Глава четвертая. Пастух Смерти

      Обоняния Ишатер знакомый до боли в печенке запах коснулся задолго до того, как первый упырь прошествовал между скал. Этот омерзительный, сладковато-тошнотворный запах гнили, запах трупного яда, смешавшегося с благовониями из тухлого мяса, плесени и некромагии. Да, после того случая в своих яслях Ишатер отлично запомнила запах, издаваемый ожившими трупами. Иссохший в лагере такого запаха не воскурял вокруг себя, от него вообще пахло только старой бумагой и металлом.       — В чем дело? — нахмурилась Лаэзель, глядя, как изменилось лицо ее сородича. — Нам нужно в ясли как можно скорее.       — Мы пойдем туда, когда я скажу, — неожиданно резко, как ножом по маслу, отрезала жрица, и от неожиданности воительница даже сделала шаг назад. Она не раз слышала холодную звенящую сталь в голосе густил, но такой — не терпящей возражения, категорически лидерской интонации…       Это была даже не сталь клинка. Это было закаленное серебро китраков, объятое пламенем дракона. От него по всему телу Лаэзель пробежались мурашки, и ее даже передернуло. Уже не первый раз внизу живота шевельнулось похотливое желание обладать этой с виду мягкотелой и глупой жрицей, которая в иной миг становилась будто бы от крови дракона.       Жрица рванулась на скалы быстрее, чем ее соратники успели моргнуть. Тяжелая булава с чавканьем и хрустом опустилась на череп упыря, а воздух зазвенел от заклинания, изгоняющего нежить. Один из Пастухов Смерти пошатнулся, но устоял перед ментальным ударом, второй же рухнул, обескураженный неожиданным налетом.       Бой окончился даже слишком быстро, и не в последнюю очередь от ярости, пылавшей вокруг Ишатер, окружавшей ее, словно огненный щит. Тот из некромантов, что устоял перед заклинанием, теперь лежал в пыли, издавая последние жалкие хрипы.       Жрица подошла к нему, несколько секунд безжалостно глядя на утекающую ложную жизнь в его глазах, а затем с силой опустила каблук своего сапога на его черепушку. А затем еще, и еще, втаптывая в пыль остатки прогнивших мозгов, мягкие, податливые от гниения кости.       — ЭТО ТЕБЕ ЗА ВСЕ! — прорычала она так, что, казалось, вокруг затряслись камни. — Это был ты! ТЫ! ПАСКУДА!       Рывком она прыгнула на грудную клетку, раздавливая ее со знакомым хрустом ломаемых костей. Стоя по самую щиколотку в гнилых ошметках, Ишатер наклонилась и содрала с обмякшей руки Пастуха Смерти массивное серебряное кольцо с тремя небольшими гранатами.       Лаэзель, повидавшая всякое, хотела было списать это на что угодно, кроме личного отношения, однако в следующую секунду она узрела своими глазами…       Ясли, объятые пламенем, толпа скелетов и полугнилых зомби, вгрызающихся в глотки, руки, ноги молодых гитьянки. Высокий худощавый гитьянки, выше всех прочих, сквозь дым и пепел пытался вывести из окружения всех, кого мог найти в этом филиале ада. Сражаться было бессмысленно и значило только пополнить мертвую армию. Отчаяние и страх витали в воздухе, смешиваясь со сладковатым запахом гнили и трупов.       — Ишатер! Забирай их, уходите! — гитьянки схватился за меч и попытался отвести удар от молодняка. Широкий двуручный клинок преградил путь корявому посоху. — Иша! Немедленно!       И вот она, зеленая, юная жрица, тайными проходами ведет за собой остальных, кого-то — едва-едва вылупившегося, кого-то — уже готового вступить в ряды бойцов. Однако уже возле тайного выхода им преградили дорогу…       Лаэзель почти почувствовала жесткий толчок в сознание — Ишатер буквально выпихнула ее из своих воспоминаний.       — Это. Не твое. Дело, — прошипела жрица, и тут же принялась вытирать сапоги, изгаженные кишками упырей, о траву. А затем, почти рыкнув, схватилась за правый бок. Из-под ладони зияла порванная броня, а под ней — следы от упырьих когтей.       — Ты ранена. Нужно обработать рану, у них на когтях инфекции больше, чем в любом доме терпимости, — устало проговорил Гейл. Его один из упырей сбил с ног, потому теперь он прихрамывал на правую ногу.       — В лагерь, — сухо скомандовала жрица, пошатываясь и с трудом выводя пальцами знакомый уже до мышечной памяти символ телепорта в лагерь. Всем своим видом она показывала, что не намерена разговаривать именно сейчас. Ни с кем.       Но даже уже в лагере Ишатер очевидно не намеревалась обсуждать произошедшее. Шипя ругательства, она захватила бутылку спирта и удалилась поодаль в полуразрушенную келью крепости. Цедя ругательства сквозь зубы, она попыталась обработать раны на боку, но руки тряслись, и часть спирта пролилась на пол.       — Давай я, — раздался голос за спиной, и жрица обернулась.       Серьезный голос Астариона ее удивил — вампир и правда предлагал свою помощь, что само по себе выглядело странно. Ишатер настолько привыкла к его шуточкам и вызывающему поведению, что такое банальное действие, как предложение помощи, удивляло. Пожалуй, больше ее удивила бы только дружба между Шэдоухарт и Лаэзель. Поцапавшихся из-за артефакта не далее чем два дня назад.       Гитьянки была не в том состоянии, чтобы отказываться от помощи, и потому только кивнула, подставляя раненый бок. Она скрипнула зубами от боли, когда спирт защипал раны, и сжала кулаки так, что ногти впились в кожу на ладонях.       — Никогда не видел тебя в такой праведной ярости, — тихо заговорил вампир. — Словно бы этот некромант сделал тебе что-то… Тебе лично.       — Я просто терпеть не могу Пастухов Смерти, — уклончиво ответила Ишатер.       Расспрашивать дальше Астарион не смог, даже если и хотел — позади раздались шаги, а затем тонкие пальцы воительницы гитьянки выдернули из его руки бутыль со спиртом.       — Дальше я сама.       Лаэзель так хмуро зыркнула глазами в сторону эльфа, что тот поспешил ретироваться, не решившись даже спорить с гитьянки. Проводив вампира взглядом, девушка зыркнула на жрицу, шумно втянула носом воздух и грубоватым движением заставила ее сесть на обломки того, что когда-то, судя по всему, было столом.       — Это он превратил твоего наставника в марионетку? — она говорила так, будто бы продолжала только что прерванный разговор.       Ишатер коротко дернула подбородком, затем лишь утвердительно кивнула и процедила еще одно ругательство, когда холодный щиплющий спирт коснулся раны.       — Я видела, как китраки вырывают визжащим неоги лапы прямо из брюха, чтобы превратить их в клинки, — Лаэзель говорила тихо и вкрадчиво, проводя пальцами по здоровой коже вдоль ран. — Но ты сегодня была яростнее, чем они все. Этого хватило, чтобы привести меня в исступление.       Жрица, до того не желавшая даже смотреть на сородича, повернулась и удивленно взглянула на нее. В словах воительницы чувствовался не только своеобразный комплимент, что вообще ей было несвойственно как явление, но и что-то… иное. От ее взгляда становилось не по себе, так же, как и от прикосновений. Но отпрянуть у Ишатер почему-то не хватало сил. Она чувствовала себя загипнотизированной этим внимательным, изучающим взглядом.       — Я все еще чую на тебе их ошметки. Я чую запах твоего пота. Я хочу отведать его на вкус.       — Кто сказал, что я соглашусь? — жрица наконец-то подала голос, и от ее хрипотцы у старшей гитьянки сладкой судорогой свело внизу живота.       — Что бы ты сделала, если бы у тебя оставался всего один день жизни?       Она отставила бутыль со спиртом и приблизилась к Ишатер, широко проводя языком по ее шее. Ощущение ее тела, раненого, почти не способного к сопротивлению, дрожащего от этого непрошеного прикосновения, вкус ее кожи, ее почти напуганный взгляд — все это только доводило Лаэзель почти до экстаза. Невольно всплыло в памяти воспоминание о вкусе ее крови — сладковато-горьковатой, и захотелось ощутить его снова.       — У нас ведь не один день остался, — неуверенно проговорила жрица.       Этот контраст между мягкостью, робостью, излишней добротой и неукротимой яростью в бою заставлял Лаэзель желать эту девчонку все сильнее.       — Я могла убить тебя тогда, дав время до вечера. Если бы ты точно знала, что умрешь, что бы ты сделала?       Ишатер не отстранялась, не пыталась оттолкнуть гитьянки от себя, позволяя чужим рукам изучать свое тело. Вопрос ввел ее в ступор, и ответа на него вот так сразу жрица не находила.       — Нашла того, с кем разделить ложе. Хотя бы раз, — наконец, ответила жрица, вздрогнув, когда острые ногти впились в ее бока, совсем рядом с раной.       — Хотя бы раз? — переспросила Лаэзель, проводя губами по ее шее. — Значит, ты у нас чиста и невинна? Неужели в яслях не находилось никого, кто прикасался к тебе?       — Наше дело было в служении Влаакит, а не в плотских утехах.       — Но тебя тянет испробовать. Представь себе, что завтра ты умрешь. Я приду к тебе, когда все уснут.       С невероятным трудом ей удалось оторваться от желанной своей добычи. Хотелось клеймить ее, присвоить себе сейчас, немедленно, чтобы никому больше не взбрело в голову посягать на ее собственность. Особенно этому наглому длинноухому вампиру, которому время от времени жрица позволяла испить своей крови. Это раздражало больше, чем двусмысленные намеки Уилла!       Лаэзель внимательно смотрела в лицо жрице, словно видела ее первый раз. Взгляд гитской воительницы зацепился за шрамы на ее подбородке. Раньше ее почти не интересовало их происхождение, но теперь же… Она по наитию задела один из них ногтем большого пальца, заставив жрицу слегка поморщиться.       — Откуда они?       — Расскажу когда-нибудь. Не сейчас, — Ишатер отдернулась от прикосновения и отшатнулась от воительницы, выходя из кельи.       Лаэзель наблюдала за жрицей Влаакит почти что с нетерпением. Когда точила меч, взгляд ее то и дело уходил в сторону мягкотелого сородича. И потому-то она едва не оставила зазубрину на металле, когда заметила под вечер, что Ишатер вновь направляется в келью, захватив с собой только кинжал и новую бутыль спирта. Отложив меч, гитьянки двинулась тихо за жрицей, совершенно не заметив, в какой момент ее напарником за подсматриванием стал вампир.       — Что? — переспросил он на хмурый взгляд Лаэзель. — Мне тоже интересно, зачем ей клинок и спирт, и что ей взбрело в голову.       Жрица, не замечая слежки, поставила на каменную глыбу бутылку спирта и положила рядом клинок. Вскрыв бутыль, она небрежно облила чистую тряпицу жидкостью и, вновь взяв кинжал, неторопливо протерла лезвие. Затем посмотрела на себя в зеркало и медленно выдохнула, будто бы собираясь с силами. Так же неспеша протерла тряпицей нижнюю губу и подбородок. Лаэзель уже догадалась, к чему это, но… не решилась мешать. Судя по всему, это было необходимо жрице. И нарушать этот ритуал она не должна была.       Глубоко вздохнув, жрица Влаакит внимательно осмотрела свое лицо в зеркале, будто решая, где оставит новые зарубки. Движения клинка были хорошо отточены — она явно знала и нажим, который нужен для того, чтобы остались шрамы, и глубину прореза. Она даже не охнула, когда острие рассекло кожу, а на холодные камни под ногами с подбородка закапала кровь.       — Два? — Астарион поежился вдруг, нервно сглотнув слюну. — Почему два пореза?       — Потому что сегодня она убила двух Пастухов Смерти.