глэма тяжëлая. Чес в одной лодке с Глэмом, не считая полутрупа в подвале. Чес так хочет думать: он в этой лодке, не считая полутрупа в подвале, не один. Человек этот там сидит, неудобный. К колонне несущей привязанный по рукам, чтоб не сбежал. Синий весь, обмороженный, побелку с колонны ногтями сдирает. Чес помнит: ему самому страшно. — Ты не сделал? — голос Глэма тихий заползает в уши паразитом, проедая дыру в мозгу. У Чеса челюсть сжатая немеет от вопроса. Виски свои гудящие сжимает между рук, чтоб не болела так голова. Руки дрожат вторые сутки. Ото сна и перед сном. Чес уже вторые сутки «не сделал». Чес не может. Не может руку, скованную дрожью, в локте выпрямить и, прицелившись, в живое и дышащее выстрелить. От возможности этой, Глэмом в руки вложенную, богом себя возомнить — желчь с пищевода к горлу подкатывает. Чес не может так: привык всë время шкуру чужую на себя примерять, по статусу и не по статусу. Характер такой. Слабость такая, — думает Глэм. Страшно от мысли, что живое с сердцем бьющимся и за жизнь цепляющееся и от того — мечущееся, может закончить так — от твоей руки. Чес не может, как Глэм. Без сожаления. Без задней мысли. Без мысли, что живое, напуганное под твоим прицелом — точно такое же, как и ты. — Мы не можем его отпустить, — голос у Глэма на уровне градуса по Цельсию на долине Оймякон, что по позвоночнику холод. — Он своим всë расскажет. В яме потом одной и без креста лежать будем. Ты хочешь? Чес не хочет. Это ему, молодому, море по колено до тех пор, пока смерть в затылок дышать не будет. И причëм не важно — своя-чужая, — всë равно цепенеет. Глэм же только своей смерти боится, и потому он сильнее. У Глэма, помимо шрама на локте, тонкий ещë один тянется — вдоль внутренней стороны левого локтя. Глэм плавал уже, знал. Руки Чеса от висков к корням волос ползут и сжимают, оттягивая: скальп бы свой в хлорке замочить. Голова тяжëлая — в пол. Глаза жмурит, и воспалëнный тревогой мозг сам себя подпитывает. Перед глазами закрытыми — картинки, меняющиеся, без звука. Неаккуратная склейка кадров. Чес помнит: Стрелка назначена была по законам любых криминалов — на автосвалке, по карте жмущейся к границе города. У Глэма за пазухой — пакет героина, весом полтора килограмма, от груди его греется, как котëнок. И за поясом, под подолом куртки — пистолет заряженный, прилегающий плотно к пояснице. У Чеса же — Глэм по правое плечо и язык подвешенный, говор южный. Умеренная наглость со сверкающей самоуверенностью. Больше нет ничего. С Глэмом они вместе — разноимëные магнитные полюса. На автосвалке: стопки развалюх, наложенных пирамидкой друг на друга, лабиринты металлолома. И ни одной живой души. Только собаки бродячие, но они никому не расскажут. Машины две с выключенными фарами стоят мордами к друг другу на расстоянии метров трëх. Метель валит, иголками снежинок обжигает щëки. Чес помнит: первая сделка у них была такая, чтоб сразу продать полтора килограмма. Ребятки-перекупщики серьëзные были. Мак с ближней Азии везли по своей чётко выверенной системе перевозки товара. Все эти тысячи километров, все пункты таможенные, каждый пограничный столб под свою систему подгребли, укрепившись в области картелем, стремящегося к становлению синдикатом. Но нагнули их тогда всë-таки. Что-то не срослось, где-то попались на таможне. Поредели немного от рейдов, по тюрьмам растаскало их. Покоцанные и ослабевшие по сусекам мести стали, чтоб хоть что-то у них было, с чего можно дальше расти. Так до Глэма и Чеса дошли. Хотя, казалось бы, они — сопляки сопляками, даже в подметки не годятся. А им же, Чесу и Глэму, — в доверие бы втереться, сотрудничество бы наладить. Процент бы получать с больших денег — маленький, но ощутимый. Товар вот привезли, отечественный, с юга страны, — связи у Чеса на юге, корнями оттуда растëт. Сильными хотелось быть. А не по двушке на улицах, в переулках барыжить. Договорились: сделка тет-а-тет. Без понтов. Покупатель и продавец. Чтоб без лишних ртов, глаз и ушей. По ту сторону приехал покупать один — такой же молодой и с глазами такими же острыми. Сошка мелкая, но лицо доверенное от картеля явно. Солидные дядьки сидят и прячутся в свете последних событий. Может из этого факта, Чесу и Глэму ещë относительно повезло. Цена установленная — десять тысяч долларов за полтора килограмма. При том с этой суммы Чесу и Глэму только сорок процентов напополам делить. Удовольствие дорогое — с юга возить: перевозчику процент дай, повару тоже и ещë паре голов за содействие и молчание отстегни. Но цена такая, видимо, не устроила. Либо — была заранее запланированная засада. Из принципа «нехер на нашей территории свой товар предлагать». Или принцип был проще — «сри на нижнего, клюй ближнего»: товар у слабого укради и продай. Чес помнит: рука у Глэма с пистолетом рядом — наготове, не дрожит совсем — стальная, с пальцами цепкими. Чес помнит: чувствует вибрацией — у Глэма шестое чувство фонит. Чес помнит: звон стекла разбившейся бутылки где-то тут, рядом, перед самым носом. Но Чес не видел — слышал только, не успел сориентироваться. А потом — Чес помнит — вспышка огня его ослепила. Под ноги бросили коктейль Молотова, когда тот парень за деньгами в машину полез. Откуда-то там кинули, из укрытия. Со стороны покупателя — потом оказалось — было двое. Так Чес узнал, что снег тоже гореть может. Чес помнит: уши заложило взрывом, и пространство вокруг — заснеженное и горящее пламенем, завертелось каруселью. Искры смешались со снегопадом. Пламя к звёздам тянется, и тишина ночи над головой тлеет. Звук выстрела — хлопок пороховых газов, — у Чеса за спиной, и рука грубо одёргивающая его за воротник, что ноги подкашиваются. Снег обжигает холодом ладони, запястья болят от падения, и Чес отталкивается ногами от земли, чтобы отползти подальше. От запаха коктейля голова кружится, грудь ходуном ходит и каждый вздох — отравлен. Чес помнит: Глэм стреляет несколько раз прямо в огонь. Фигура парня от одного из выстрелов передёргивается, сгибается и падает прямо в пожар, огнём сразу обволакиваясь. Живой ещё — орёт что-то сквозь трещание огня, и до этого в округе спящие вороны стаей в небо поднимаются над автосвалкой, гудят как сирена. Посмертный вопль плавится, затухая, и парень, успокоившись, тает в огне. У Чеса на корне языка — запах подгорелой говядины. Чес помнит: Глэм целится и стреляет в сторону сданных на свалку машин. Вторая фигура падает. От подстреленного чужого бедра снег, напитываясь кровью, розовеет. Чес помнит: Глэм уже над телом стоит и дулом целится в голову. Чес помнит: Глэм нажимает на курок, но выходит только тихий щелчок. Пули закончились. Чес помнит двадцать пятым кадром: Глэм бьёт чужое лицо кулаками. Нос, губы, глаза превращаются в одну кровавую кашу, теряя черты. Глэм бьёт долго, даже когда тело под ним уже не сопротивляется. Бьёт, и тело от ударов дрыгается безжизненно, как желе. Чес помнит: кольцо серебряное «ограниченный тираж» на руке у Глэма блестит отблеском огня при очередном ударе. Чес помнит: Глэм стирает пот со лба, оставляя полосу чужой крови на своём лице. Взгляд у Глэма — долгий и сумасшедший. Чес помнит: снег, насытившись кровью, становится чёрным. И с рук Глэма стекает тоже чёрное. Чес помнит: багажник от избитого, но ещё живого, весь в крови. Чес помнит: пожар позади в отражении зеркала заднего вида — будто ранний летний рассвет озаряет небо. Чес помнит. Чес всё помнит. И руки у него дрожат не хуже, чем при ломке. В этой комнате спортзала свет от лампочки над головой покрывает пол налётом, какой бывает на зубах от курения опиума. Жёлтый цвет — болезненный; раздражающий; наливающийся гноем нарыв. Договор с Глэмом был ясен, как свет: Глэм — разбирается со сгоревшим трупом, Чес — убирает оставшегося, живого, который в подвале завязан. Чес не захотел же сам сгоревшего трогать. Там — кожа слезает пластами с костей, и лицо обожжённое растянуто вокруг застывшего в крике рта. Глэм спрашивает нетерпеливо: — Ну? Чес на глаза пястями надавливает до цветных кругов, чтоб избавиться от картинок неудачной сделки двухдневной давности. Губы кусает, дрожа плечами. — Не могу… — говорит хрипло от кома в горле, перекрывающим кислород. — Не могу я… За руками глаза прячет, как в детстве, когда страшно. Жилы все по телу в узелки завязываются. И спазм в груди такой, будто нерв какой защемило. Глэм вздыхает только устало. Чес слышит: пол под ногами Глэма поскрипывает. Открывается деревянная дверь шкафа, где олимпийка зелёная висит. По поверхности стола потом — тяжесть металлическая шуршит, преодолевая трение. На столе перед Чесом — заряженный пистолет. — Не можешь ты вечно ходить с чистыми руками, — говорит Глэм. Чес не может смотреть: ни на пистолет, ни на Глэма. Чес чувствует — рука холодная по его плечу поглаживает. От Глэма рядом — запах земли и марева. Рука на макушку перекладывается, пряди легко распутывает. — Просто сделай и забыли, — шепчет Глэм. Голос у Глэма — жамевю. Родным таким кажется, но одновременно — незнакомым: опасным и тёмным. Голос Глэма — песня сирен в море, влекущая и убивающая. Чес помнит: Глэм — рука родная и ласковая, прошлым шрамированная вдоль вены. Чес помнит: Глэм — рука ледяная пистолет протягивающая, шрамированная от ножа при разборках. Спустя много лет, Чес так и не поймëт для себя, кто же Глэм всë-таки такой из этих двух вариантов. — Не заставляй меня, — блеет Чес. — Сил нет… Чес вязнет в остывающем растворе бетона тревоги, полностью замирая. Рука Глэма с головы пропадает. Рука Глэма — слышно — пистолет со стола перехватывает со стуком. Дверь в подвал открывается, и петли пищат. Чес закрывает руками уши. Чес закрывает плотно глаза. Чес помнит: удары сердца считает, параллельно со счётом ступенек, которые ведут вниз в подвал. Чес считает: Раз. И вспоминает чëрный снег. Два. Кольцо блестит отражением огня. Три. Лицо чужое — в смятку, с разводами крови. Четыре: Фигура тает в огне, сорвав голос от боли ожогов. Пять: Руки у Глэма в крови сжимают сигарету, стрельнутую у Чеса. Шесть: Чес слышит по трубе вентиляции одиночный громкий выстрел. Чес сглатывает густую слюну, и она колит сухое горло. Всë кончилось. Только вздохнуть никак не получается.

***

Чес помнит: отрывки воспоминаний сплетаются с друг другом в аляпистое полотно. Мысли — яркие, бесшовные; лезут друг на друга, формируются в вереницу образов, проносятся мимо аллюром. Так бывает в быстрой фазе сна, когда снится что-то. Так бывает, когда мозг умирает. И сон — агония сознания. Чес помнит: вот он — лежит на смертельно бледных простынях. Помещение вокруг — плитками облицовано, а во швах между ними — затëрная хлорка. Чес видит себя со стороны. Чес помнит: трубки по телу вьются, провода какие-то. Пищит что-то под ухом в такт сердцу, выстраивается в кардиограмму с огромным расстоянием между невысокими пиками. Чес помнит: потолок белый, пустой, совсем на небо непохожий. Чес помнит: душа где-то между этим потолком и койкой зависшая или повесившаяся — не понятно. Чес помнит: простыни другие по коже гладят, скомканные и помятые. Чес помнит другое: плечи чужие острые, будто из камня вырезанные. Ключицы и рëбра под кожей — металлоконструкция, нагретая горячим солнцем. Силуэт Глэма по контуру выцелован; на простыни по трафарету губами нарисован несколько раз, что линии путаются в узоры от спирографа. Чес помнит: в руках будто лëд, а не Глэм, тает. По низу живота мокрое трëтся, прекамом мажет. Чес помнит: кто-то в халатах белых над ним склоняется, в зрачки фонариком светит. Помнит: гель холодный по груди ему растирают; металл к коже груди липнет, током колит, и пущенный разряд сворачивает позвоночник в узел. Чес помнит: Глэм катается на нëм, как на лошадке, вперëд-назад. Под грудой одежды без конца вибрирует мобильник Глэма. Это Вики, должно быть. Или дефибриллятор шумит. Чес помнит: висок ошпаривает горячим дыханием. Пальцы в плечи его цепляются до светлых вмятин на коже. Кольцо холодное по лопаткам ведëт острым, как стеклорез. Чес помнит: дышать не получается. Лëгкие — полые, окаменевшие. Чес помнит: надышаться запахом от тела в своде между плечом и шеей никак не может. Чес помнит: Глэм — ртуть. Ядовитый металл, но от рук Чеса плавится. Чес шепчет ему за это — «люблю». Чес помнит: действительно любит. Любит, амальгаму чужую скрытую от всех видя и лелея. Во рту — кровяной привкус. Серëжка на ухе у Глэма отдаëт кислинкой. Глэм — молоко парное с металлическим привкусом. Чес помнит: руками пошевелить не может. Чес помнит: руками под бëдра держит, помогая держать равновесие. Чес помнит: глаза голубые над ним. Чес цепляется за них дрожащими зрачками. Губы в мокрый лоб целуют прикосновением велюра, и чëлка назад зачëсывается, чтоб не мешала. Чес помнит: там, на смертельно бледных простынях, под затухающий писк своего сердца, целуют губы в его лоб десятки раз подряд, удерживают на плаву. Губы не дают головой под толщу уйти. Чес помнит: ангел хранитель над ним лицом к лицу — и лица не увидать. Глаза только видно, только глаза. Чес помнит: ложка с боком копчëнным над зажигалкой терпимо обжигает пальцы. Порошок героина растворяется в хлорида натрия, как сахар превращается в карамель. Шприцы инсулиновые где-то тут, рядом должны быть. Всегда куплены на запас. Чес помнит: Глэм говорит, что кто-то ему обещал бросить. Чес помнит: игла в кожу скользит на локте, дырявя вену. Чес давление ремня ослабляет, повязанного на предплечье, и в шприц заливается кровь слабым ламинарным потоком. Поршень плавно надавливается. Раствор уходит по миллилитру, нагревая сосуды на медленном огне. Ноги отнимаются. Чес ног не чувствует. Чес помнит: кровь по венам — шипучка, и мозгу щекотно. Чес откидывается на спину на простынь куда-то в ноги Глэма и выгибается в позвоночнике. Зрение падает до минус восьми. Чес помнит в другой раз: откидывается затылком об сливной бачок унитаза в каком-то клубе. Челюсть зажимает, и Чес слышит у себя во рту хруст отколотого зуба. Чес помнит: Глэм пальцами его брови обводит, но смотрит сверху вниз неодобряюще. Чес помнит: кровь из носа в носоглотку течëт, и за дверью туалета музыку слышно. Чес помнит: Глэм говорит, что он больше не может так. Чес помнит: Глэм говорит, что ему надоело всë. Люди в белых халатах записывают время смерти Чеса, безбожно округляя минуты. Чес помнит: Глэм одевается и уходит, оставив на столе серебряное кольцо. Больше Глэм в квартире у Чеса никогда не появляется. Кажется, это был момент, когда Глэм окончательно выбрал Вики. Чес помнит: он умирает в двадцать семь. Спустя почти шесть лет, как Глэм ушëл. Чес помнит: ангел хранитель от него не отстаëт, держит его лицо в своих руках, прижимается лбом ко лбу и шепчет: — «А как же я?». Шепчет: — «Ты умрëшь, а я же жив останусь». Шепчет судорожно горлом, скованным подступающим плачем: — «Мы встретимся потом. Потом. Не сейчас». Чес помнит: под ухом снова пищит, и ангел хранитель исчезает, расплываясь миражом. В глаза бьëт яркий свет больничной лампы. Чес помнит: на глазах влага у него скопилась, стекает по виску. Врач рвëт протокол об установлении причины смерти, как недействительную бумагу.

***

Чесу семнадцать лет, и только на рассвете он наконец понял, что воротник его футболки заляпан кровью. Ранним утром заводской район города безлюден и зарос по лету, напоминая Чернобыль после восемьдесят шестого. Но с утра уже — дым от трубы металлургического завода на горизонте виднеется. Дворы пыльные с разбитым асфальтом отличаются только номерами домов. Остановка автобусная должна быть где-то рядом, прямо за этим сквером — Чес помнит. Чес проводит тыльной стороной по нижней губе, вытирая кровь. Выпитый градус выветрился после драки и побега из квартиры, где пили всей шоблой-ëблой вместе, а отпиздили его одного. Зато Чес в семнадцать — оптимистичен, и думает: успел хотя бы сбежать до тех пор, пока соседи не вызвали полицию. Телефон краденный дракой у него не отбили. Сдать можно — домой что принести будет. Мать, скорее всего, ни сном ни духом, и как протрезвеет — непременно захочет жрать. И пачка сигарет в кармане есть, как завещал Цой. Жизнь хороша без серебристого крыла самолëта. Подорожник только, сорванный, от боли в разбитой губе не помогает совсем. На конечной остановке — дворняги на люках спят, пригреваясь, и расписания автобусов никакого нет. — Без десяти шесть будет шестьдесят пятый, — подсказывает голос где-то в стороне, и Чес оборачивается, изучив весь информационный стенд с объявлениями о сдаче комнат. На лавочке у станции парень сидит, и даже в сторону Чеса не смотрит, впирая взглядом в одну точку перед собой. На лице у парня — наливающийся чëрным синяк под глазом и по скуле. Вид общий — потрëпанный, но руки чистые, ухоженные. Чес хмыкает, подсаживаясь рядом. Толком не разглядел родственную душу — не видно пока ему ничего, — но подсел, плечом к плечу касаясь. Пачку сигарет с кармана достал, протянул одну из оставшихся пареньку: — Будешь? Парень сигарету из рук принимает, подкуривая от чужой зажигалки. Курит не в затяг, не стремясь поддерживать разговор. — А куда едет шестьдесят пятый? — спрашивает Чес. — Через мост и на авиастроительный институт, — отвечает без охоты, и сигарета больше тлеет между его пальцев, чем курится. Чес вздыхает тяжело, скользя взглядом по чужим рукам. Футболка на парне мятая, вид в целом потасканный. — Кто тебя так? — смотрит в лицо без стеснения, имея в виду синяк. Парень хмурится, сжимая искусанные губы. Прядку светлых волос, выбившуюся с чёлки зачëсывает нервно. — Отец, — отвечает просто, и вдаваться в подробности не стремится в момент некоторого отведённого Чесом молчания для этого. — И за что? — спрашивает нетерпеливо. Глаза голубые осаждают любопытство тут же, предупредительно стрельнув одним взглядом. — А тебя за что? — вопрос на вопрос, чтоб рот чужой заткнуть. Чес плечами пожимает — дурачится. И лыбится, впрочем, как откровенный дебил. — Да там засел с ребятами, телефон не поделили, — отмахивается. Парень фыркает, не говоря ничего, к сигарете губами прилипает. Смотрит теперь себе под ноги. — А меня отец — за то, что я мать защитить пытался, — говорит он вдруг тихо, выдыхая правду вместе с дымом, чтоб, наверное, растаяла вместе с ним в воздухе. Чес молчит, язык прикусив. И всë-таки говорит, выдержав паузу: — Мать — святое. Парень усмехается на это нервно: — У меня родители — фанатики. Давай без святостей. Чес не знает, как реагировать. Впервые не знает, как ответить на чей-то выпад. И говорит невпопад: — А я даже не крещëнный… Парень смеëтся, туша недокуренную сигарету и откидывая бычок. — Значит, ты мне уже нравишься, — говорит он, и Чес улыбается, непонятно чему в ответ. Улыбается в ответ на признание, что он уже нравится. Пусть даже и в шутку сказанное. — Ты не домой, я так понимаю? — спрашивает Чес. Парень смиреет, резко убирает улыбку с лица. Говорит задумчиво и сухо, как обыкновенный факт, никак его не касающийся: — Я ушëл из дома. — Тогда поедем ко мне — спать, — легко говорит Чес. — А зовут тебя как? Парень поворачивается к нему, и глаза у него — строчка из песни про то, чтоб не тонули в море корабли, — голубые такие, что Чес затормаживает. И парень называет своë имя: — Себастьян.

***

Себастьян становится Глэмом на восемнадцатом году жизни Чеса. Потому что Глэм — панк-рок от простой общепринятой истины «назвался панком — живи хуëво», но вместе с тем соткан весь из сложных гитарных риффов. Это Чес ему прозвище придумал. Глэм принципиально людей к себе близко не подпускает, и на начале становления по скользкой дорожке криминала это сильно усложняет ему и Чесу жизнь. Потому что Чес без Глэма — никуда. Глэм — грубый и нелюдимый. И договариваться, уступать кому-то и тем более лицемерить и терпеть двуличность не собирается. Сколько бы Чес ему не повторял, что если хочешь жить — надо уметь вертеться, — без толку. Глэм всегда отвечает, что ему чужого ума не надо — у него свой есть. А паханы местные — авторитеты, где минимум одна ходка у каждого, как товарный знак качества по стандарту ISO, впускают в круг приближëнных только тех, кто старательно заглядывает им в рот. Глэм не такой. В этом вся его беда — Глэм сам по себе и особняком. А где авторитеты — там собственное имя. Сначала ты работаешь на авторитета, зарабатывая себя имя, а потом имя работает на тебя. Надо лишь чуть-чуть потерпеть, грязную работëнку поделать, побегать на ранге «подай-принеси-нахуй-иди» и пойдëт дело дальше. Глэм в логике силëн и такое уравнение простое ему по зубам, но характер у Глэма — оторви и выбрось. И более того — он этим гордится. Значит — не откажется от него ни за что. Только места всë найти себе не может. Пока у Чеса — связи на каждом шагу и приобребретëнная способность найти помощь везде: от скидки до рекомендации по блату, — у Глэма же — прозвище «хвост Чеса». Так Чес находит его во всеобщем празднике пьянства в ванной, одиноко сидящим на полу у свободной стены в окружении советских жёлтых керамических плиток. Пацаны с общих дел весело шумят на кухне, распространяя запах сигарет и спирта, в кругу знакомых девок, и всë собираются в местный ДК, никак не в силах допить последнюю бутылку водки, чтоб всë-таки вызвать такси. Чес — опьяневший, но рядом с плечом исчезнувшее тепло чужого тела сразу почувствовал. — И чë ты тут? — спрашивает он тупо, прикрывая за собой дверь в ванну, проводя черту на пороге. — Через плечо, — отвечают Чесу сухо и ядовито; впрочем, как всегда, когда Чес в чëм-то вдруг не устраивает. С Глэмом можно поссориться, даже не зная об этом. Лекарство от чужой вредности у Чеса всегда одно — стать ласковым дурашливым пëсиком: руки лизать, если дают, или сидеть рядом и молчать, прижав в голове уши, и грустить вместе. Сегодня Чес — пëсик, которым сидит рядом и даже хвостом не виляет, чтоб не раздражать. Садится рядом, как сиротка, в ванной у стены и жмëтся к чужому плечу за компанию. Через кожу и через два слоя ткани рукавов передавая мысленное: «я с тобой», «я тоже». Глэм вздыхает тяжело и в сторону Чеса не смотрит. Но не выгоняет. Молчит только упрямо, направление глаз держа куда-то вниз. Не его это люди, — Чес и без объяснения причин всë понимает. Не дурак. — Нам надо своих людей набрать, — говорит вдруг Глэм. Чес фыркает на такое заявление смешливо, до конца не понимая, что… — Набрать своих людей и заниматься нормальным бизнесом, а не всякой хернëй. …до конца не понимая, что Глэм настроен серьёзно. — В каком смысле? — В прямом, — отвечает Глэм, вертя на пальце подаренное Чесом на свой день рождения кольцо. — Переманим отсюда своих, штаб себе какой-нибудь придумаем и начнëм зарабатывать без бухичей этих и веселух. Будем серьëзнее. Чес молчит, сомневаясь в такой идее. Кончиками пальцев проводит по чужому предплечью, заглаживая лаской шрам — от запястья до локтя, — старается успокоить, щекой притираясь к виску. — Будем заниматься тем же самым. Машины, металлолом, крыши рынков… Но серьëзней, без цирка этого и понтов. И нас будут больше уважать, — продолжает Глэм. Чес молчит от того, что хочет напомнить Глэму ряд обстоятельств и условностей, которые встанут на его намеченном пути. Язык себе прикусывает — ссорится сейчас не хочет. Правду свою считает порохом и не к месту. Потом. Потом поговорят. Сейчас не время. — Давай завтра об этом подумаем, — говорит он только, прося отсрочку. — Это серьëзный шаг. На столько говна подпишемся. Руки пачкать придëтся. — А мне не страшно, — хмыкает Глэм. Молчат, думая каждый о своëм. Чес большим пальцем снова по шраму проводит тонкому, как швейная нить, и спрашивает вдруг: — Откуда у тебя этот шрам? Глэм смотрит на свою руку, будто не знает, о чëм Чес говорит. Губы сжимает. — От лезвия. И руку свою убирает от Чеса, будто дневник личный из чужих рук вырывает. Нечего там Чесу разглядывать. Чес не допрашивает, смиряясь. Понимает всë: жизнь в религиозной семье фанатиков с отцом-тираном далеко не сахар. Спустя потом много лет Чес всё-таки понял: Глэм не боялся руки замарать от того, что места в раю для суицидников нет. Глэму терять было нечего. До тех пор, пока он не встретил Вики.

***

Две тысячи двадцать четвëртый. Март. Трезвость с утра хлестанула по рукам не хило. И собственный взгляд в зеркале в ванной над раковиной смотрит осуждающе. Водой не смыть. У Ди, только проснувшегося, глаза — паяльник. Глазами другими смотрит, до боли знакомыми. Чес сам отворачивается, не выдерживая. Ди молчит. Молчит, проспавший остаток ночи после своего дня рождения, один в постели - Чес на раскладное кресло его сбежал. Чес лицо надевает на себя — триплекс , что не пробить его. И, сил наскаблив, даже волосы на макушке чужие треплет рукой дрожащей и нервной. Молчание между ними стекловолокном колется. У обоих что-то зудит, но от друг друга это "что-то" прячут и таят. По приезде к «Надежде» собирающемуся уже выходить Ди конфету протягивает в немом жесте, подобранную где-то в кабинетах переговоров. Ди от конфеты отказывается. И пару следующих недель на вопросы, присланные в месседжере, отвечает в лучшем случае через два часа сухим «занят был, не видел», а на сам вопрос поставленный не отвечает. Духу приехать к нему лично спросить Чес не набирается.