Часть 1

      Сначала Тоджи покидает дом, и Наоя принимает это сравнительно легко. Первый месяц он даже не понимает разницы, потому что они и без того виделись не часто. Потом становится странно, что Тоджи не попадается на глаза, никогда не попадается. Его улыбка, искажённая шрамом, изысканно изогнутая шрамом, не мелькает на семейных собраниях и ужинах, и едкие, короткие комментарии обо всём на свете не звучат его голосом, и коротать время в крыле для бедных, в котором Тоджи жил, Наое вдруг становится неинтересно.       Не принципиальные отличия, но они есть, и со временем Наоя привыкает к ним: следы Тоджи медленно растворяются в стенах, имя Тоджи окончательно исчезает из семейных разговоров, воспоминания о Тоджи искажаются. Почти через год Наое приходит фотография с Тоджи, снятая издалека — простая проверка, что с ним всё в порядке. Он выглядит довольным на фотографии и несёт четыре пакета в одной руке, чтобы второй придерживать девушке руку. Наоя смеётся, смотря на фотографию. Он видит, что Тоджи пытается делать что-то ещё, не только разбрасываться ядом вокруг, он пытается начать новую жизнь. Почему бы и нет…       Наоя знает, что Тоджи живёт где-то в другом городе, и этого знания ему достаточно, чтобы держаться спокойно. Он занимается своими делами — семейными делами, и вспоминает о Тоджи, когда кто-то из родственников его злит: тогда комментарии Тоджи приходят в голову сами собой, всё ещё чёткие и едкие, всё ещё актуальные; когда он устаёт и хочет снять напряжение, лёжа в своей кровати. Наоя словно слышит ненавязчивый низко-хриплый смешок, пока смотрит в потолок, и, прикрывая глаза, вспоминает, каким был Тоджи, когда ещё был рядом. Пелена фантазии окутывает Наою, и ещё быстрее на него накатывает желание. Наоя использует образ Тоджи и не пытается доставать его настоящего, в его новой жизни. Это ни к чему.       А потом Тоджи снова появляется. Он присылает Наое письмо, написанное от руки, ужасно старомодно и сентиментально, и Наоя не может не представить, как Тоджи выводит эти слова своей рукой, тонкой кистью. Наоя надевает лёгкое дорогое кимоно, в котором он чувствует себя одновременно раскованно и готовым сражаться, и отправляется на место встречи.       Тоджи едва похож на себя: его тело мощное и большое, а лицо измождённое, и в его голосе слышится горечь, когда он отвечает на вопрос Наои о своей новой жизни: «О, теперь это снова только мы с тобой». Наоя не пытается лезть Тоджи в душу. Он делает лёгкий кивок головой, поправляет пояс на кимоно и так даёт знать, что он принимает ситуацию. Они оказываются в отеле спустя каких-то полчаса, и Наоя вспоминает, действительно вспоминает Тоджи с первого касания. Это даже не его разум, а больше его тело реагирует на что-то настолько знакомое. Тоджи ещё только приближается к его лицу, Наоя чувствует запах, чувствует горячий выдох на своих губах — и подаётся навстречу.       Губы у Тоджи — сладко-недоступные, Тоджи больше показывает клыки, иногда виновато зализывает причинённые раны, но честный, лёгкий поцелуй губами — это редкость и роскошь, что-то, что нужно заслужить, что-то, что показывает близость и признание. Наоя пытается обмануть себя, когда думает, что может подождать, что Тоджи не может так быстро предать память о своей женщине из новой разрушившейся жизни. Наое нужно подождать — и он получит эти губы снова, но шрам манит, и Наоя сам касается его губами, и Тоджи хлюпает носом в ответ. Он не отталкивает Наою, но он впервые выглядит беспомощным, он выглядит раненым, он выглядит повреждённым. Тоджи не отталкивает Наою, потому что просто не может найти на это внутренних сил, и Наою это ставит в тупик. Он никогда не был тем, кто заботится, он никогда не был тем, кто страхует, он никогда даже не был сильнейшим из них двоих. Он смотрит Тоджи в лицо и запоминает это пустое выражение, лишённое жизни. Он целует Тоджи снова и легко подталкивает его к кровати. Животные силы Тоджи могут быть подавлены прямо сейчас, но рано или поздно они проснутся снова, и Наое до тех пор нужно поддерживать жизнь в Тоджи. Наоя ложится сверху на огромное тело Тоджи и проникает руками под его поясницу, он пытается сцепить пальцы и сжать тело Тоджи так сильно, как ему всегда того хотелось, раз уж Тоджи позволяет себя обнять. Может, это один шанс на вечность. Наоя целует Тоджи шею и линию челюсти, и не рискует снова коснуться шрама. Он слушает сердцебиение Тоджи, ещё прерывистое, но постепенно становящееся более ровным. Наоя не может помочь себе и засыпает, когда чувствует, как тяжёлая, жаркая рука Тоджи накрывает его спину.       Наоя просыпается один и не испытывает ни капли удивления по этому поводу, он улыбается потолку при мысли о том, что Тоджи всё тот же. Нужно только дать ему время — он снова уткнёт лицо Наои в матрас и вытрясет все мысли из его головы. Наоя только сейчас понял, как скучает по этой пустоте, какую мог дать только Тоджи.       Наоя возвращается домой, оставив короткую записку с номером своего телефона: письма — это романтично и сентиментально, но не очень оперативно, а Наое хочется, чтобы Тоджи, как раньше, выдернул Наою из кровати, разрушив все его планы на следующий день, и оставил после себя пустоту, усталость и ни капли сожаления.       Тоджи звонит через пару недель и смеётся в трубку вместо приветствия, бросает ещё пару смазанных фраз в сторону и только потом спускается до низкого тембра, который пробирает Наою до самых костей. Он говорит:       — Ты занят сегодня? Хочешь выпить?       Наоя усмехается в ответ. Он говорит ровным, хитрым голосом, каким всегда говорил в обычной жизни, пока Тоджи властной рукой не вытащит из него почти жалкий, просящий стон:       — Тебе не обязательно вести меня на свидание.       — Может, мне хочется? — добавляет Тоджи с задержкой, и Наоя хмыкает так, словно верит ему.       — Тогда я приду, — соглашается он. И через двадцать две минуты он уже на месте, в другой части города, в дешёвом светлом баре. Тоджи сидит за низким столиком и выглядит так естественно, словно всегда жил здесь. Наое по-прежнему больше нравится Тоджи в небрежно накинутом хаори стоимостью в половину их поместья, но он понимает, что это имеет мало отношения к Тоджи, на самом деле. Тоджи относился к деньгам и роскоши с пренебрежением, он не испытывал трепета даже перед силой, его не интересовали ни месть, ни разрушение, и Наоя всегда был немного взвинчен идеей найти что-то, что заставит Тоджи по-настоящему заинтересоваться.       На низком столике перед Тоджи лежат шашлычки из курицы и бутылочка саке, и он смотрит в экран телевизора со спортивной трансляцией, просто чтобы занять время.       Наоя садится напротив и тоже бросает взгляд на спортивную трансляцию, просто чтобы соответствовать общей обстановке. Тоджи щиплет его под столом и лучезарно улыбается.       — Давно не виделись. Как семья и всё?       Наоя скромно улыбается и даже не утруждает себя ответом. Ему не интересно вести с Тоджи светские беседы, и Тоджи знает об этом. Если он спросит что-то, что ему действительно интересно — тогда они и поговорят. Тоджи это принимает. Он пожимает плечами и разливает саке по чашечкам, делает приглашающий жест. Наоя засматривается на громоздкие пальцы Тоджи, баюкающие крошечное блюдце перед тем, как опрокинуть саке в горло. Сам он тоже отпивает саке, медленно пропуская горячую жидкость через зубы и смакуя на языке, прежде чем проглотить.       — Скучаешь? — пробует Тоджи снова. Эта попытка немного лучше, но всё равно скучная. Наоя пожимает плечами.       — И да, и нет. Знаешь, как привыкаешь к новому, и старое кажется привлекательным только потому, что ты испытываешь к нему ностальгию, но нельзя сказать наверняка, понравится ли оно тебе снова, если вы всё же встретитесь.       — Да уж, — смех Тоджи раскатывается, как гром в июльскую ночь. — Могу это понять.       Они пьют почти в тишине, Тоджи просит добавки размашистым жестом, и Наоя ведёт себя сдержанно, как на семейных собраниях.       В конце концов, Тоджи говорит:       — Я ни разу не скучал по семье. Ни разу за всё время. Ни секунды, ни мысли.       Наконец, это что-то, что интересно Наое — что-то настоящее про Тоджи, не дежурные разговоры.       — В клане вспоминали о тебе какое-то время, но недолго.       Наоя выдерживает паузу, но лицо Тоджи никак не меняется, и Наоя, подавляя желание повести плечом, добавляет.       — Мне тебя не хватало.       Тоджи отвечает тягучим, почти нежным взглядом.       — Не может быть, чтобы ни у кого так и не появилось яиц тебе противоречить?       — С чего бы? Я почти, можно сказать, глава клана.       Наоя делает ещё глоток саке и вдруг понимает, что не чувствует его вкуса, не чувствует даже его обжигающей силы — его язык онемел. Значит, скоро онемеют и те рычаги, что отвечают за правила приличия. Тоджи, словно разделяя это состояние, оглаживает колено Наои под столом, и Наоя бросает в Тоджи острый взгляд.       — Так ты прекрасно жил и без меня, но вот мы снова здесь.       Тоджи не говорит словами, а вместо этого смотрит Наое точно в глаза. Ни капли раскаяния, но тёмные раскаты вожделения в зрачках — как раньше. Тоджи просто не был человеком высокой морали, никогда не был. И может, это именно он больше и лучше, чем все другие обстоятельства, научил Наою, как использовать людей без грамма сожаления.       — Я вспоминал о тебе. Но не хотел встретиться.       — Потому что я испортил бы твою новую жизнь?       — Конечно, ты испортил бы. Мы оба знаем, что испортил бы.       Наоя легко соглашается. Правда в том, что он мог вести себя адекватно с Тоджи, только не находясь с Тоджи рядом. Если же они оказывались близко друг к другу, то все силы притяжения, включая карму, удачу и неудачу, бедствия и случайности, сталкивали их вместе. А их столкновения всегда были громкими, яркими, болезненными и наполненными жарким сексом. В поместье Зенин это было почти постыдно, но за его стенами просто приятно, и как-то даже интуитивно правильно.       Очевидно, что Тоджи пытался построить семью, и его женщина, наверняка, не была настолько свободных взглядов, чтобы принимать странные встречи Тоджи с Наоей каждую чёртову неделю, и все следы их близости на безупречно выточенном теле Тоджи, и все эти ядовитые, бешеные особенности поведения, которые просыпались в Тоджи рядом с любым членом семьи. Наоя окидывает помещение глазами и безучастно бросает взгляд в сторону двери. Тоджи со смешком вытаскивает купюру, кладёт на столе и тянет Наою на улицу. Наоя чувствует, как горячая рука сжимает его руку и идёт за ней, не задумываясь, так всегда было. Если бы Тоджи вёл его точно в ад, Наоя бы не сопротивлялся.       Он не сопротивляется и сейчас, когда Тоджи прижимает его спиной к грязной стене здания. Это не имеет значения: ни то, что замарается кимоно, ни то, что их могут застать, ни то, что Наоя плохо ощущает собственное тело и пресловутые границы приличия — Тоджи целует его, и Наоя готов отдаться ему прямо между домов, в этом богом забытом районе, в этом неприглядном участке пространства и времени. Наоя уверен, что даже не заметит грубых слов, если кто-то их увидит, занимающихся непристойными вещами, потому что Тоджи — это единственное, что важно. Тоджи, Тоджи, Тоджи.       Его горячий рот тихий и требовательный, прямо как раньше, и его руки властные и смелые, тоже как раньше, и его запах ничем не отличается от того, что Наоя помнит, кроме оттенка алкоголя, который, вообще-то, Тоджи не особо любил. Словно воплощённое воспоминание о лучших событиях в жизни Наои, но — настоящий, Тоджи стоит рядом, так близко, что Наоя чувствует его всем своим телом. И как раньше, колени подгибаются, заплетается язык, кружится голова, и так сильно горит в животе и ниже, и едва хватает кислорода, и ни одной связной мысли в голове… Тоджи хорош, как пытка, и Наоя стонет ему в рот, прижимаясь ещё ближе. Он не спрашивает, будут ли они делать это здесь, но Тоджи всё равно отвечает. Оттолкнувшись тяжёлым движением руки, Тоджи говорит:       — Я снял место неподалёку, — и смотрит на нервно вздымающуюся грудь Наои, а потом на его лицо, наверняка, красное, наверняка, жалкое. Наоя только кивает. Он не хочет даже думать о лишнем, он вновь берёт Тоджи за руку: словно он снова маленький мальчик, и теперь, в отличие от прошлого, Тоджи нужно о нём позаботиться. Тоджи снова тянет его на улицу, полную ярких огней и неожиданных шумов, которых до этого Наоя не замечал. Словно в этом переулке между домами весь внешний мир был приглушён, и вот снова повысил громкость. Людей тоже много, они с Тоджи проходят столько домов, прежде чем забраться по узкой лестнице… Тоджи роется в карманах в поиске ключа, и Наоя вдруг понимает, что это умнее, чем всё, что они делали раньше: просто снять квартиру в бедном районе, никто не додумается искать Наою здесь, никто не додумается проверить, не выйти ни на его имя, ни даже на имя Тоджи… Наое немного грустно, что их возобновившийся роман настолько тщательно спрятан, но это быстро отходит на задний план. Тоджи открывает дверь, Тоджи вталкивает Наою внутрь, Тоджи запирает дверь изнутри и шумно выдыхает. Когда он снова смотрит на Наою, Наоя тут же спускается на колени. Они ждали слишком долго, нет времени даже идти до кровати, и потом, пол не так уж и плох…       Рука Тоджи ложится Наое на затылок, словно это её исходное место, и Наоя быстро справляется с одеждой, чтобы облизать член Тоджи целиком, от головки до основания. Наоя чувствует сладкую боль в затылке, потому что Тоджи сжимает волосы, и это нетерпение — лучший вид просьбы, чтобы Наоя продолжил. Он принимает член Тоджи, сжимая его ягодицы, и Тоджи нервно толкается внутрь, так жадно, словно вовсе не занимался сексом все эти годы… Наоя читает это как «мне тебя не хватало». Сознание подкидывает сверху ещё одну рискованную мысль: «Ты особенный для меня». Эта мысль так опасна и так сладка, что толкает Наою почти к самому краю, и он обнаруживает себя в самом унизительном положении, пытаясь потереться о ногу Тоджи своим членом через чёрт знает сколько слоёв ткани. Не то чтобы Тоджи не видел его таким — нуждающимся и умоляющим, но Наоя отвык быть таким. Он не спал с другими людьми и использовал только свои руки и пару игрушек, и с собой, конечно, он никогда не был таким — только Тоджи мог сделать его таким.       Когда Тоджи замечает трение, то поднимает Наою рывком, закидывает на плечо и проносит пару длинных шагов, а потом кидает на жёсткую кровать. Одними жестами он говорит: «раздевайся!» — и Наоя, путаясь в руках, развязывает пояс, затем крепления на хакама, спускает брюки, откидывает лишние слои ткани… Тоджи тоже скидывает одежду, быстро и ловко, словно это верхний слой кожи, непрочно прилипший к его прекрасному телу. Когда Наоя оголяет кожу, но ещё не избавляется от одежды полностью, Тоджи запрыгивает на него сверху и целует в губы, он помогает с одеждой, хотя по большей части просто пытается стянуть бесчисленные слои ткани с Наои. Наоя почти хнычет в ответ, но, когда они оказываются полностью голыми, Тоджи сползает к члену Наои и берёт его в рот. Это прекрасно, как рай, сладко, как рай. Наоя цепляется в плечи Тоджи, чтобы как-то закрепиться в моменте. Это такая редкость, такая блажь!       Конечно, Наое не нужно много времени, чтобы кончить, и Тоджи приподнимается над ещё твёрдым членом, небрежно вытирая рот ладонью. Вид настолько хорош, что Наое кажется, он может кончить ещё раз. Он знает, что нужно подождать, но ему так хочется чувствовать Тоджи внутри, ему так хочется быть с Тоджи ближе, ощущать его телом.       Наоя приподнимается, чтобы подтянуть Тоджи к себе, и он целует Тоджи, словно ещё ничего не было, словно они только увиделись. Как если бы Наоя только пришёл в этот дешёвый бар, и вместо всего фарса сразу сел на низкий столик и поцеловал Тоджи взасос. Их поцелуй солёный и грязный, и Наоя почти не помнит себя, когда они останавливаются — его член болит. Тоджи задевает его бедром, и импульс боли мчится по всему телу Наои. Как это обидно — не иметь возможности насытить всю свою бесконечную жадность. Каждый раз Наое казалось, что нельзя быть таким одержимым, таким зависимым, таким больным до кого-то конкретного и не искать даже ничего, похожего на него, прекрасно зная, что такого просто нет; и каждый раз убеждался, что можно. Он пытался разложить очарование Тоджи на логические и понятные компоненты, и многое имело смысл, но не имело силы. Всё дело было в самом Тоджи, в том, как он выглядел, вёл себя, в его вкусе, запахе и взгляде, и его прекрасном шраме, и его насмешливо-высокомерном отношении к Наое вкупе с его преклонением собственному вожделению, какое, Наоя знал, вызывает только он один.       Тоджи усмехается и вновь берёт Наою за руку, опускает её к своему члену, приближается к уху Наои и обводит языком все и каждую серьгу прежде, чем попросить:       — Сделай мне хорошо.       Наоя не думает, он позволяет телу вспомнить, как себя вести. Он закрывает глаза и слушает дыхание Тоджи, и позволяет руке самой вести так, как та считает нужным. Тоджи сдавленно стонет Наое в ухо и гладит его по груди, и царапает под рёбрами, и в какой-то момент словно пытается порвать кожу и действительно добраться до рёбер, сломать их, вытащить сердце, сжать его и уничтожить. Наоя с трудом дышит, но заставляет руку продолжать двигаться в прежнем темпе. Награда приходит в виде волшебного звука голоса Тоджи, чистого, как ночное небо с сияющими звёздами, честного, такого честного…       Наоя снова находит себя в пространстве, когда чувствует, как капля сползает с бока на спину — щекотно, скорее не комфортно. Наоя вдруг понимает, что замёрз, что снова дышит ровно, и чувствует разочарование. Тоджи лежит рядом, его член ещё в руке Наои, но оба они измотаны, и ближайший час или даже два им придётся лежать в тишине или, ещё хуже, развлекать себя этими абстрактными беседами, которые ни один из них не любит. Наоя с грустью смотрит в потолок, но Тоджи обнимает его сильной рукой, прижимает к себе, устраивается удобней и дышит Наое в затылок. Всё выглядит так, словно он собрался просто заснуть вместо того, чтобы мучительно коротать время, и Наоя на тупом инстинкте накидывает на них ткань, которая подворачивается под руку — кажется, это его собственное кимоно, и, может, какой-то кусочек одеяла.       Уже закрыв глаза, Наоя понимает, что глаза слезятся, но, как настоящий Зенин, стойкий до всего на свете, не позволяет себе проронить ни штучки.       Больше всего Наоя удивляется, когда просыпается не один. Он смутно помнит, что перед тем, как заснуть, удивился, что Тоджи вообще хочет спать с ним вместе, ведь это редкость, это что-то крайне неординарное. Но вот проснуться с ним в одной кровати — буквально новая точка, которой никогда не случалось раньше.       С удивлением Наоя обнаруживает, что Тоджи не раздражает его с утра, чего, в целом, можно было ожидать, нет, Тоджи выглядит совершенно очаровательно и не в своей тарелке. Он скользит взглядом по потолку, почёсывает висок и не шевелит рукой, на которой спит Наоя. Спал Наоя. Видеть Тоджи по-настоящему заботливым удивительно и приятно. Наоя впервые понимает, что завидует той женщине.       — Жаль, что нельзя взять завтрак в номер, — делится Наоя, и Тоджи оборачивается на него с усмешкой.       — Всё не может быть идеально, — он говорит, и в этом слышится какая-то глубокая обречённость. Наоя игнорирует это. Он гладит Тоджи по животу, смотрит в его лицо и, не скрывая порыва польстить, утверждает:       — Ты идеальный.       — Скажешь это после того, как принесут завтрак… — легко отговаривается Тоджи, и Наоя только довольно мычит в ответ. Завтрак звучит отлично. Голова у Наои тяжёлая и больная, кажется, что она развалится надвое, если он поднимется, и привкус на языке неприятный. Ему хочется ещё насладиться Тоджи, чтобы он снял эту боль своей тяжёлой рукой, но для этого нужно сначала напиться воды, съесть что-нибудь белковое и хорошенько прополоскать рот. Так что Наоя ждёт, просто ждёт, когда для всего этого будет удобный момент. Тоджи тоже просто лежит, и это удивительно хорошо — просто быть рядом и не напрягать друг друга ненужными отвлечениями.       Завтрак действительно приносят, и Тоджи аккуратно вытаскивает руку из-под Наои, чтобы открыть дверь и забрать его. Он прикрывается рукой и возвращается, как самое идеальное создание Дьявола: прекрасное обнажённое тело, скучающий взгляд, две коробочки еды в тонком, полупрозрачном пакете.       Наоя заставляет себя сесть на кровати и почти раскаивается за это. В пакете, помимо простого омлета с сыром и помидорами, находятся ещё две бутылки минералки и даже пачка жвачки. Тоджи садится на кровати и съедает свою еду в три быстрых укуса, а потом долго пьёт минералку, пока Наоя медленно пережёвывает еду. Привычка прямиком с семейных ужинов.       — Ты стал мягче, — замечает Наоя, когда заканчивает с едой, и Тоджи усмехается в ответ, он говорит с явной насмешкой:       — Люди во внешнем мире более привередливые, чем ты. Им обычно нужны свидания и завтрак в постель, чтобы всё это вообще имело смысл.       — Неженки, — так же насмешливо отвечает Наоя. Он понимает, что этот диалог — острое копьё в сторону их семьи, но тут нечего и отрицать: в клане Зенин строгие правила, едва ли поддерживающие здоровые связи. Ни о какой любви не может быть и речи, ни о каких ухаживаниях не может идти и речи.       Наоя сжился с этим и привык к этому слишком хорошо, чтобы пытаться исправить, а Тоджи не был в этом слишком долго, чтобы снова притворяться тем, кем он был раньше. Наоя не против новой версии Тоджи, пусть она и мягче предыдущей, он готов даже сам — тоже притвориться свободным.       Он отходит в уборную, умывается и по-прежнему чувствует себя скверно, но, в то же время, абсолютно счастливым. Раньше это не ощущалось так.       Тоджи потягивается на кровати, выглядит сытым и ожидающим. Наоя возвращается сразу в его объятья, наконец, не тратит время попусту и целует Тоджи в губы. Он с лёгкостью отдаётся рукам, ведущим по его спине, словно она часть прекрасной скульптуры, прелесть которой можно узнать только на ощупь. Такие знакомые руки, им всегда можно довериться.       Всё меняется очень быстро: ещё минуту назад они были мягкими и расслабленными, разморенными — и вот уже внутренние звери проснулись и снова точат клыки. Наоя едва успевает уловить, как его дыхание сбивается, и ногти впиваются в кожу, как язык смачивает собственные губы перед тем, как цапнуть чужие губы зубами. Тоджи всегда на шаг впереди — он уже скребёт по бёдрам Наои, оставляя жаркие следы. Всё это так похоже на то, что было прежде, и всё же как-то иначе. Словно им обоим не хватает решимости. Словно их этот секс спустя пару лет — это что-то особенное, что никак не может свершиться. Раньше это было так естественно, у них просто не было много выбора, много желаний. Теперь это выбор, и Наоя не понимает, почему не может решиться на него, ведь его тело всегда вело его к Тоджи, оно и сейчас безвольно в его руках, оно никогда даже не выбирало никого другого.       Наконец, Наоя действует из чистого упрямства. Он заводит руку за спину, чтобы нащупать чужой член и поставить его ровно в расщелине между своих ягодиц.       — Ты не можешь быть настолько отчаянным, — усмехается Тоджи в уголок губ Наои, но Наоя может. — Брать тебя всухую после такого перерыва просто нечестно…       — Так ты теперь хочешь заботиться обо мне? — Наоя кусает чужую щёку, но Тоджи очень серьёзно отвечает:       — Я всегда заботился о тебе. Как бы ты стал главой клана без моей опеки…       Наоя делает то, чего не позволял себе, наверное, десятилетие. Он бьёт Тоджи по лицу. Удар без капли магических сил, исключительно физические способности, и, конечно, Наоя не так силён, как Тоджи, нет никого, кто был бы так же силён, как Тоджи, но это ощутимый удар. Тоджи даже не теряет равновесия. Он скалится в ответ, и в этом нет ни капли азарта или страсти, он выглядит просто злым. Его рука так быстро оказывается на горле Наои, что тот едва успевает это понять, а чувствует только боль, чувствует только, как задыхается. Неистовое лицо Тоджи перед глазами Наои, и он, хрипя, почти теряет сознание.       — Не может быть, чтобы ты этого не понимал, — цедит Тоджи. — Весь чёртов клан Зенин до сих пор жив в твою честь. Подарок на прощание. А ты совсем его не ценишь…       Тоджи отпускает Наою и гладит его по щеке, трепет ему волосы.       — Ладно уж, — говорит он снова мягким, почти нежным голосом. — Это никогда не было твоей сильной стороной. Ложись и покажи мне, в чём ты хорош.       Наоя кивает на чистом инстинкте и сползает с бёдер Тоджи, ложится на простынь, широко разведя ноги. Ему даже не приходит в голову поискать смазку, он на мгновение закрывает глаза, чтобы прийти в себя, набирает побольше воздуха и облизывает пальцы. Когда он снова смотрит на Тоджи, тот кивает на пол, где лежат его брюки.       — В правом кармане, — он добавляет. Наоя снова кивает и использует эти секунды поиска лубриканта, как возможность восстановиться — восстановить свой дух в большей степени. Он ещё не думает о том, что сказал Тоджи, он фокусируется на главном: Тоджи ещё хочет его, и, наверное, ему не всё равно, что с Наоей. Поэтому они вообще здесь, поэтому Тоджи не ушёл ночью, как обычно, поэтому его рука не забрала у Наои жизнь, хотя могла это сделать, даже не сильно напрягаясь. В семье предупреждали, что Тоджи не доведёт до добра, но Наоя и не искал добра, он искал той силы, что была только в Тоджи, той силы, что сможет подчинить его и не разочаровать. Наоя готов был к ранениям, унижениям, к испытаниям, но разочарование не мог перенести. До сих пор Тоджи ни разу не разочаровывал.       Эта мысль возвращает Наое устойчивость, она позволяет Наое вспомнить, почему он так ненормально увлечён Тоджи, почему всегда хотел получить его внимание. Сейчас Тоджи смотрит очень внимательно и ожидает развлечения — компенсацию за грубость и глупость.       Наоя ложится, как раньше, и смотрит Тоджи точно в лицо, когда разрабатывает себя. Тоджи скользит взглядом с лица Наои по всему его телу и даже оглаживает его живот, когда немного расслабляется и перестаёт так злиться. В конце концов, тело Наои совсем размякает, его член почти болезненно нуждается в прикосновении, и Тоджи точно видит это, но ничего не делает, чтобы помочь. Наоя не может решить, ждать ли ему простого сигнала от Тоджи или попросить ускориться, чтобы они, наконец, перешли на следующий этап. Наоя буквально вспоминает себя раньше, ярко, словно это было на прошлой неделе: как он просил члена Тоджи, как он жалко звучал, выискивая одобрения Тоджи.       — Так достаточно? — говорит он, и Тоджи отвечает усмешкой.       — Ты скажи, достаточно ли. Мне будет хорошо внутри?       — Обещаю, — убеждает Наоя.       — Давай посмотрим…       Тоджи подхватывает бёдра Наои и подтягивает к себе, словно Наоя ничего не весит. Он приставляет свой член, и Наоя неловко стонет, он вдруг осознаёт, как сильно и огромно его нетерпение, он вдруг осознаёт, что не чувствовал члена Тоджи внутри больше двух лет. Это ощущается самой невероятной потерей.       Тоджи входит медленно, словно испытывая Наою или, может, себя. Он даже сжимает член Наои у основания, на всякий случай — предусмотрительно, Наоя уже на грани. Когда Тоджи полностью внутри, Наоя сладко выдыхает, он чувствует, что буквально весь воздух покидает его лёгкие, и вместо него приходит лёгкость, приходит какое-то базовое удовлетворение. Теперь всё так, как должно быть. Он спрашивает с честной улыбкой:       — Тебе хорошо?       — Конечно, хорошо, — Тоджи улыбается в ответ. Он набирает побольше воздуха и предупреждает. — Надеюсь, ты готов.       Наоя кивает, и действительно, никогда в жизни он не чувствовал себя более готовым к сексу с Тоджи. Он закидывает ноги Тоджи на плечи, и Тоджи щекотно целует у ступни, прежде чем наклониться вперёд, нависнуть над Наоей и пронзительно углубиться. Он набирает темп за считанные секунды, и Наоя чувствует, как жар растекается внутри и, прямо как раньше, вытесняет все и каждую мысль из головы. Наоя наслаждается пустотой, благословенной эйфорией и буквально не может заткнуться. Звуки выходят из его рта и складываются только в прекрасное имя Тоджи, пока всё вдруг не заканчивается с ослепительным свистом в ушах.       Наоя ещё не успевает осознать себя и только спускает ноги, он обнимает Тоджи, как обычно, не сумев обхватить целиком чужую спину. Тоджи ложится сверху, и вес его горячего, влажного тела — одно из самых приятных ощущений в жизни Наои. Звук его дыхания и важное: «Веди себя хорошо в следующий раз» — почти мантра для Наои, он запоминает всё до мельчайших деталей.       Волшебство растворяется спустя минут десять, и Тоджи лениво сползает и потягивается, Наоя ещё не может собрать достаточно сил, чтобы встать. Тоджи всегда забирает всё, кроме жажды жить. Сам он накидывает футболку и натягивает бельё, и закидывает в рот жвачку, когда оборачивается на Наою.       — Тебе нужна помощь?       — Не пытайся меня унизить, — отшучивается Наоя. Ему просто нужно немного времени, чтобы снова вспомнить, как управлять своим телом, и ещё немного, чтобы укутаться во все слои традиционной одежды, и, наконец, пара секунд, чтобы оглядеть кровать, на которой он по-настоящему, неподдельно узнал Тоджи, нового Тоджи, и вспомнить слова, которые Тоджи дал ему с такой яростью.       — Окей, тогда до встречи, — Тоджи подмигивает напоследок, наспех надевает брюки и кладёт ключ на тумбочку у кровати. — Используй, когда захочешь повидаться.       Наоя моргает.       — Это твоя квартира?       — Я здесь бываю.       Уклончивость в ответах не редкость для Тоджи, и Наоя с лёгкостью прощает ему это. Он уверен, что у него ещё будет шанс разобраться.       В следующий раз они встречаются через месяц. Наоя отправляет уточняющее сообщение перед тем, как прийти в ту самую квартиру с тем самым ключом, и Тоджи ждёт его внутри, развалившись на кровати. Квартира ещё выглядит не жилой, только пакеты разбросаны у стен — как в старой комнате Тоджи в поместье Зенин. Нет ни детали, которая указывала бы на хозяина дома, только грустно пустые стены и тумбочки, и смятая под огромным телом Тоджи кровать, обычно не заправленная, Наоя точно уверен.       — Я ещё не ел, — лениво бросает Тоджи вместо приветствия, и Наоя уточняет:       — Значит, я плачу?       — Не отказываюсь…       Тоджи делал так не часто, но иногда бывало: он вытаскивал то, что ему нужно, в виде неловкого, неуверенного предложения из уст Наои. Наоя даже не раскаивался: во-первых, для Тоджи ничего не жалко; во-вторых, ну, сколько он сможет потратить в этом бедном районе? Даже если они отправятся в казино, Наоя руками Тоджи потратит только то, что взял, а это в размерах его наследства не такие уж и большие деньги.       Они идут в маленькую забегаловку, в которой, в основном, подают закуски и крайне извращённые, на вкус Наои, блюда из внутренностей рыб и животных. Тоджи берёт себе желудки в соусе на рисе и ещё дополнительную порцию острого соуса, две бутылки пива и рыбное ассорти «для моего ухажёра». Наоя ест дешёвое рыбное филе, просто чтобы оправдать новое звание, и запивает тёплым саке — оно делает всё немного лучше. В целом это плотный ужин, и Наоя задаётся вопросом, как они собираются заниматься сексом после такого, или у Тоджи другие планы?       После ужина они медленно рассекают бедные ночные улицы и возвращаются в крошечную квартирку Тоджи, так и не обменявшись фразами. Наоя не находит решимости спросить, а Тоджи словно даже не собирается говорить, он просто раздевается и ложится на кровать, и манит Наою к себе простым хлопком по матрасу.       Наоя, конечно, ложится, ещё в одежде. Тоджи отгибает краешек ткани ворота хаори и, наконец, начинает:       — Мудрость из внешнего мира: симпатия выражается не только сексом.       — Нет? — ёрничает Наоя.       — Нет. Секс вторичен, а важно то, что ты делаешь в остальных случаях, как вы проводите время.       — Ты хочешь проводить со мной время?       Само предположение звучит странно — они просто не тратили на это время раньше, словно никогда и не было такой потребности, но время идёт, и всё меняется, и с Тоджи больше, чем со всеми другими вещами в мире, Наоя готов пробовать что-то новое.       — Не знаю. Ты хочешь? — Наоя избегает ответа, словно тот уличит его в чём-то ужасном, и Тоджи проговаривает это за Наою. — Конечно, мы понятия не имеем, чего хотим. Кровь Зенин и всё такое.       Лицо Тоджи насмешливое, черты острые, в глазах теплится глубокая, горячая ненависть и что-то ещё, не имеющее никакого отношения к семье, а, возможно, — к Наое. Наоя чувствует, как тревога поднимается к горлу и вместо того, чтобы поддаться ей, возражает:       — Ты всегда выглядишь уверенно. Словно всё знаешь: и про себя, и про других.       — Притворяйся, пока это не начнёт работать, — Тоджи смеётся.       — Начало? — Наоя уточняет, и Тоджи только мотает головой. — Так о чём ты спрашиваешь?       Тоджи откидывается на спину и долго смотрит в потолок, а потом говорит тихо, вкрадчиво, серьёзно. Тоджи редко был настолько серьёзен.       — Ты говорил, что тебя не обязательно водить на свидания, но я могу. Если тебе хочется только моего тела, мы можем оставить всё, как было, но если тебе нужно что-то ещё — это возможно.       Кажется, что мысли в голове Наои просто растворились и стали тяжёлым, мутным туманом. Что это должно значить? Кончики пальцев покалывают и так сигнализируют о напряжении.       — Ты признаёшься мне в любви?       Наоя спрашивает наполовину из желания подколоть, но больше чтобы разрядить обстановку, и наполовину из ужаса узнать ответ. Тоджи даже не думает, когда отвечает:       — Нет, моя любовь умерла. Но не одной любовью полнится мир, есть ещё много интересных вещей. Как секс или свидания, или вкусные ужины, или приятная компания на вечер. Соревнования с самим собой, испытание других на прочность, да мало ли…       Не то, чтобы Наоя много надеялся, но, не получив подтверждения, всё же расстраивается. Тяжёлое разочарование падает точно под его желудок, и он впервые задумывается об этом так прямо (раз уж Тоджи говорит прямо): а любит ли сам Наоя Тоджи? Что, если его эта безумная, нездоровая привязанность к Тоджи — любовь? Конечно, Зенин не знают любви, но Тоджи сказал, что его любовь умерла — значит, она существовала, значит, Тоджи умеет любить, а Тоджи — тоже Зенин…       — Ты слишком много думаешь, — Тоджи гладит Наою по руке, и Наоя невольно улыбается.       — Действительно. Я задумался о любви, но к чему это всё? Секс достаточно хорош для меня, всё, что сверх — по твоему желанию. Если тебе нужно притворяться обычным человеком, не препятствую.       — Куда там…       Тоджи хохочет и только через пару минут поворачивается снова лицом к Наое, останавливает взгляд на его лице и уточняет:       — Тогда секс?       — Пожалуйста…       Наоя с облегчением выдыхает и распоясывает кимоно. Говорить с Тоджи интересно, но как будто бы слишком — Наоя словно никогда не был к этому готов. Тоджи должен выбивать мысли из головы Наои, а не рождать ещё больше сомнений о материях, в которых оба они ничего не понимают.       Тоджи нависает сверху, не помогая с одеждой, и медленно вытесняет сложные мысли одну за другой, он выкидывает всё, что не связано с ним самим и его прекрасным, великолепным телом, которому Наоя преклонялся, как Богу. Тоджи разрешает Наое остаться под тёплым боком на ночь, но снова не встречает его с утра.       Они успевают встретиться ещё всего несколько раз, но Наоя заново привыкает к Тоджи и всем маленьким деталям, которые он любил в его поведении. Это происходит быстро и естественно, через понятные, отточенные тысячу и один раз механизмы физической близости. Наоя привыкает и к новому, чего раньше не было в Тоджи — к тому, что в нём есть и мягкая сторона, к тому, что его руки могут быть нежны, его глаза могут быть честны.       Наоя настораживается, когда Тоджи не отвечает на сообщение, напрягается, когда его квартира оказывается пуста в вечер, когда они договорились встретиться. Наоя думает, что Тоджи пытается наказать его или, может, демонстрирует силу своего влияния, но после приходит письмо. Не лично Наое, но письмо на имя главы Зенин — Наобито. Тонкое письмо с единственной бумажкой, на которой в крайне официальной форме преподнесена новость, которой Наоя не может поверить, даже когда держит бумажку в собственных руках. Тоджи мёртв.       Первое, что делает Наоя, — это требует увидеть тело, иначе всё это больше похоже на то, что Тоджи разыгрывает их ради собственного удовольствия и пытается сбежать в другую страну, просто из прихоти. Братья Тоджи также хотят увидеть тело, но точно не из большой любви. Они все приходят в морг и видят тело, которое, безусловно, принадлежит Тоджи, Наоя ещё может заметить следы своих зубов и ногтей на плече, но в это чертовски сложно поверить. Тоджи был ужасом клана Зенин, и вот он лежит с дырой в боку, словно какой-то огромный зверь вырвал часть его тела своими клыками.       Наоя замечает, что отсутствуют почти все внутренние органы, а те, что остались, повреждены — Тоджи умер быстро, и у него, если честно, не было ни шанса выжить с такими ранениями. Вопрос о том, что за человек мог сделать такое с Тоджи, волнует Наою не сильно, он пытается выкинуть из своей головы глупую мысль о том, что Тоджи любил есть чужие внутренности, и теперь сам лежит с кишками наружу и без большей части внутренних органов. Хищник жил и умер, как хищник.       Наое требуется неделя, чтобы смириться с идеей о том, что Тоджи всё-таки мёртв. Не какая-то глупая шутка, его тело не жизнеспособно, значит, в нём нет и разума Тоджи, его нрава, характера и памяти. Тоджи мёртв.       Наоя ходит по поместью, и старые мысли снова проносятся в его голове, причиняя невероятную боль, которой не было в первый раз. Тоджи больше не вернётся в этот дом. Это поместье вырастило Тоджи и выплюнуло его, и Тоджи больше никогда не вернётся. Этим стенам нечего бояться, Наое нечего ждать.       Когда мысли о поместье надоедают Наое, он возвращается в квартиру, которую Тоджи снимал, у Наои остался ключ. Наоя ложится на кровать, не заправленную, как Наоя и думал, и быть одному в ней ощущается просто нелепым. Ещё кажется, что Тоджи вот-вот повернёт ключ, неслышно войдёт внутрь и от души усмехнётся: «Видел, как я всех провёл!» Но минуты текут, сливаясь в часы, и ничего не происходит, Тоджи не приходит. Он никогда уже не придёт.       Наоя проходит ещё раз от стены до стены, встаёт перед крошечным зеркалом в ванной, с тоской смотрит на душ, они всего разок успели принять его вместе… В этой пустой квартире нет ничего, кроме собственных воспоминаний Наои, и вместо всех прекрасных ночей секса Наоя вспоминает, как Тоджи гладил его по руке, укладывал с рук на подушки, приносил воды и звал Наою в очередную закусочную, раменную или дешёвый бар. Наоя вспоминает, как Тоджи смеялся грудным, низким, тяжёлым звуком. Наоя вспоминает, как Тоджи обнимал его перед тем, как уснуть. В каком-то ужасном, омерзительно ординарном смысле они стали близки, и теперь Наоя просто не понимает, как смириться с тем, что всё это закончилось. И почему! Ведь Тоджи был так хорош, так силён, так обворожительно недоступен… Наоя просто не может уместить в голове, что Тоджи, который всегда был на пару шагов впереди, проиграл кому-то. И почему-то воспринимает это на свой счёт, почему-то не может это простить.       Наоя так часто бывает в квартире у Тоджи, а плата за её аренду так давно не поступает, что однажды Наоя встречается с арендодателем. Это низенький усатый мужчина, и он легко принимает Наою, когда видит ключ, и спокойно ведёт с ним деловые беседы, и без сомнений соглашается принять плату от Наои за дальнейшее пользование, когда слышит, что Тоджи не вернётся. Он потирает усы и говорит: «Это так на него похоже!» Наоя с внутренним раздражением вынужден признать, что это действительно так. Исчезнуть — похоже на Тоджи. Наоя ещё не знает, как будет использовать эту квартиру, он просто не хочет расставаться с ней, как с единственным следом Тоджи на земле, пусть и не несущим ни оттенка Тоджи.       Неделю за неделей Наоя ждёт, что вот-вот он успокоится, что все эти странные эмоции улягутся в большой сундук его подсознания, и живот перестанет скручивать, и в груди перестанет болеть, и ком, наконец, вылезет из горла. Наоя чувствует себя постоянно больным, и это не помогает ему в семье и делах, это не помогает ему в тренировках, это не может никак ему помочь, и всё же по какой-то причине ничего не заканчивается. Наою не отпускает. Он просыпается и чувствует себя несчастным, чтобы засыпать с тем же ощущением. Дни сменяют друг друга, и не становится даже легче. Воспоминания снова начинают смазываться, но ощущения яркие, словно они с Тоджи ещё говорили на прошлой неделе, словно все эти обещания большего, нежного ещё не разбились о глупую, нелепую, едва ли реалистичную смерть Тоджи.       В конце концов, Наоя возвращается к злой речи Тоджи снова и снова: «Я всегда заботился о тебе». Наоя ворочает эту мысль со всех сторон, он пытается вспомнить, когда в прошлом Тоджи заботился о нём, ведь в нём не было ничего, похожего даже на то, что ему было дело до того, как себя чувствует Наоя, и что ему нравится, и что он думает. После того, как Наоя увидел реальную и настоящую заботу от Тоджи, поверить в то, что Тоджи всегда носил в себе этот порыв, но реализовывал иначе, стало почти невозможно, и всё же Наоя верит Тоджи. Зачем Тоджи было врать, и разве это задело бы его так сильно, если бы в этом не было и капли правды? Наоя вспоминает честную злость в глазах Тоджи и знает, что она была направлена на семью, и по каким-то причинам не обрушилась на семью. Тоджи сказал, это для Наои, но это не имеет никакого смысла…       Наоя ходит по дому, вспоминая, каким Тоджи был, пока ещё жил здесь. И быстро приходит к выводу о том, что в доме всё и дело — что бы за чувства ни носил в себе Тоджи, в этих стенах они не могли ни раскрыться, ни воплотиться. Наоя приходит к выводу, что Тоджи не врал, он правда так думал, потому что просто не знал, что семейный дом жрал его чувства — раньше даже, чем Тоджи успевал их осознать. Поэтому он не разрушил поместье перед уходом, это не имеет никакого отношения к Наое, Тоджи просто не захотел делиться с домом чем-то настолько честным — собой. Как ни посмотри, бросить, оставить и сбежать ближе Тоджи, чем разрушить.       В поместье Наоя держит себя жёстко и уверенно, как всегда, и никому, наверное, не приходит в голову, что Наоя переживает о Тоджи — как обычно, клан пугающе слеп — но Наоя не придаёт этому значения. Ходить по поместью тяжело из-за семьи, а к квартире Тоджи тяжело подходить, потому что она принадлежала Тоджи. В ней не появилось никаких новых деталей, Наоя хранит её в пустом, заброшенном состоянии, как нравилось Тоджи. Бывает, Наоя просто приходит в нужный район и сидит вдалеке, забравшись на турник на детской площадке, и смотрит в окна квартиры, словно надеясь, что там зажжётся свет, и появится жизнь, но, конечно, ничего.       Как-то его замечают. У мужчины высокий голос, чёрные волосы и взгляд, выдающий волнение. Наоя говорит с ним почти на инстинкте, он шутит на инстинкте, он бросает пару крючков на инстинкте, и через час они уже открывают пустую квартиру. Это не воспринимается предательством, ведь Тоджи ушёл первым, Тоджи в первый раз даже женился, а во второй — умер. Стоит ли Наое раскаиваться за случайную, глупую связь, которую он позволяет себе впервые?       Наоя чувствует чужое волнение, смущение, и это кажется неправильным. Тоджи всегда был уверен, Тоджи не был смущён, Тоджи не спрашивал, как трогать Наою, чтобы ему нравилось… Наоя концентрируется на чёрных волосах мужчины, потому что это единственная деталь, отдалённо похожая на Тоджи, и ближе к концу, когда Наоя приказывает быть жёстче, он вдруг чувствует, как жидкость плавит его щёки. Наоя закрывает глаза, отказываясь верить, что Тоджи всё же смог сделать это, пусть и после смерти — Тоджи заставил Наою заплакать.       Наоя вытаскивает себя из звенящей пустоты, пришедшей вместо оргазма, Наоя вытаскивает себя из кровати и вынуждает дойти до ванной — ему нужно смыть с себя чужие следы. Наоя даже не догадывался, что чужие руки могут быть такими мерзкими, если они принадлежат не Тоджи.       Встав перед зеркалом, Наоя даже касается своей щеки, чтобы убедиться, и усмехается. Он ещё победитель, он ещё достаточно стойкий.       — Может, это были и не слёзы, — он говорит и включает кран, и смывает с лица чужую кровь.       Попытка переспать с кем-то другим не могла считаться успешной, и всё же она запустила череду ужасных событий, которые Наоя не может остановить. Наое даже не нравятся все эти люди, Наое никто не нравится. Со временем связь между сексом и Тоджи словно расходится, и Наоя просто находит себя в чужой постели, измотанным, болезненным, едва помнящим себя, полным отвращения к себе и тому, что произошло. Секс просто перестал быть приятным, он перестал даже быть особенным. Наоя верит, что скоро это закончится, что порочный круг разорвётся, и он перестанет заигрывать с каждым мужчиной, в котором хоть немного, сильно напрягшись, можно найти черту покойного Тоджи. Наоя не обманывает себя, нет, что эти люди как-то похожи на Тоджи, напротив, Наоя выбирает их, потому что они совсем не похожи на Тоджи. Тоджи был безупречен, Тоджи был заботлив, Тоджи был добр к Наое, и сейчас Наою это бесит до дрожи. Он не может видеть и намёка на эмпатию в чужих действиях, он буквально вынуждает своих партнёров притвориться садистами, он буквально делает секс похожим на пытку, потому что только это кажется правильным. Никто особо не горит желанием быть добрым к Наое, но если бы это случилось — Наоя бы не позволил. Переводить людей на злость, а иногда даже ненависть легко, не надо даже много думать: у людей одни и те же точки достоинства, в которые можно бить, и Наоя, конечно, знает их из-за Тоджи, из-за того, что Тоджи их показал, ни разу не ударив.       Наоя почти даже перестаёт ценить себя, он не видит, что может сделать достойного, что вообще достойно того, чтобы быть совершённым, и ему кажется, впервые он настолько хорошо понимает Тоджи. Тоджи вечно выбирал убегать, потому что побег — это призрачная возможность обретения нового смысла. Которая растворяется, как только ты находишься в ней слишком долго. Наоя просто не может думать об этом, он вечно вспоминает руку Тоджи на своём горле и снова, снова его честные, злые слова: «клан Зенин — мой подарок для тебя, ты его не ценишь». Что за дерьмовый подарок, если честно… Он сковывает Наою не меньше, чем Тоджи, и Наоя даже не собирается ему противоречить.       Ничто не приносит облегчения, и чужие люди словно ранят Наою где-то очень глубоко, как не могли, на самом деле, ранить своими руками. Наоя выбирает слабых людей, сочувствующих людей, людей, в которых недостаточно мощи, чтобы навредить другим без принуждения. Поэтому Наоя принуждает, это кажется ему осмысленным и даже ценным. Наоя чувствует себя сломленным, и ему кажется, всё выглядит логичным, что раньше в постели мощные руки Тоджи пытались его сломать, но надламывали по чуть-чуть, было не заметить в процессе. Наоя чувствует себя сломленным, и ему тоже хочется ломать других, он уже перестаёт и верить, что секс может выглядеть иначе.       Фигура старого Тоджи, его звериные глаза и почти пренебрежительные касания, светятся в голове Наои, как единственное, что отражает само явление секса. При этом Наоя мстит людям, ни в чём, конечно, не повинным, за то, что Тоджи перестал быть таким, и кроме секса Наоя помнит о Тоджи только его беззлобную усмешку, понимающий взгляд и подначивающий тон. Смотря на чужие лица, Наоя понимает, что Тоджи не жалел Наою, он бросал ему вызов, и это какая-то ключевая мысль, от которой плотину сдерживаемых чувств словно прорывает. Наоя спит с людьми, которые жалеют его, которые видят в нём отражение чудовищной боли, к которой не имеют никакого отношения, и своим телом, участием, этим омерзительно жалостливым взглядом надеются помочь. Наоя осознаёт с очередным случайным любовником, что ничто не может ему помочь, и он не хочет больше видеть этот взгляд: нечего его жалеть! Он будущий наследник одного из трёх влиятельных кланов магов, у него вдоволь денег и власти, он хорош собой — ему можно только завидовать, и никак не жалеть. Наоя встаёт с кровати и смотрит своему случайному любовнику в лицо, когда говорит: «Тоджи никогда меня не жалел. Потому что он уважал меня. Нечего смотреть на меня, как на жертву». И пронзает его грудную клетку прежде, чем тот спросит, кто такой вообще Тоджи. Слова ещё звучат в голове, в воспоминаниях ещё более не реалистичные, чем сказанные вживую: Тоджи меня уважал. Наоя хватается за эту мысль, как за соломинку, и она легко вытягивает его из случайных половых связей. Потому что нет ничего интересного или достойного в том, чтобы спать с людьми, которые тебя не уважают, когда ты полностью этого заслуживаешь.       Проходит почти год, а Наоя злится, как в первый день, когда только пришло письмо. Он находит старую фотографию Тоджи с его женщиной и разрывает её в мелкие клочья. Сейчас видеть Тоджи с кем-то ещё, думать, что Тоджи после смерти воссоединился со своей этой любовью — просто невыносимо. Это так тяжело для Наои, это бьёт его, как настоящий удар тяжёлой руки, это заставляет тошноту подниматься к горлу. Наоя никогда так не завидовал в своей жизни, никогда не был в такой ярости. Он не может понять, почему время, которое должно бы сглаживать все углы и заживлять все раны, словно издевается над Наоей и делает все его чувства только острее.       Наоя шляется по поместью и не знает, куда себя деть. Наоя забирается на крышу и слушает песни о любви, надеясь, что они что-то объяснят, но ничего не происходит. Ночь за ночью Наоя наблюдает за луной и тем, как, шелестя, трепещут деревья, и ничто так сильно не напоминает о Тоджи, как ночь — могущественная ночь.       Медленно песни о любви сменяют песни о расставании, и, вопреки ожиданиям, тоже не приносят ни облегчения, ни ясности. Люди поют о предательстве, о лжи, о каждой ужасной вещи, которую один человек может сделать другому, но никогда не обвиняют объект своей любви в его чувствах. Наое кажется, что никто, кроме него, никто в мире не думает: какого чёрта всё это вообще началось? Зачем это всё? Может, другие люди знают, зачем, может, они не жалеют о случившемся, даже если не понимают, почему так началось, и вопреки тому, что это закончилось. Наое, если честно, нет дела до других людей. Ему хочется только чтобы всё это оказалось какой-то глупой шуткой, и Тоджи просто сбежал, оставив чудовищно похожую подделку своего тела вместо реального трупа; лучше бы он улизнул на край света, и теперь жил там, поднося пакеты другой женщине или даже не женщине. Наоя возвращается к этой мысли раз за разом, и находит, что ему всё ещё было бы достаточно просто знать, что Тоджи есть где-то в мире, что он жив и делает свои великие, вне всяких сомнений, дела. Любая мелочь становилась весомой рядом с Тоджи. В конце концов, Наоя стал злиться на себя из-за того, что так одержим, всё ещё одержим, потому что быть одержимым кем-то неживым — жалко, только слабаки зацикливаются на мёртвых. Слабаки и Наоя.       Тоджи уже не мерещится, Наоя не ожидает ни увидеть его в поместье, ни обнаружить в жёсткой незаправленной кровати в той порочной квартире, на которую Наоя зачем-то продолжает выделять деньги из своего бюджета, хотя даже не приходит туда. Жизнь продолжает идти своим чередом, и люди всё такие же раздражающие, в семейных делах происходит много чего, но ничего интересного, по телевизору показывают новые дорамы и ток-шоу, но всё словно притуплено, словно проходит где-то в стороне, и Наоя воспринимает это по чуть-чуть, и, наконец, он перестаёт чувствовать себя живым. Всё так же, только незначительно. Наоя не ждёт, что что-то в мире проймёт его достаточно, чтобы снова ощутить своё тело живым, свой ум подвижным, свои чувства имеющими значение. Он ходит призраком и забредает пару раз в ту часть дома, где жил Тоджи, пока ещё жил в поместье, он на крошках любопытства, тлеющих внутри, добирается до его старой комнаты. Смотря в крошечное окно, в котором видно только забор и пару веток, Наоя вдруг понимает, что так чувствовал себя и Тоджи. Это причина, по которой он вообще связался с Наоей. Наоя давал Тоджи почувствовать что-то от мира живых. Эта мысль заставляет Наою смириться с тем, что его настоящая жизнь окончена — что уже может быть после Тоджи, если и сам Тоджи спасался бегством от всего того, с чем Наоя живёт теперь — от всего, включая смерть любимого (любимой в случае Тоджи).       Дни сменяют друг друга, как фасовочные упаковки на заводе, как такие же безличные и совершенно одинаковые продукты, которые машины укладывают в эти пакеты. Наоя покупает пачку снеков из глупой мысли о том, что такое нравилось Тоджи — он не может отказать себе в том, чтобы ощутить эту выдуманную связь с Тоджи, почувствовать то, что, возможно, Тоджи чувствовал, прикоснуться к единственному источнику каких-то сильных эмоций, пусть даже поводы и выдуманные. Наоя покупает арахис в остром порошке, чипсы, странные субстанции в цветных пакетиках, общего в которых только риск осложнений работы желудочно-кишечного тракта, хрустящая основа и острая приправа. Тоджи любил странные вещи и никогда не любил Наою, хотя Наоя ощущал себя очень странным. Он ел по пакетику за раз и не чувствовал ничего, кроме раздражения и тоски. Он видел себя очередным механизмом, нужным для обработки этих закусок. Сначала машины спрессовали их из переработанного сырья, потом другие машины расфасовали по фольгированным пакетам, ещё одни машины развезли их в магазины, где люди разложили упаковки на прилавок, и вот, Наоя, как последний этап, как завершающий обработку аппарат, ест снеки. Жжётся язык, в горле поднимается комок, в носу словно чешется, и Наоя всхлипывает. Тогда он понимает: что-то всё же случилось. Быть ближе к Тоджи всегда было верным решением, и сейчас — не подвело. Наоя осознаёт, что плачет, что впервые это не сдерживаемые слёзы боли, обиды и стыда. Ему даже нет дела, что он плачет, он вдруг чувствует, как грудь болезненно сжимается, как голос прорезается сжатым стоном, и это так больно! Наоя снова чувствует себя живым — он что-то чувствует. Похоже на волшебство, как всегда, всегда было с Тоджи. Больно и базово важно. Великолепно, неописуемо, беспрецедентно.       Наоя возвращается в квартиру Тоджи, а она выглядит совсем пустой под толстым слоем пыли. Словно в ней вообще никто ещё не жил, и она только ждёт очереди на сдачу. Наоя обходит её всю по периметру, осматривая с той доскональностью, с какой детективы ищут улики к загадочному убийству. Он ложится на кровать, раскинув руки, и долго смотрит в серый от сумерек потолок. Он ворочает всякие мысли о Тоджи и квартире, пока не приходит к простому выводу, что Тоджи ни до чего не было дела: он просто снял её, потому что она была свободна, и была там, где ему было нужно. Тоджи был сложным человеком, но принимал простые решения, поэтому вокруг него всегда было пусто: к чему усложнять? Тоджи был таким человеком, кто мог просто стоять посреди поля в дешёвом крестьянском кимоно и ничего не говорить, и все взгляды толпы, стоящей вокруг поля, были бы направлены на него. Наоя поднимается с кровати, оставляет ключ в почтовом ящике и легко отпускает квартиру, вспомнив, что только Тоджи и делал её особенной, и сейчас уже там нет ничего, напоминающего о Тоджи — стёрлись даже все оттенки запахов, и пахнет только пылью. Наою тошнит от этого запаха, это запах бедных людей и заброшенных помещений — ничто из этого Наое не по вкусу.       Когда уже совсем ничего не остаётся от Тоджи в материальном мире живых, Наоя жалеет, что не сделал какую-нибудь татуировку вокруг шрама от его касания. Наоя думал об этом раньше, и ему даже хотелось, но он считал это глупостью, он думал, у него ещё не сосчитать возможностей, шансов, вариантов. Казалось, нет никакого смысла привязываться к Тоджи ещё сильнее — будет только ещё более унизительно, да и что станется с Тоджи? Сейчас Наоя думает, что он не заслужил таких очевидных следов привязанности. Чертовски хочется наколоть какого-нибудь волка у рёбер, его окровавленную, ревущую пасть, но теперь что толку? Наоя не подчинил Тоджи, не приручил Тоджи, не смог даже его удержать, дважды. Было бы ужасным лицемерием запечатлеть символ, связанный с Тоджи, учитывая эти обстоятельства. И всё же Наое так хочется что-то сделать со своим телом, причинить себе боль: без секса эта потребность совсем лишилась удовлетворения. Наоя приходит в тату-салон и чистый час листает эскизы татуировок, ища, что бы такого напоминало о Тоджи, но не слишком, и вместо этого прокалывает язык. Что-то мелочное и недолговечное, как сам Наоя.       Когда заживает язык, Наоя приходит проколоть ухо, потом второе, потом соски, напоследок — пупок. Наоя почти решается на интимный пирсинг, но отказывается с усмешкой и простой мыслью о том, что Тоджи не сможет посмеяться над этим или использовать это. Пора бы уже перестать принимать решения, исходя из того, что бы Тоджи подумал об этом, но Наоя устал бороться. Пусть идёт, как идёт.       Дни снова сливаются в череду повторяющихся шаблонов, но Наоя готов к этому. Он знает, как противоборствовать, так же, как всегда — фокусироваться на Тоджи.       Имя Тоджи то и дело слетает с губ Наои, заставляя всех и каждого кривиться в ответ. Тоджи не любят в этом доме, Тоджи презирают и боятся, даже после его смерти. Наою это впечатляет. Он говорит о Тоджи без стеснений, он почти что использует его имя, как повод кольнуть побольнее и задеть каждого, с кем говорит. И так получает немного новой информации. Что-то такое, что не мог застать сам — о Тоджи до Наои. О жестоком призраке дома Зенин, от которого кровь стыла в жилах. Наоя прекрасно знает, что Тоджи был силён, но ему никогда не доводилось увидеть, насколько — своими глазами убедиться. Эти новые крошки информации позволяют Наое помечтать, представить в красках, снова вернуть себе воспоминания о Тоджи до того, как он ушёл, до того, как он втянул Наою в странный мир обычных человеческих отношений, в которых что-то, кроме секса, боли и доминирования, имеет значение. Эти воспоминания становятся яркими и горючими, Наое почти больно думать об этом, но он ещё не понимает, почему. Одна мысль о Тоджи старого образца, версия Зенин, а не Фушигуро, заставляет Наою пропустить выдох, он был прекрасен, как Бог, и иногда позволял Наое прикоснуться к своему великолепию. То, каким Тоджи стал позже, то, с какой лёгкостью позволял подойти к своим важным мыслям, как он говорил о чувствах, как он проявлял заботу… Это был беглец и преступник, это был не тот же человек, под чьими руками Наоя молил о пощаде.       Тоджи в доме Зенин был Зенином до мозга костей, он воплощал весь род и должен бы, наверное, быть главой вместо Наобито. Тоджи после ухода словно отрёкся от всего, чем жил раньше. Тоджи до ухода показывал Наое, каким быть, чтобы соответствовать семейным ценностям, и Тоджи после говорил, что эти ценности не стоят и секунды его внимания. Ему плевать на эти ценности, и, может, Наое тоже стоит наплевать.       Это разгадка. Очередное осознание пронзило в грудину, как настоящий кинжал — Наоя даже ощупал под кимоно, чтобы убедиться, что ранения нет. Тоджи оставил Наое такие понятные инструкции, он всё разжевал, показал на своём примере, вдолбил это в тело Наои своим телом и ушёл, зная, что его наследие не будет незамеченным. В первый раз это сработало так хорошо: ни любви, ни тоски, ни жалости. Наоя жил свою жизнь, не думая вмешиваться в новую жизнь Тоджи, ведь Тоджи бы оторвал ему голову, он сделал бы это одним жестом сильной руки безо всяких ножей, Наоя вынудил бы Тоджи показать себя своей жене, объясняться, извиняться за кровь… В те времена они оба ещё носили эти правила под кожей, как вшитые, но когда Тоджи вернулся, когда искал близости с Наоей, потому что больше не с кем, когда он был в отчаянии, он уже не был тем же безжалостным зверем, какого Наоя знал раньше — он уже разрешал себе чувствовать и даже тосковать, и, наверное, жалеть о своей потере. Теперь Наоя по глупости делает то же самое. Но живёт под той же крышей, что раньше. Он понимает это и без насмешки из воспоминаний о том, как двигались губы Тоджи: без этих правил он не выживет в этой семье, ничего не добьётся в этой семье. Тоджи оставил после себя хороший подарок в первый раз, а во второй — просто разрушил Наою и всю его дальнейшую жизнь. Да, всё это вина Тоджи. Песни о расставании всё-таки не врали. Как Наоя вообще купился на это? Был ли Тоджи убедителен, или дело в том, что Наое просто нравилось чувствовать себя особенным для Тоджи, кем-то достойным, с кем можно делиться. Наоя никогда даже не думал жить, как Тоджи, действовать, как Тоджи, и всё же он влез в это — он в той же точке, в которой Тоджи был, он чувствует то же самое. Значит, даже его опыт не уникален.       В конце концов, Наоя думает, что Тоджи умеет только ранить. Пусть он и пытался отречься от этого и строить новую жизнь — в итоге он лишь ранил Наою, очень глубоко, возможно, непоправимо. Наоя никогда не переживал о своём теле рядом с Тоджи, тело всегда знало лучше, и оно тянулось к Тоджи естественным образом, но разум Наои сомневался, его сложные чувства колебались, пока Тоджи не исказил их, не склонил в свою сторону, не подчинил, не сломал. Наоя ощущает себя сломанным, неисправным и скучает по временам, когда просто не чувствовал себя живым.       Избавление приходит со временем. Месяц за месяцем Наоя сталкивается с членами клана и не отказывает себе ни в одной насмешке, они выходят так естественно и до того хорошо — потому что он говорит их от души. В каждом слове — ведро яда. Он сцеживает его из своего нутра и щедро делится с каждым, кого видит. Наоя чувствует такую жгучую ненависть, он почти уже готов тоже растлить кого-нибудь из младших, когда понимает, что снова сделал это: принял заветы Тоджи, несёт его наследие. Чертовски просто ненавидеть, когда тебе разбили сердце. Напоследок Наоя думает, а ненавидел ли его Тоджи? И следом думает: «О, надеюсь, что да!»       И впервые,       впервые после смерти Тоджи       чувствует себя хорошо.       Ещё через какое-то время, вопреки собственному сопротивлению, Наоя просто принимает, что любит Тоджи. Всегда любил и любит до сих пор. Он сидит в семейном саду, в каком они с Тоджи смотрели на цветение вишни ночью, и розовые лепестки падают в декоративный пруд, и всё вдруг становится прозрачным и понятным в голове Наои. Он понимает даже больше, чем хотел бы. Он понимает, что Тоджи вернулся к нему от тоски, от безысходности, от боли, с какой не знал, как справиться. Когда он потерял любимого человека, то сделал шаг назад и попробовал если не любовь, то что-то, по крайней мере, живое с кем-то живым. Наоя не имеет такой возможности. Если бы он мог вернуть Тоджи к жизни, пусть даже всего выпотрошенную половину его тела, Наоя бы сделал это. Он бы заботился о ней. Наоя впервые чувствует такой порыв, ведь раньше его тянуло только на разрушения: себя ли, других ли.       Наоя сидит в саду, и ему приходит яркая, как молния, мысль: «Как же ты меня бесишь… Ненавижу тебя». Наоя ещё не чувствует это, но интуитивно понимает, что это правда.       «Как ты смел бросить меня и умереть — продолжает мысль вторым раскатом. — Как ты смел даже быть ко мне добр?! Тебе нужно было всего-то трахать меня, и не…»       Наоя не позволяет себе закончить мысль, ему больно думать о том, как Тоджи относился к нему, и как при этом себя вёл. Ещё больнее — это называть. Наоя не уверен, какими словами это можно было бы описать, но знает точно, что любовь — не то слово, Тоджи сам признался, что не то. Почему вообще Тоджи пришло в голову ухаживать за Наоей? Было ли это снисхождение или ответственность, или глупая, ни к чему не обязывающая симпатия?       Наоя не думал об этом раньше, когда Тоджи ещё был рядом и мог всё объяснить, и был, в конце концов, честен, но теперь Наое это важно. Ему нужно знать, ему нужно объяснить себе, к чему это всё, что всё это было? Разве Тоджи не просто использовал его, чтобы залечить свои раны? Но тогда почему…       Было ли это из-за чувства вины?       Мысли останавливаются, как раньше было в постели с Тоджи, и голову заполняет пустота, святая, светлая пустота.       Потом всё возвращается, но Наоя готов.       Тоджи виноват. Наоя знает, что виноват. За то, что дал возможность этому случиться, за то, что обещал больше, за то, что умер раньше, чем Наоя понял всё это и успел согласиться…       Наоя смотрит, как летят лепестки вишни, приземляются на водную гладь, и думает, как по учебнику, о быстротечности жизни. Наоя думает о том, как хрупко человеческое сердце, о том, что даже у людей из семьи Зенин есть сердце. Или было сердце. Загадка, как Тоджи вообще смог пробиться через столько слоёв глупости и упрямства Наои, и стать не просто одержимостью и сумасшествием, но всё же любовью.       Наоя думает, что Тоджи, пусть и родился в клане магов без магических сил, пусть и повидал дерьма, пусть и мёртв, но был тем ещё везучим ублюдком. Он был любим дважды и, наверное, осознавал это лучше, чем Наоя.       Что до Наои, он знает, что никогда не полюбит вновь. Более того, он знает, что в мире больше не найдётся дураков, как Тоджи, кто мог бы честно заботиться о нём, кто мог бы его полюбить.       С этой мыслью Наоя закрывает своё сердце, как будто бы его никогда не было, теперь это просто орган, перекачивающий кровь, на котором выгравировано имя Тоджи. Никаких больше чувств — ни приятных, ни болезненных. Только клан Зенин и его строгие заповеди.       Наоя принимает правила клана и словно впервые понимает, в чём их истинный смысл. Он собирается стать достойным главой своего имени. Как Тоджи Зенин. Ни любви, ни тоски, ни жалости.       И ком из его горла медленно опускается.