Глава 2. 103

The Civil Wars - Devil's Backbone

Ocean Jet - Violence

THE DILLINGER ESCAPE PLAN - One of Us is the Killer

***

Чуя делает глубокий вдох и открывает глаза. Воздух тут же обжигает лёгкие: слишком холодный, слишком настоящий. Первое, что он видит, — ровный белый потолок с небольшой и простой люстрой. Второе — в его груди нет никакой рукоятки ножа. Лишь неприятно тянет, но чуть повыше, в желудке, опустевшем и прижжённом после вчерашнего. Этого уже достаточно, чтобы панически мечущиеся мысли немного притихли. Кажется, он просто отрубился. Немудрено: сочетать амфетамин с алкоголем и недосыпами — одно из самых больших «нет», которое существует не просто так. Теперь Чую будет тошнить, придётся пить обезболивающие, а потом всё начнётся по кругу, и всё из-за… «Дазай…» Дыхание тут же перехватывает вновь, и Чуя резко подрывается. — Тише-тише. Для человека со сломанной рукой ты слишком быстро рвёшься в бой. Смешливый бархатистый голос заставляет сердце пропустить удар. Ноющие после прошлой ночи мышцы взвывают от боли, когда Чуя напрягает их до стальной плотности. Говорят, что мастерство не пропьёшь, и даже после отката с Аддералла и вина, после бессонных суток и стресса, Чуя всё равно готовится вцепиться в горло тому, кто сидит рядом с ним. Он медленно поворачивает голову. Дазай выглядит так же, как и вчера — даже не стёр кровь, и она запеклась в сухие бордовые корки, потрескавшиеся и подтекающие. От этого его лицо похоже на жуткую маску, через которую пробивается сияние глаз: просто огромных, блестящих. Во взгляде намешано столько всего, что сразу и не разберёшь, но больше всего там восхищения на грани с безумным обожанием. Они же читаются в улыбке и касаниях, которыми Дазай прослеживает руку Чуи. Только после этого Чуя осознаёт, что лежит на диване, а распухшее и посиневшее предплечье отведено в сторону, на колени Дазая. Плохо. Это очень-очень нехорошо. Чуя затаивает дыхание, глядя Дазаю в глаза. Ему редко снятся сны, почти никогда, а кошмары — ещё реже. Если он что-то и видит, когда засыпает, то это больше похоже на смутные образы. Бордово-красные призраки, мрачные тени по углам неизвестных домов и прочая дичь, которую какой-нибудь хороший психолог обязательно разобрал бы по косточкам. Но чтобы всё было настолько ярким и правдоподобным? Чтобы он физически ощущал сейчас угрозу и спешно планировал, как, если что, выворачиваться, лишь бы Дазай не успел надавить на сломанную руку сильнее? Либо Чуя спросонья плохо себя контролирует, либо Дазай слишком уж пристально следит за ним, но он вдруг, погладив напоследок кожу, отпускает чужое предплечье. — Ты боишься меня? Не надо, я не причиню тебе вреда, Чуя. Ни за что, — Дазай странно хихикает и потирает своё правое запястье. Чуя осторожно поднимает руку и перекладывает её с острых коленей себе на живот. Это отзывается тянущей болью, от которой хочется зашипеть хотя бы сквозь зубы, но он держит лицо спокойным. — Почему ты сидишь здесь и таращишься на меня? — наконец хрипло спрашивает он и тут же осознаёт, какой поганый вкус царит во рту: помесь горечи от сигарет с кислой рвотой. — Ты невероятно красив, когда спишь, — спокойно отзывается Дазай, заставляя Чую напряжённо сглотнуть. — Я не мог не насладиться этим. Даже учитывая, что во сне ты несёшь какую-то чушь и пускаешь слюни. Его дурацкий, почти детский подкол не имеет никакого значения. Может, в другое время Чуя бы нашёл способ, как на это ответить, но весь его разум орёт от осознания. Дазай действительно сидел тут и смотрел на него — сколько? Час? Два? Пять часов? Кто-то бы задохнулся от омерзения, другому бы это польстило, а Чуя только и может думать, насколько огромную глупость он совершил. Ему категорически нельзя засыпать рядом с этим психом, пока он во всём не разберётся. Подсознательное желание требует от него прямо сейчас нащупать нож, который всё-таки лежит под подушкой, и воткнуть его вертикально под подбородок Дазая, чтобы вместе с кровью вытекли наружу все проблемы. Дазай ждёт от него чего-то — явно не смертоубийства. Бывало такое, что люди, на которых Чуя охотился, действительно не понимали всей степени проблемы. Когда он настигал их, они пробовали предлагать ему всякое: секс, деньги, сотрудничество. Даже собственных освежёванных жертв — будто пытались задобрить бога кровавым ритуалом. Разумеется, ничего из этого Чуе было не нужно, поэтому их надежды на лучшее заканчивались одномоментно вместе с оборванной линией жизни. В случае с Дазаем — тот тоже ожидает какого-то хорошего исхода для себя и, к сожалению Чуи, его и получит. Потому что даже за это пристальное сталкерство на протяжение ночи его нельзя убить. — Отодвинься, — бормочет Чуя, осторожно поворачиваясь и спуская ноги с дивана. Пальцы ступней упираются в кресло, которое Дазай к нему придвинул. — И не таскай мебель по моей квартире. — О, я был предельно осторожен! — несмотря на худосочность его туши, Дазай подозрительно легко поднимает тяжёлое кресло и двигает на место. — Не волнуйся, Чуя, я не оставил никаких царапин на полу. А даже если бы и оставил, я знаю, как легко их можно скрыть. За эти годы появилось столько разных полиролей для пола… Вот ты видел когда-нибудь специальный лак, который даже древесину имитирует? Он продолжает очень бодро рассуждать о каких-то глупостях и скачет с темы на тему. То про полироли эти, то про заглушки на ножки стульев, то про ремонт. Его словесный понос забивает Чуе голову настолько, что начинает звенеть в ушах. Откуда Дазай столько всего знает об отделке квартир? А, ну да, конечно: он же «отстроил дом после первого пожара». И всё его бормотание на репите — это от «долгого одиночества и тоски по возможности говорить именно с Чуей». «Боже, я никогда тебе не молился, но сейчас прошу: дай, блять, мне сил разобраться с этим…» — … и, кстати, костяная пыль… Чуя, куда ты? — Дазай так быстро настигает его со спины, что у Чуи шевелятся волосы на затылке. Он застывает в дверях гостиной, пошатываясь. — Куда ты собрался? — В душ, идиот. От меня за километр несёт. — Неправда, ты… — Дазай шумно втягивает носом воздух. — Ну, ты немного пахнешь мокрой псиной, но это ведь нормально, нет? Чуя дёргает веком и всё-таки поворачивается к нему лицом. Для человека, который считает Чую его перерождённым любовником, Дазай больно часто позволяет себе над ним стебаться. — Ага. И где же твоя хвалёная любовь? — Здесь, — Дазай сияет улыбкой и кладёт ладонь себе на грудь, поверх сердца. Бордовые кровяные корки на его губах трескаются ещё сильнее. — Да ладно тебе, Чуя, не говори, что ты… А. Ты забыл. Да? Если бы Чуя просто моргнул, он бы пропустил этот момент — то, как глаза Дазая расширяются. Если до этого он смотрел сверху вниз с каким-то умилением и весельем, то сейчас от них не остаётся и следа. Что-то странное и тёмное поднимается со дна карих радужек, как смола, растекающаяся по водной глади и отравляющая её. Улыбка тоже меняется: уголки губ застывают и не шевелятся, даже когда Дазай говорит. Кровавые капельки стекают ему к подбородку. «Ага, — не показывая вида, что заметил, думает Чуя. — Значит, вот так тебя переклинивает? Понятно…» — Ну да. Забыл, что у тебя есть тупая привычка сношать мне мозг, — говорит он вслух. Несколько долгих мгновений Дазай остаётся каменным изваянием с пустым взглядом, а потом внезапно оттаивает и разражается смехом — тёплым и даже красивым. Значит, Чуя верно угадал: если сказать что-то, что понравится этому психу, шестерёнки в его мозгах встанут на место. У Дазая, видимо, своё представление о том, какие должны быть «отношения» между ними. С флёром романтики, но в основном — чуток токсичные, завязанные на взаимных подколках. Что бы ни заставило его представлять «любовь» именно такой, это не важно: Чуя уверен, что сумеет сбалансировать состояние Дазая до тех пор, пока не вытрясет из него душу. Вопрос в другом: действительно ли это будет каждый раз так просто? — И куда ты лыжи навострил? — сцепив зубы, спрашивает Чуя, когда Дазай пытается ввалиться следом за ним в ванную. — Хочешь морду помыть? Так раньше надо было. — Это у Чуи морда. В смысле, милая мордочка, — нет, всё-таки лицо Дазая просто ужасно. Чую снова начинает тошнить при одном лишь взгляде на улыбку этого поехавшего. — Я с тобой. — Э нет, не-а, нет. Слушай сюда, я — не тот твой ёбырь или кто он тебе был. — Муж. — Да хоть жена, — Чуя упирается ладонью в дверной косяк и щурит глаза. — У тебя, конечно, пиздец какая грустная история и всё такое, но видь границы хоть немного. Хочешь, чтобы я… «вспомнил» о нашей великой любви? Отлично, тогда не наседай и дай мне время. Он вкладывает во взгляд всю искренность, на какую только способен — что-то среднее между реальным раздражением и растерянностью дурачка, который поверил в мистицизм, бессмертие и прочую лабуду. Этого должно быть достаточно, чтобы Дазай поверил. Кажется, он действительно верит, хотя перед тем, как позволить Чуе закрыть дверь, он награждает его странным смешком. Тихим и угрожающим. Горячий душ — то немногое, что по-прежнему приносит Чуе удовольствие, и даже он оказывается испорчен. Во-первых, рука всё ещё чудовищно болит, даже когда на неё просто попадают струи воды из лейки. Из-за этого даже голову нормально не помыть. Во-вторых, наедине с собой мысли снова возвращаются во вчерашнюю колею. Голова, хоть и не раскалывается уже так сильно, совсем тяжёлая, переполненная просто ужасной злостью на себя и Дазая. Снова и снова Чуя повторяет себе, что придурка нельзя убивать прямо сейчас, нельзя спрашивать о прошлой ночи напрямую, нельзя пытать его, нельзя просто выкинуть его на улицу и будь что будет. Сплошные запреты один на одном вынуждают оставлять всё как есть и плыть по течению, лишившись всякого контроля над ситуацией. Пахнет цитрусовыми и лемонграссом. Шум воды заглушает любые посторонние звуки. Если очень постараться, можно представить, что ничего не происходит. Тогда не придётся и вспоминать о ночи, которую он напрочь забыл. На фоне этого Чуя не замечает, насколько непривычно яркой оказывается бурлящая внутри ярость. Он нарочно не вытирает мокрые волосы, чтобы капли стекали по лицу и телу, охлаждая. Вода пропитывает насквозь грязную одежду: выходить голым или даже в полотенце — плохая затея. На секунду успевает мелькнуть неприятная догадка: вдруг Дазай за это время успел пошариться в его вещах или вроде того? Но тот снова сидит в своём облюбованном кресле, такой весь из себя невинный и приличный. А ещё в его пальцах — телефон. — Тебя не учили не брать чужие вещи? — напряжённо интересуется Чуя. Пароль Дазай не знает, так что за сохранность данных переживать не стоит. Неприятен сам факт. — Скажем так, после определённых событий я предпочту, чтобы у тебя не было от меня никаких секретов, Чуя. Дазай бессмысленно клацает по кнопкам, улыбается краем губ самому себе и не поднимает голову. То ли это, то ли его слова заставляют Чую заскрипеть зубами, но сдержать в себе порыв ответить. «Он псих, не забывай об этом. Ты знаешь, как себя вести, он не первый и не последний, держи себя в руках». — Тебе придётся вернуть его мне, — Чуя с трудом выдыхает и продолжает уже спокойнее: — Хочешь ты этого или нет, мне нужно съездить в участок. Я вроде как всё ещё должен им отчёт о расследовании, а твоя пламенная выходка ночью ставит меня в неприятное положение. — А… С Дазая будто стекает смола, в которой он всё это время был застывшим насекомым. Он вдруг становится… меньше? Несчастнее, печальнее и слабее. Чуя приближается и без всякого труда достаёт из его раскрытых пальцев телефон, но Дазай этого даже не замечает. Его голова свешивается на грудь. А потом он начинает бормотать что-то неразличимое. К сожалению Чуи, любопытство губит его, как и кошку. — … конечно. Много времени. Прошло… Полиция, да. Теперь ты работаешь. Теперь жизнь. Другая. … Это нормально, я. Понимаю… Мне тоже надо. Наверное. Прости. Я не подумал. Я сделал это. Потому что ты. Так сказал… Я не хотел. Хотел по-другому… «Снова приступ», — понимает Чуя. Это не то чтобы редкость среди его обычных жертв. Однажды ему попалась женщина, которая после своих «ритуальных убийств во имя бога» начинала истово молиться за спасение своей грешной души. Бывали случаи и похуже, вроде одного типа, пятилетняя дочь которого скончалась после того, как её изнасиловали. При жизни дочурка мечтала о собственном маленьком зоопарке, так что заботливый папаша выкопал из могилы её полусгнивший труп, притащил домой и начал таскать ему «зверушек», сделанных из частей тел. По части кройки и шитья ему, пожалуй, не было равных: Чуя потом ещё несколько дней не мог смотреть на куриные ножки в магазине, вспоминая «котиков», «собачек» и «единорогов». В общем-то, все сходили с ума по-разному. Разница в том, что Дазай… Ну, он действительно убил уйму людей за последние полгода, но эти его провалы в собственное сознание были на удивление безобидными. Даже в чём-то жалкими. «И всё-таки что с тобой на самом деле случилось?..» — Эй, — прочистив горло, зовёт Чуя. — Вали всё-таки в душ. Поедем вместе. Только ты останешься в машине, сам понимаешь — показывать тебя копам точно не стоит. Он почти сразу жалеет о своей секундной слабости. Её можно оправдать рациональностью — оставлять Дазая одного в квартире банально рискованно, а возле участка достаточно камер наблюдения, чтобы его, если что, засекли, попытайся Дазай сбежать. С другой стороны, нахуй рациональность, потому что этот шизоид неожиданно поднимает голову и расплывается в такой ужасающей усмешке, что рефлексы Чуи взвывают. — Конечно! — звонко восклицает Дазай и рывком поднимается из кресла. Он танцующе огибает замершего Чую и выдыхает ему почти в ухо: — Вот теперь узнаю своего Чую. Никуда без меня, да? И Дазай ускакивает в душ, мыча себе под нос какую-то незнакомую мелодию. Несколько секунд Чуя смотрит ему вслед, потом со стоном приземляется в кресло и яростно трёт лицо здоровой рукой. Ну какой же всё-таки кромешный пиздец. Надо с этим заканчивать: никакого самообладания не хватит, чтобы вынести Дазая рядом с собой ещё хоть день. Взять себя в руки всё-таки приходится — хотя бы для того, чтобы добраться до шкафа в спальне и поискать там чистые вещи. Здесь всё осталось таким же, каким было прошлым вечером, до судьбоносной поездки к особняку: заправленная неровно из-за спешки постель, открытые створки и ящики комода, пепельница с окурками на прикроватной тумбе и плотно задёрнутые шторы. Чуя распахивает их, толкает оконную раму, впуская в комнату свежий воздух. Такаяма уже несколько часов как не спит, шумит и пахнет осенью. Аромат сентября в городе — это мокрый асфальт, преющие листья и бензин. Надышавшись полной грудью, Чуя сгребает со второй тумбы заметки по делу Дазая, сворачивает карту с нарисованными от руки линиями и папки, потом заталкивает всё поглубже в шкаф: надо будет перебрать их при первой же возможности, чтобы вернуть необходимое в участок, а остальное — сжечь где-нибудь. — А, блять… Точно. Шмотки. Дазай ведь спалил особняк, а значит — и всю свою одежду в том числе. Если и вести его при дневном свете в общественное место, то надо хотя бы дать ему что-то на смену порванного костюма в пятнах крови. Увы, Чуя, в отличие от некоторых, не стремился вымахать до высоты фонарного столба, так что ничего из его вещей Дазаю не подойдёт. Но и других вариантов у него нет, так что он находит самые растянутые спортивные штаны и самый большой свитер. Дверь в ванную открывается нараспашку, вываливая в коридор клубы пара, и Чуя, как раз успевший переодеться, тащит туда стопку свежей одежды. Картина, которая ему открывается, заставляет его на секунду замереть. Дело не в том, что Дазай без крови в волосах и на лице действительно оказывается на редкость красивым, пусть и с многочисленными синяками, которые ещё долго не сойдут. И не в том, что он, долбоёб такой, совершенно не озаботился тем, чтобы хотя бы полотенце на бёдра повязать, так что он выполз наружу абсолютно голым. Нет, дело в отметинах, которые, как татуировки якудза, покрыли всё его тело сверху донизу. Чуе хватает мгновений, чтобы увидеть их все: шрамы разной длины украшают грудь, руки, живот и бёдра. Почти каждый сантиметр молочно-белой кожи расписан увечьями, многие из которых похожи на смертельные. Чуя узнаёт пулевые отверстия — круглые, с расходящимися полосами, похожими на солнечные протуберанцы. Он опознаёт ножевые раны — колотые и рассекающие. Он даже замечает что-то похожее на химические ожоги, а некоторые следы не похожи ни на что, что Чуя когда-либо видел. И самое главное. Вероятность того, что сам Дазай и оставил на себе все эти шрамы, просто огромна. Чуе не противно и не странно. Наверное, скорее… интересно? «Как ты вообще ещё жив после такого?..» — Чуя, я… — Одевайся, — Чуя втискивает в приподнявшиеся к нему навстречу руки одежду и уходит в гостиную, чтобы покурить перед выходом. И чтобы подумать. Он даже почти забывает о том, что голова и рука до сих пор страшно болят, а желудок гудит от нехватки еды. Есть вещи поважнее голода — например то, что Дазай хренову тучу раз увечил себя, чтобы… что? Это тоже не так удивительно, учитывая его психическое состояние, но Чуя готов поклясться, что большинство ран должны были свести Дазая в могилу. Видимо, кто-то всё-таки активно его штопал и спасал, а потому теория о «семье маньяков» только укрепляется. Стал бы Дазай, с другой стороны, купать конечности в кислоте или стрелять в самого себя? Маловероятно, а значит, это сделал кто-то другой. Всё та же семья? Если да, неудивительно, что у придурка совсем всё плохо с башкой. Раны не выглядят свежими, но и слишком старыми — тоже. Они все будто были нанесены в одно и то же время. Что же это за день был такой? — Я, конечно, не слишком много знаю о современной моде, но люди что, перестали шить нормальную одежду? Чуя невольно закашливается сигаретным дымом и поворачивается. Дазай стоит в дверях гостиной и с очевидным отвращениями оттягивает на себе свитер. Он и спортивные штаны выглядят на Дазае просто нелепо оттого, что ужасно коротки, и это настолько забавно, что Чуя почти успевает прыснуть от смеха. Потом он замечает краешки грязных бинтов, выглядывающих из-под рукавов свитера, и осекается. — Попизди ещё тут, я тебе не брендовый бутик. — Да, ты — «отдел для самых маленьких», — Дазай кривится, переминается с ноги на ногу и вздыхает. — Больше века прошло, а Чуя как был крохой, так им и остался. — Переросткам слова не давали. Ладно. Так немного проще. Если не обращать слишком много внимания на смысл слов Дазая и не давать ему лишний повод «откатиться до заводских настроек», с ним можно поддерживать какое-то подобие беседы. Очень странной и раздражающей, но лучше так, чем подбирать выражения. Благо, до полицейского участка они добираются в полной тишине — не такой напряжённой, как в первую поездку. Забросив прихваченный с собой кейс на заднее сидение, Чуя заводит машину и выруливает на утренние улицы. В пути Дазай больше не сверлит его взглядом: вместо этого он рассматривает пролетающие мимо дома, магазины, скверики и переулки. Что бы ни крутилось в его голове, он этого не озвучивает вслух, и это прекрасно. Припарковавшись через дорогу от нужного здания, Чуя глушит мотор, забирает с заднего сидения свой кейс и сам нарушает молчание: — Так, ты сидишь тут и не отсвечиваешь, договорились? Дазай отвечает не сразу. Он поджимает губы, медленно моргает. Смешной короткий свитер перестаёт быть таким уж смешным, когда Дазай начинает задирать рукава и чесать посеревшие испачканные бинты на запястьях. — Л… Ладно. Хорошо. — Вот и славно. Скоро вернусь. По ощущениям, всё происходящее похоже на момент, когда бреешься небезопасной бритвой. Будучи сонным и после перепоя. Одно неверное движение — и будет несмертельно, но весьма неприятно. Такие порезы заживают долго, ноют по первости, а потом сильно чешутся. Они оставляют на воротнике белой рубашки кровяные пятна, которые не так-то просто вывести. Оставлять Дазая одного в машине, когда, на первый взгляд, у него вот-вот случится очередной срыв, — плохая идея, но не тащить же его в самом деле с собой?.. Чуя терпеть не может «выбирать меньшее из двух зол», предпочитая уничтожать оба зла сразу, но в этом случае придётся немного потерпеть. — На… Накахара-сан! О боже! Ему стоит пройти всего пару шагов по участку, когда его всё-таки замечают. К нему навстречу несётся Ай-чан — красная и растрёпанная, будто вылезла из трансформаторной будки. Чуя тянет вежливую улыбку, пока вопли помощницы собирают вокруг них целую толпу. — Доброе утро. Простите, что сразу не дал о себе знать, это была… тяжёлая ночь. — Мы думали, что Вы погибли! — Ай-чан тянет к нему руки, а потом одёргивает себя, смутившись. — Ваш телефон был выключен, а потом нам позвонил продавец из продуктового на окраине, он живёт над своим магазином, и он вышел ночью покурить и увидел дым за городом, а там ведь тот жуткий особняк, про который сумасшедшая старуха Ями постоянно говорит, и мы… — Накахара, — сквозь людей протискивается начальник Миура, и Ай-чан тут же затихает. — Ко мне в кабинет, сейчас же. «Да пошёл ты…» — уныло думает Чуя, но всё-таки сохраняет лицо и идёт следом, оставляя позади шепчущихся полицейских. Справедливости ради, Миура спас его от навязчивого внимания «коллег», но у Чуи никаких ментальных сил нет на разговоры с ним. Голова всё ещё тяжёлая, ноют виски, хочется есть и спать, а ещё на улице в тачке сидит психопат, повёрнутый на идее вечной любви к Чуе. Так себе день, в общем, не очень располагающий к задушевным беседам с мерзкими боссами. В кабинете Миуры хотя бы тихо и прохладно. Он небольшой, но из-за малого количества мебели весьма просторный. Картину разве что портит срач из пустых чашек из-под кофе и разбросанных на столе бумаг. — Я не хочу спрашивать, в какую задницу ты влез, но придётся, — говорит Миура, когда Чуя садится на гостевой стул и приподнимает брови в вопросе. — Что там с тем особняком, ты же был в нём? — Ну как сказать «был». Доехал, на входе получил по голове чем-то тяжёлым, очнулся — этот сарай уже горит, а у меня рука сломана. Вот и всё. Миура опускает взгляд, наконец-то замечая, как Чуя придерживает травмированную руку, и хмурится. — В больнице был? — Ага, прямо ночью поехал в приёмное отделение, — не сдерживает раздражения Чуя. В любое другое время он был бы совершенно спокоен и профессионален, но серьёзно, его начинает заёбывать весь этот день и все эти люди. — Я даже сюда не отчитался, о чём Вы вообще? Живой вернулся домой — и на том спасибо. — Похвальная верность, но ты забыл главное правило полиции: «Если собираешься на дело один, оставь информацию, где тебя искать». — Слишком долго. Вы хотели ещё один труп на полке в морге? Я поступил так, как должен был: нашёл улики, сделал вывод, поехал брать вашего маньяка. Или тут все думали изначально, что это ловушка, и только я один идиот? Миура шумно вдыхает и выдыхает. Чуя накидывает ему пару баллов в карму за фантастическое терпение — особенно для человека, которому он в лицо сообщил об измене жены. — С чего Вы вообще взяли, что я поехал именно туда? — продолжает Чуя. — На кофейной гуще нагадали. Что за идиотские вопросы, Накахара? Нам позвонил продавец, сказал, что горит тот дом, про который только глухой не слышал всякой жути. Тем более Ай-чан говорила, что ты собирался встретиться с Нагисой Ями, а тут ещё и твой телефон недоступен. Несложно связать два и два, знаешь ли. Слушай, даже если это — всё просто глупые легенды, как, по-твоему, должны были реагировать дежурные, когда приехали к этому чёртовому особняку, а там и намёка на твоё тело нет? — Погодите-ка, — медленно тянет Чуя, — вы были в особняке? — Ну конечно! Там и сейчас работают наши люди. — Нашли что-нибудь? — Да ничего мы не нашли, — Миура устало бахается в кресло и трёт лицо ладонями. При своих сорока сейчас он выглядят на все пятьдесят с хвостиком. — Дом как дом, старая развалюха. Ни трупов, ни следов маньяка. Разбираемся дальше только потому, что и взрываться там было нечему, чтобы так горело. «Хм…» Значит, они не нашли подвал. Если Дазай, сжигая дом, завалил проходы, то туда будет сложно добраться. По его же бредовым убеждениям, именно там располагались гробы и скелет «Чуи Кашимуры», а вместе с ними и трупы тех, кого Дазай херачил всё это столетие. Есть ещё кладбище, мимо которого Чуя проходил прошлой ночью, но Дазай его не упоминал в своём рассказе, значит, вряд ли он прикапывал кого-то именно там. Если даже и да, то полиция скоро раскопает могилы и эксгумирует останки — тогда можно будет напрямую связать тела из старых дел с историей о поколениях убийц. Но полиция не знает, что Дазай жив, и не должна узнать. Убийства в Такаяме прекратятся, и Миуре скоро станет плевать на то, почему и как. До тех пор они должны разнюхать всё, что смогут, а Чуя должен получить об этом информацию, чтобы сделать нужные выводы. — Накахара. Ты видел хоть что-нибудь подозрительное, когда был там? — Нет, — спокойно отвечает Чуя. — Вообще ничего. — Ладно, — кивает Миура. Он явно разочарован, но больше ему сказать нечего. Тем не менее он продолжает: — По всем правилам мы теперь должны отстранить тебя от дела, потому что ты пострадал, и забрать у тебя все наработки, но… Если ты согласишься задержаться здесь ещё дня на три, пока мы проверяем особняк… — Я останусь. — Спасибо, — ему с облегчением улыбаются и даже протягивают руку, которую Чуя пожимает. — Тогда будь на связи, хорошо? И зайди хотя бы к Кейко прежде, чем уйдёшь. Кейко работает штатным врачом в медпункте участка. В том, что Чуя правда идёт к ней, нет никакого особенного плана: ему правда чертовски нужны обезболивающие, а ещё какая-нибудь простенькая повязка на руку, чтобы не мотать ею туда-сюда на каждом шагу. Итак, у него есть три дня. Даже если бы Миура не попросил его остаться, Чуя настоял бы на этом сам. Ехать ему пока некуда, хотелось бы восстановиться до того, как жизнь столкнёт его с новыми проблемами, а ещё Дазая нужно держать при себе, пока не выяснятся подробности. В идеальном раскладе Чуе должно хватить трёх суток, чтобы расколоть ублюдка. Мысли о Дазае закономерно вызывают боль в затылке, которая только усиливается, когда Чуя сталкивается снова с Ай-чан по дороге в медпункт. Та засыпает его вопросами, а поняв, что ему нужно к Кейко, вообще начинает рассыпаться в охах-ахах. — У меня есть медподготовка! Я могу помогать Вам с перевязками, а ещё я хорошо готовлю, если Вы скажете, где живёте, я приве… — Очень большое и очень спасибо, — Чуя улыбается ей как можно вежливее и прикрывает дверь в медпункт прямо перед носом Ай-чан. Боже, эта дамочка невыносима. И у неё ещё есть возлюбленный — тот орущий мужик, у которого Чуя спрашивал про сигареты. Что за внезапный «вот это поворот» от жизни с романтическими одержимостями вокруг его персоны? Когда он выходит от Кейко, Ай-чан, слава богам, уже нет. Пока она снова не выловила его в коридорах, Чуя направляется к выходу, по пути перебрасываясь парой слов с патрульными, которые и были вчера ночью возле особняка, когда тот горел. Оба мужчины выглядят едва ли не хуже самого Чуи после пережитого, но такова их работа. Они справляются о его здоровье, с сочувствием и каким-то странным уважениям глядя на нехитрую шину на руке Чуи. Это и пара хороших обезболивающих было всем, что Кейко смогла ему предложить. Она настаивала на осмотре у травматолога, потому что «сотрясение мозга не лечится такими таблетками, Накахара-сан». Об этом же ему говорят и патрульные, из которых никак не получается вытащить никаких нормальных фактов о доме Кашимуры. Единственное, что они сообщают, — особняк действительно сгорел до основания. «Дазай постарался на славу», — думает Чуя, не понимая, хорошо это или плохо. Постепенно боль в теле утихает, а вместе с ней очищается сознание. Всё ещё хочется выпить кофе и перекусить чем-нибудь, но теперь это хотя бы реализуемо. Дазая, пожалуй, тоже стоит чем-то накормить, а то будет обидно, если этот псих откинет копыта от голода. «Почему он решил выбраться из дома, если так много раз пытался сдохнуть?..» Может, испугался чего-то или не смог принять такую смерть. Есть огромная разница между тем, чтобы резать себе руки и гореть заживо. Или — что звучит ещё хуже — особняк сжёг вовсе не Дазай, а та самая мифическая семья, в которой он состоял все эти годы. Чуе совсем немного хочется быть тринадцатилетней девочкой — максимально спорное желание, но именно они обычно верят в истории о вампирах-любовниках, альфа-самцах и заколдованных принцах. Было бы намного легче, если бы Чуя мог просто принять за правду сказку Дазая. Тогда, конечно, всё идеально совпадает по всем параметрам. Боже, всё правда слишком сложно. Была бы хоть ещё какая-то подсказка, кроме самого Дазая и… Ох. Ну конечно. Храни господь болеутоляющие. Только сейчас, когда мозг наконец-то начал приходить в порядок, Чуя вспоминает о том, что подсказка действительно существует, и она совсем рядом, буквально у него под рукой. Вернее, в кейсе, в который он свалил вещи из бардачка прошлой ночью. В его личном дневнике была запись, которую Чуя точно не делал, но тем не менее она появилась именно в тот самый период, о котором он совершенно ничего не помнит. Чуя ускоряет шаг и спешит к машине. Дазай, на удивление, всё ещё там и даже жив. Его лицо заметно светлеет, когда Чуя открывает дверь и влезает на водительское сидение. — Чуя вернулся. Я скучал. — Ага, я тоже, только давай сосаться не будем в честь встречи, — Чуя кладёт кейс к себе на колени и быстро щёлкает кодовым замком. Да уж. За последние сутки он испытал столько эмоций, что это просто поражает. Сейчас, например, он заново познаёт «разочарование», потому что в дневнике, который Чуя открывает, нет совершенно ничего. Лишь его собственная заметка, которую он оставил ещё после того самого разговора с Нагисой Ями, потому что был под Аддераллом и настроение было паршивым. Чуя бездумно листает страницы до самой последней в слепой надежде увидеть ту самую запись, но её просто нет. «Привиделось, что ли…» Рациональная часть Чуи говорит ему, что да, это было бы неудивительно: он же был не в себе от болевого шока и сотрясения. Может, его сознание просто наворотило каких-то образов после того, как Дазай вынес ему мозг своими бреднями там, в подвале особняка. И всё же… — Почему ты грустный? — вдруг спрашивает Дазай, и Чуя вспоминает, что придурок всё ещё здесь. — Тебе в рифму ответить или нормально? — Чуя вздыхает и захлопывает дневник. — Просто вспомнил тут… Неважно. — Ты ведёшь дневник? — продолжает Дазай. Чуя дёргает плечом, молча кивает и протягивает ему блокнот. Всё равно теперь в нём нет ничего полезного. — Это так очаровательно и глупо. — Глупо? — Чуя тоже писал дневники. У него их было столько, что они занимали едва ли не половину нашей библиотеки. Я как-то раз заглянул в один, и это такой кошмар: у тебя совершенно ужасный стиль. И почерк тоже так себе — иероглифы крошечные, похожие на спаривающихся котят. Чуя решает не обращать внимания на то, как Дазай перескочил с «он» на «ты». Как и не комментирует очевидный укол в свой адрес — просто нет желания скандалить с этим сумасшедшим. Куда всё-таки делась эта чёртова запись? Дазай листает и щупает дневник с таким воодушевлением — он точно видит его впервые, а значит, он не мог выдрать лист. Да и когда бы он успел? Кейс ведь защищён кодом и всегда при Чуе. Значит, действительно померещилось? «Я с ним окончательно спячу…» — Почему ты вырывал страницы? — снова подаёт голос Дазай. Чуя осоловело поворачивает к нему голову и видит, как длинные пальцы прослеживают следы на внутренней стороне корешка. — Чтобы не мешали. Отчасти — да, а ещё потому, что он нередко начинал бредить в собственных записях, когда закидывался таблетками или выпивал. Иногда это даже помогало привести в порядок мысли об очередном деле: наутро после «словесного поноса» Чуя читал то, что получилось, и его озаряло идеей. Потом он избавлялся от страниц — на всякий случай. Хм… Озаряло идеей… — Хочешь его забрать? — предлагает Чуя и встречается взглядом с изумлённым Дазаем. — У тебя, как бы это сказать… бардак в башке, без обид. Считай это своего рода терапией. Говорят, ведение дневников помогает справляться с переизбытком чувств. — А… Разве он тебе не нужен? — Если и понадобится, я куплю себе новый, невелика потеря. Несколько мгновений Дазай выглядит так, будто Чуя снизошёл к нему с небес, озарённый светом собственного нимба. Даром что он не пытается лезть с объятиями или вроде того: просто прижимает к себе дневник, как любимую женщину, и расплывается в сладкой и чуточку жуткой улыбке. — Спасибо, Чуя. Обещаю делать всё, чтобы твои кошмарные тексты больше не портили этот прекрасный блокнот. — Да на здоровье, мудак. Заводя машину снова, Чуя думает, что наконец-то начал делать осмысленные шаги к решению проблемы. Во-первых, он заработал плюс балл, порадовав идиота и отсрочив момент, когда Дазая снова сорвёт. Во-вторых, если Дазай всё-таки возьмётся что-то писать, есть шанс, что в его заметках найдутся ответы на некоторые вопросы. Хоть где-то он да проколется. Они возвращаются в квартиру без лишних проблем. Дазай снова затыкается, но вроде как и не проваливается в себя: улыбается каким-то своим мыслям, жамкает дальше дневник, а потом спрашивает, можно ли взять ручку. Чуя оставляет его в гостиной — раз уж Дазаю так не терпится начать изливать душу, пускай. Терпение — благодетель, Чуя напоминает себе об этом, постепенно успокаиваясь. У него больше не трещит голова и рука хотя бы не ноет, выровненная шиной, так что даже с наличием психа в своём доме можно примириться. Чтобы терпелось ещё лучше, Чуя идёт на кухню. На столе до сих пор стоит полупустая бутылка из-под вина, рядом с ней лежит опрокинутый бокал, на краю которого застыли капли. «А как я вообще оказался на диване, если отрубился тут?..» Воображение тут же подкидывает шедевральную картину: Дазай, как хищник, подбирается к спящей жертве, поднимает её на руки и тащит в гостиную. С его худосочностью Дазай бы скорее крякнул и переломал себе все кости, но судя по тому, как он двигал утром кресло, в его теле кроется хоть какая-то сила. И это — проблема, как и в целом всё, что касается Дазая. Готовить одной рукой чертовски неудобно, так что Чуя, как получается, сооружает нехитрые сэндвичи из хлеба, сыра и помидоров и разливает кофе по двум чашкам. Сюрреализм происходящего заставляет его хмыкнуть. Надо же было дожить до того, чтобы организовывать завтрак своей будущей жертве. Какое-то время Чуя ждёт, придёт ли жертва сама на огонёк, а потом всё-таки направляется в гостиную. Дазай снова занял то же кресло. Он по-прежнему активно что-то строчит в дневнике, но отвлекается, почувствовав чужое присутствие. — Ручки скучные. — Чт… Ручки скучные? — искренне удивляется Чуя. — С хера ли они должны быть интересными? — Эх, романтик в тебе так и не проснулся, — Дазай захлопывает блокнот и обнимает его обеими руками, улыбаясь. — Раньше Чуя всегда писал перьями или каламом. От чернил остаются забавные следы. У нас была такая милая причуда — спорить, на каких животных или предметы похожи кляксы. — А, типа… как с облаками? — Поиграем? — вдруг спрашивает Дазай. Не дожидаясь ответа, он откладывает блокнот на кресло и вприпрыжку подходит к окну, чтобы распахнуть занавески. — О… Облаков нет. Небо серое. «Да ладно…» У Чуи начинает чесаться где-то в мозгах. В этот раз, хоть у Дазая и не приступ, он мгновенно проваливается в свою странную меланхолию лишь оттого, что облачков, сука, не увидел. Что с ним будет, если показать ему нож? Или спросить про убийства? Он решит выпрыгнуть из окна или вскроется в ванной? «А если его напоить?» Мысль, конечно, не самая гениальная, но лучше у Чуи не находится. Быть может, если Дазай опьянеет, у него развяжется язык. С другой стороны, он будет ещё более неуправляемым, но… на крайний случай, придурка всегда можно вырубить? А потом сказать, что ему всё приснилось. Есть в этом всё что-то… эдакое. Неопределённое. Угроза Дазая — пока что самое исключительное, с чем Чуя когда-либо сталкивался. Рядом с ним не получается выстраивать логические последовательности, придерживаться конкретных планов. Он непредсказуем и, кажется, даже если начать угрожать Дазаю напрямую, тот вряд ли отреагирует, как все прошлые подопытные Чуи. Это одновременно раздражает и по-своему завораживает, что в целом — вообще новая комбинация эмоций для Чуи. Даже Кюсю не вызывал у него подобных чувств. Кюсю вообще не вызывал тогда никаких чувств. — Я приготовил поесть, — говорит Чуя, и Дазай тут же оттаивает и оборачивается. — Омурайсу? Шатобриан? «Будда перепрыгивает через стену»? Чуя открывает рот — и тут же закрывает его. Во-первых, интересно то, что он действительно умеет всё это готовить, даже дурацкого «Будду»: китайский суп из тридцати ингредиентов. Во-вторых, Дазай не похож на человека, который интересовался бы изысканными блюдами со всего света. В-третьих, раз так, всё это для него готовил кто-то другой? — Не так радикально, — наконец находится с ответом Чуя. — Просто пара бутербродов и кофе. Если ты не заметил, у меня до сих пор ру… В смысле, ты идёшь или нет? Нет уж. Не стоит упоминать лишний раз сломанную руку, даже если она чертовски очевидна из-за перевязи и шины. Мало ли какую шизу Дазай поймает в этот раз. Так они оказываются за столом, где происходит ещё одна неувязка. На секунду Чуя успел подумать, что Дазай спятит снова, мол, «ты что, ножом резал хлеб?! Прямо ножом?!» Но тот, на удивление, никак это не комментирует, зато смотрит на сэндвичи с таким видом, будто лично они сотворили с его башкой весь этот кошмар. — Они не отравлены, — говорит Чуя, откусывая кусок от своего. — Я бы не стал тебя травить. «Слишком глупо». — Дело не в этом. Я… — Дазай берёт бутерброд, крутит его в пальцах с до странного растерянным видом. — Это… Первый раз, когда я буду есть за, кажется, лет пятьдесят. Как-то не нужно было, знаешь ли. Я тогда решил, что, может, хотя бы голодом смогу себя уморить, но это была плохая идея. Живот болел постоянно, и голова кружилась. Потом стало попроще, только снова заставить себя съесть что-то так и не смог. Да и надобности не было — всё равно любое блюдо было на вкус, как бумага. Когда он осторожно пробует бутерброд одними губами и высоко поднимает брови в удивлении, Чуя думает, что это самый длинный монолог Дазая после той его истории своей жизни. Не то чтобы он был полезен хоть как-то: Чуя ни за что не поверит, что человек с таким телосложением… Да вообще любой человек сможет продержаться без еды больше пары недель. Однажды ему не посчастливилось голодать почти восемь дней. Это было очень давно, по сути, в прошлой жизни, где он ещё не успел познакомиться с Юан, а только слонялся по Йокогаме, в которой родился и провёл всё детство. Денег не было, есть из помоек было таким себе замыслом, так что какое-то время Чуя перебивался водой из питьевых фонтанчиков. Спустя неделю после вынужденной голодовки его нашли «Овцы». В общем, что Чуя понял наверняка, так это то, что, если хочешь функционировать, приходится жрать. И уж точно никакими «пятьюдесятью годами» в случае двадцатитрёхлетнего Дазая и не пахнет. Тот продолжает медленно жевать. Ничего особенного в бутербродах нет, но в один момент Дазай говорит: — Чуя всегда очень вкусно готовил. Я даже закрою глаза на несвежий хлеб — если ты в чём-то и хорош, то… — Для человека, который не ел полвека, ты больно переборчивый. Хлеб ему не угодил, тоже мне. — Не обижайся, — Дазай расплывается в улыбке. — Я правда забыл, каково это — есть что-то, приготовленное тобой. «Ты никогда и не знал, придурок». Неприятные у него всё-таки сдвиги. Чуя начинает думать, что дело не только в загадочной семье убийц, но и в том, что у Дазая, возможно, был возлюбленный, похожий на Чую. Его гиперфиксация уж слишком конкретная — такую обычными наблюдениями издалека в течение пары месяцев не выстроишь. Доедают в тишине: Дазай блаженно закатывает глаза на какие-то свои мысли и через раз прерывается, чтобы таращиться на Чую почти в упор, а сам Чуя старается думать. Получается не очень: от пристального взгляда зудит всё тело. Кофе хотя бы немного скрашивает происходящее, а когда Чуя приносит из гостиной сигареты и закуривает, то наконец-то становится похожим на самого себя. — «Золотая летучая мышь». — А? Ну да, — Чуя жмурится от попавшего на слизистую дыма и кивает на пачку. — Тоже будешь? — Они никогда не меняются, — продолжает Дазай. Его лицо застывает маской, а потом внезапно вытягивается от широкой неприятной ухмылки. — Они, по сути, и привели меня к тебе. Ты всё-таки он. Я знал. Он не продолжает свой бред, закуривает тоже, но теперь ни на секунду не отводит глаз от Чуи. От его губ, которыми тот обхватывает сигарету, чтобы затянуться. Всего на одно мгновение Чуя уверен: сейчас что-то случится. Либо он не выдержит и вмажет Дазаю по лицу, либо тот накинется первым. Немного подпитанное едой и обезболивающими тело напрягается, крепнут мышцы для более быстрого рывка. Главное — отвести в сторону руку с шиной, чтобы не дать вцепиться именно в неё, и беречь голову. Если сориентироваться, можно успеть схватить Дазая за волосы и всадить ему в глаз тлеющий окурок. Резкая боль выводит Чую из транса и заставляет яростно зашипеть: догоревшая сигарета обжигает ему пальцы. — Тш-ш-ш, осторожно. Прежде, чем Чуя обратит на это внимание, Дазай ловит его ладонь в свою и оставляет на покрасневшей коже невесомый поцелуй. Его глаза фанатично мерцают, а рука очевидно дрожит. Он не отстраняется, даже когда Чуя отмирает и тянет пальцы на себя, — держит крепко, почти болезненно, словно хочет сломать фаланги. «Чёрт возьми…» — Дазай, отпусти. — Прости меня, — отзывается шёпотом Дазай. — Прости. Меня, Чуя. Я не. Хотел. Я не должен. Был. Твои руки. Я должен был. Сохранить их. Сохранить кожу. Как сохранил. Сердце. Я пытался. Я не. Смог. Я сделал это. С тобой. Холодный. А я хотел. Больше всего. Хотел тебя. Снова. Даже так. — Ты бредишь, — перебивает его Чуя, игнорируя, как ускорился собственный пульс. — Ты ничего такого не сделал, так что давай ты просто… — Я. Не сделал?.. Дазай вдруг громко вдыхает и поднимает голову. Мерцание в его глазах становится заметнее от выступивших слёз. Второе откровение за день — Чуя совершенно не знает, что делать в такой ситуации. Он всё ещё хочет ударить — и бить так долго и больно, сколько понадобится, чтобы Дазай отключился и больше не пялился на него… так. И в то же время ему понятно: нельзя совершать резких движений. До этого момента Чуя всё ещё сомневался, что Дазай действительно мог бы убивать. Не в смысле вообще, а именно так, чтобы никто не сумел его вычислить. Он слишком дёрганый, слишком не в себе, он сходит с ума снова и снова от любой мелочи — такие люди всегда допускают много ошибок, порой настолько очевидных, что полиция почти успевает добраться до них раньше Чуи. И всё же… То, как Дазай держит его сейчас, сила его хватки, угроза во взгляде и движениях — будь Чуя хоть чуточку менее закалённым, он бы оцепенел полностью. Дазай чудовищно опасен — не от своих знаний или умений, а потому что… почему-то. «Отвисни, скажи уже что-нибудь!» — внутренний голос отвешивает Чуе оплеуху. — Не сделал, — говорит он, глядя Дазаю в глаза. — Что бы ни случилось с… со мной, ты в этом не виноват. — Чуя… не злится на меня? — Не злюсь, — настойчиво продолжает Чуя, чувствуя, как удерживающая его пальцы ладонь постепенно слабеет. — Ты ни в чём не виноват, Дазай. Ирония в том, что Чуя правда имеет в виду то, что говорит. Он не «зол» на Дазая и не считает его виноватым перед ним хоть в чём-то. Это, правда, не отменяет того факта, что Дазай заслуживает смерти за все свои убийства в Такаяме. Где-то с минуту Дазай продолжает сидеть на месте и держать Чую за руку. Его губы медленно шевелятся, но ни одного звука не вылетает изо рта. Чуя ждёт, и ждёт, и ждёт — и его терпение вознаграждается. Дазай наконец-то отпускает его пальцы и сдувается, как проткнутый воздушный шарик: сползает по стулу ниже, опускает подбородок на грудь. Будь Чуя немного более человечным, он бы даже по-своему посочувствовал этому идиоту: с такими галлюцинациями, как у Дазая, очень тяжело справляться. Это что-то вроде старого морально-этического вопроса: насколько правильно судить тех, кто совершил преступление на почве своих ментальных травм? На такой случай и существуют законы, позволяющие отправлять подобных людей не в тюрьму, а в психиатрические лечебницы. Увы и ах, у Чуи так себе с законами и не очень с морально-этическими вопросами. Он оставляет Дазая дальше залипать в никуда, а сам быстро моет кружки-тарелки и идёт в спальню. За сортировкой документов — «отдать полиции» и «уничтожить» — проходит больше получаса, по истечении которых Чуя находит Дазая всё в том же кресле с блокнотом и ручкой в руках. — Ну как, помогает? — М-м-м… — Дазай коротко пожимает плечами. — Зависит от того, чего Чуя хочет добиться. Если тебе нужно, чтобы моё сознание прекратило выдавать такие пируэты, то дневник вряд ли сработает. — То есть ты запоминаешь, как тебя накрывает? Это правда очень необычно: шизы вроде Дазая, как правило, не помнят конкретные свои приступы, скорее, просто знают в общих чертах, что там выдаёт их больной мозг. — Конечно, — спокойно отзывается Дазай. — Иногда бывают провалы — я после них находил себя в таких местах и состояниях, что даже как-то неловко. Но в основном я хорошо всё помню. Просто не могу это контролировать. Чуя садится на диван, наблюдая, как Дазай покусывает ручку, а потом снова начинает что-то писать. Для человека, только что пережившего новый виток ментального ада, он очень даже адекватен. — На что похожи твои приступы? — На всё сразу. Включи своё милое, но не очень богатое воображение, и представь, что в тебя поместили музыкальную шкатулку. Если их завести, они проигрывают мелодию, пока не закончат. Вот и со мной так же: пока язык сам не прекратит говорить, я ничего не могу с этим сделать. — Значит, ты не имеешь в виду то, что несёшь? Дазай тихо хмыкает и закрывает блокнот. Он упирается локтем в кресло, укладывает щёку на ладонь, глядя на Чую с нежной снисходительностью. — Чуя задаёт непростые вопросы. Я имею в виду то, что говорю, но это не значит, что я хочу. Во всяком случае, мне уж точно не хочется, чтобы ты всё это слышал, — помолчав, Дазай добавляет задумчиво: — Я… вроде бы решил, что должен попробовать пожить ещё чуть-чуть, но пока не понимаю, как это возможно. — А… — Глупости это всё! — что-то с различимым звуком щёлкает в мозгах Дазая, и он, вдруг рассмеявшись, широко улыбается. Весь этот по-своему интимный диалог резко сходит на нет. — Чуя снова рядом со мной, значит, всё остальное не имеет значения. Такой ты маленький, а столько смысла приносишь в мою жизнь, удивительно! «Господи, блять, боже…» Всё-таки с ним невозможно вести нормальный диалог. Дазай не глупый, но совсем конченый, поэтому все его слова приходится делить на два, а потом ещё раз на столько же. Чуя пытается достать из услышанного хоть какие-то факты, которые могут помочь с окончательным раскрытием дела, но неизбежно упирается в одно и то же: Дазай как утверждал, что знал Чую раньше, был бессмертен и убивал всех сам, так и продолжает настаивать на этой версии. Если ему с детства промывали мозги посылом, что «он виноват во всех смертях», то это не так уж и удивительно. Чуя сталкивался со случаями, когда родители умудрялись превращать своих детей в абсолютно отсаженных социопатов: не выпускали отпрысков из дома, морили голодом, от чего мелкие организмы развивались гораздо хуже, и регулярно насиловали-пиздили, пока ребёнок не становился безвольным куском мусора. Не всякий такой сценарий приводил к тому, что дитя продолжало нести в мир бред своих мамочки и папочки, но всё же это не было редкостью. Чуя просто ни разу не попадал на человека, у которого была бы именно такая специфическая одержимость конкретно его персоной. До наступления вечера каждый из них проводит время по-своему. Дазай в основном молчит и чёркает что-то в дневнике, но иногда заговаривает о совершенно случайных вещах вроде процесса изготовления бумаги и переписывании истории. Чуя внимательно его слушает, параллельно с этим снова и снова пролистывая полицейские документы. Дазая, кажется, совершенно не волнует это — он ни разу не задаёт вопросов о том, что в них написано, не беспокоится, что все его делишки переложены на реальные отчёты, за которые вполне можно отправить на смертную казнь. Зато его страсть как интересует, какую Чуя нынче любит музыку и нравятся ли ему головоломки. Он был бы прекрасным собеседником, окажись они в каком-нибудь из случайных баров. Ужасно симпатичное лицо, стройное тело, волшебно длинные пальцы и чарующе блестящие глаза — Дазай безупречен внешне, а внутренне он развит так, что многим учёным умам и не снилось. От этого Чуя раздражается только сильнее: будь они совершенно в другой ситуации, он бы точно извлёк из их с Дазаем знакомства максимум удовольствия для обоих. А пока выходит только извлекать неутешительные выводы — вроде того, что для ушибленного на всю башку Дазай чрезвычайно умён и очень складно чешет. Возможно, идея о том, чтобы споить его, всё-таки не так уж и плоха. В смысле, она, конечно, хуйня полная, потому что кому, как не Чуе, знать, насколько усугубляется ментальное состояние после алкоголя. Однако это — то немногое, что хоть как-то может ускорить процесс, так что он в итоге идёт на кухню и вытаскивает из шкафчика вторую бутылку вина и две кружки. Давать Дазаю свои бокалы Чуя не хочет. — Выпьем? — он помахивает бутылкой, привлекая внимание. — Подумал, что стоит, учитывая, какой идиотской у нас вышла первая встреча. — Думать — это всё-таки не твоё, Чуя, — уголки губ Дазая дрожат. Он поднимает голову и смотрит возмущённому Чуе в лицо. — Мне кажется, тебе не стоит пить с такими травмами. — Я взрослый мальчик, сам решу. Не хочешь — ну и иди ты нахуй тогда. — Провокации тебе даются ещё хуже. Мило, — Дазай под напряжённым взглядом перебирается на диван и протягивает руку за кружкой. — Я не «не хочу», но на твою кислятину у меня до сих пор аллергия. Как ты вообще можешь пить вино, это буквально сок скисшего винограда. Знаешь, как раньше его готовили? Собирали красивых девственниц, чтобы они своими прелестными ножками топтали килограммы ягод. — Вот именно, что «раньше». Что ты вообще пьёшь тогда, человек с сомнительными вкусами? — Виски и саке. Могу выпить твою кровь, если дашь. Зная Дазая, это может быть вполне реальной угрозой. Хоть он и продолжает улыбаться, Чуя не теряет бдительности — садится на другом конце дивана, передаёт Дазаю бутылку, чтобы тот разлил вино по кружкам. Шина всё-таки доставляет слишком много неудобств, хорошо, что Дазай находится по левую — здоровую — руку. Так спокойнее и больше шансов на удачное пикирование атаки, если она всё же случится. Чуя не хочет этого признавать, но ему приходится: скорее всего, Дазай прекрасно понимает опаску и напряжение между ними. Пускай он витает в своих влюблённо-одержимых облаках, это не умаляет его интеллекта и наблюдательности. Вопрос лишь в том, когда он решит сказать об этом напрямую. Невольно вспоминается кусок его сумасшедшего рассказа: тот, что про некого Оду Сакуноске. Дазай не слишком углублялся в детали, его тогда несло — Чуя не разобрал и половины слов. Однако даже их хватило, чтобы понять: Ода был тем, кому Дазай доверял, и кого убил как раз за то, что Ода не доверял ему в ответ. Три дня. И первый из них почти прошёл. Чуя решает попробовать пойти напролом. — Почему ты убивал? — спрашивает он, когда они в неуютной тишине выпивают по первой кружке. Дазай вопросительно мычит. — Ну, не в смысле в последние полгода, пока меня приманивал. А до этого. Хотелось бы получить простой и понятный ответ. К сожалению, Чуе нужно научиться быть более конкретным в своих посылах вселенной, потому что Дазай, помолчав, наконец-то говорит: — Ради тебя. Когда понял, что произошло, решил начать искать способы всё исправить. Понимаешь, я ведь тоже никогда не верил в высшие силы, проклятия, магию, всё вот это. Но раз меня всё-таки прокляли, значит, должно было существовать что-то ещё, так? Вот я и пробовал всякое. — Всякое, значит. Так ты это называешь. — Тебе не понять, Чуя, — Дазай мягко смеётся. Кажется, он пока что в себе. — Я ведь не убивал просто «потому что». Взять хотя бы Акутагаву-куна — если бы он не зашёл так далеко, я бы с ним ничего не сделал. Дазай пускается в воспоминания — в этот раз гораздо более оформленные и последовательные. Он даже называет конкретный год, когда всё случилось: тысяча восемьсот девяноста четвёртый. С момента смерти Чуи Кашимуры прошло двадцать три года, к этому времени Дазай успел перепробовать все более-менее очевидные способы — как умерщвления себя, так и воскрешения трупа: молитвы, псевдо-магические книжки, условно научные подходы вроде электричества. С экспериментами над собой он заходил всё дальше и дальше, пока не понял, что это действительно бесполезно, а вот за идею вернуть Кашимуру из мёртвых взялся ещё более основательно. Акутагава работал в книжном, имел доступ к самой разнообразной литературе. Конец девятнадцатого века был прорывным для японских романистов, появилось очень много переводов европейских книг, так что Дазай вникал и в них тоже. Акутагава был идеальным источником новинок, а ещё он вёл подпольную деятельность, собирая томики, которые были запрещены по тем или иным причинам. На этой почве, отчасти, они с Дазаем и сошлись: Дазай не имел никакого желания сдавать Акутагаву, а тот, радуясь, что боги послали ему такого замечательного человека, помогал с литературой. — Ты сказал ему, зачем тебе эти книги? — спрашивает Чуя. Дазай, как раз разливавший по кружкам новую порцию вина, качает головой. — Разумеется нет, с чего ты решил, что я мог настолько ему доверять? Ну конечно. Никакого Акутагавы не было в списке дел, которые Чуя просматривал все эти месяцы. Если он работал в книжном, у него должны были быть какие-то минимальные социальные связи, кто-то бы точно заявил о пропаже работника магазина. У Чуи пока два варианта насчёт конкретно этого самого Акутагавы. Первый — его не существует, это всё очередная фантазия Дазая. Второй — Акутагава был и действительно умер столетие назад, а Дазай просто где-то читал о нём, но тогда можно попытаться найти имя в Интернете или даже попросить Юан прошерстить онлайн-архивы. Это пока нихрена не облегчает Чуе задачу. Он, хоть и слушает рассказ Дазая дальше, уже не надеется найти конкретно в нём что-либо полезное. Дазай убил Акутагаву тем же способом, которым Кашимура покончил с собой. Для снятия проклятия нужно, чтобы у заклинателя было благословение свыше и всеобъемлющая любовь к проклятому человеку. В случае с Акутагавой первое вытекало из второго. — Я помню, как это случилось, — говорит Дазай. Его бледные скулы понемногу начинают розоветь от выпитого, и у него даже чуть-чуть заплетается язык. Но, кажется, вовсе не из-за вина. — Как-то вечером он сам пришёл и принёс книги, о которых я просил. Это было необязательно, мы должны были встретиться на следующий день, но я всё-таки впустил его в дом. Тогда… Знаешь, Чуя, тогда я ещё правда пытался хоть что-то сделать. Он вдруг тычет пальцем себе в висок и криво усмехается. — Думал, что должен хотя бы попробовать. Поэтому основная часть особняка была в полном порядке. Я знал про подземные пещеры, но пока не успел их полностью оборудовать. Даже вход через камин не сделал, так что он был настоящим. Я растопил его, сделал нам с Акутагавой-куном чай. Не то чтобы у меня какая-то запредельная страсть к разговорам, просто я думал, что стоит быть вежливым с человеком, которого используешь в своих целях, понимаешь? «Вход через камин… Значит, так ты выбрался, когда дом горел? Если полиция попытается его раскопать, то…» — А Акутагава-кун вдруг признался мне в своих великих чувствах, — Дазай прерывисто хихикает, давится вином, кашляет. Вокруг его рта собираются багровые капли. — Ах, ты бы слышал это, Чуя, так поэтично! Он мне чуть ли не в лицо залез, пока пытался высказаться, и это после того, как я рассказал ему о тебе? Немыслимая наглость. — Только не говори, что ты убил его за признание в любви. — Я похож на сумасшедшего? — искренне удивляется Дазай, а потом чуть склоняется, чтобы доверительно шепнуть: — Нет, Чуя. Я не сумасшедший. Просто я верен тебе. Всегда был. Акутагава сказал, что я должен двигаться дальше. Не зацикливаться на том, что единственный человек, которого я когда-либо любил, мёртв. Он сказал, мне нужно снова быть счастливым. С кем-то ещё. Намекая на себя. Как тебе идея, а? Потрясающая ведь, правда? То, что нужно, когда я каждый божий день пытался вскрыться, лишь бы прекратить думать о том, как собственноручно довёл тебя до гробовой доски. Его дыхание касается волос Чуи, который невольно замер. Снова это сраное чувство: непонятно, продолжит Дазай спокойно сидеть на месте или вцепится ему в горло длинными пальцами. Карие глаза затапливает тьмой — не мутной, а лихорадочно блестящей, будто взгляд Дазая весь состоит из битого стекла. Он улыбается, и губы у него дрожат от близящегося смеха. — Я не убил его тогда. Просто огрел по голове статуэткой, чтобы оттащить через проход в скале в пещеры. Там была комната, в которой я собирал все его книжонки. Я поступил с Акутагавой лучше, чем он вообще заслуживал. Дал возможность пожить ещё немного, помолиться за спасение его гнилой душонки. Семи лет должно было быть достаточно, чтобы заслужить благосклонность богов. — Семь… лет? — не поверив, шёпотом переспрашивает Чуя. — Ты держал его в сраной комнате под землёй семь лет? — Мг, — Дазай кивает, щурясь от удовольствия. — Я был очень терпелив, правда? И дату выбрал красивую, двадцать девятое апреля. «Мой день рождения». — Твой день рождения, Чуя, — синхронно с ним говорит Дазай. У Чуи немилосердно пересыхает горло. — Я всё сделал правильно. Я убил его так, как хотел Арахабаки. И знаешь, что самое смешное? Я был прав, как и всегда. В сердце Акутагавы-куна никогда не было той любви ко мне, которую хотели боги. Он просто истёк кровью, захлебнулся ей и остался гнить на полу, пока я не замуровал его труп в земляной стене пещеры. А я продолжил быть таким же бессмертным, потому что никто и никогда не смог бы меня любить так, как это делал ты. После этого Дазай замолкает. Его красивое миловидное лицо искажается: нетрезвая краснота идёт пятнами по щекам, рот алеет от вина, но остальная часть кожи бела как снег. Он хочет то ли разрыдаться, то ли закричать, чтобы выпустить из быстро двигающейся на вдохах груди лишний воздух. Может, он ждёт от Чуи хоть каких-то слов, но Чуя не знает, что говорить. Его опьяневшее сознание старательно блокирует любую эмоциональную реакцию и заставляет мозг сосредоточиться на именах, фактах. Тело Акутагавы впечатано в одну из стен подвалов. Дазай держал его взаперти семь лет, а значит, это случилось по меньшей мере тогда, когда самому Дазаю было около четырнадцати-пятнадцати, — так получится сопоставить даты. И главное — Арахабаки. Дазай впервые назвал это имя. Кто такой Арахабаки — тот, кто как раз и приказывал Дазаю убивать? Его своеобразный наставник? Чуе нехорошо. У него слабо кружится голова и кажется, словно тело постепенно куда-то уплывает. «Скажи что-нибудь…» «Заставь его говорить дальше…» «Ты должен…» «Не давай ему влезть тебе в голову…» Что он должен сказать? Что всё это — полная чушь? Что он ни на йоту не верит? Что одержимость Дазая темой любви — это очевидное следствие каких-то жутких травм, которые нихрена не оправдание того, что он сделал? Настолько безбашенная и пробивная честность — Чуя бы по-своему восхитился ею, если бы его не тошнило от смысла сказанных слов. «Ты убьёшь его…» «Но не сейчас…» «Потерпи немного…» «А может сам расскажешь ему правду?..» О. В этом мире нет людей, которые бы достоверно знали, чем именно занимается Чуя. Мори не вдаётся в подробности его методов, понимает лишь общую систему. Юан, наоборот, в курсе отдельных деталей и историй, но совершенно не имеет понятия о том, какие договорённости у Чуи с императором. А больше он ни с кем и не поддерживает близких связей. Дазая правда нужно убить, но, быть может, по этой причине он и является единственным человеком, с которым Чуя может быть откровенен. Как минимум — ради того, чтобы эффективно притвориться таким же заинтересованно-влюблённым идиотом. Дазай смотрит ему в глаза: терпеливо и внимательно, как лисица, выжидающая момента, когда кролик выпрыгнет из своей норы. Что бы с ним сейчас ни происходило, Чуя бы не назвал это привычным приступом. — Оригинально, — наконец тихо говорит Чуя. — Гораздо интереснее, чем все эти ножевые и пулевые, которыми ты херачил людей в последние месяцы. Дазай медленно моргает, как будто не поняв, о чём идёт речь. — Ты так считаешь? — с лёгким недоверием спрашивает он. — Звучит так… кровожадно. Есть что-то, чего я о тебе не знаю, Чуя? Новенькое хобби? — Вроде того. Считай, что я исследую таких, как ты. — М-м-м, я почти начинаю ревновать, — что-то незримо меняется в Дазае снова. Из маниакально-злого его взгляд становится заворожённым, а голос — тягучим. — Ты изучаешь высоких кареглазых и темноволосых красавчиков? — Блять, и как ты умудряешься сочетать в себе аутоагрессию с таким раздутым эго? — после этих слов Чуя шевелится, кажется, впервые за последние полчаса, и это срабатывает как триггер. Дазай тут же отползает назад, на своё место. — Налей ещё. Невидимая нить, натянутая между ними, не рвётся, лишь ненадолго ослабевает. Чуе становится немного проще дышать. О том, почему ему в принципе становится по-странному тяжело, когда Дазай начинает городить подобную чушь, Чуя подумает потом, когда ему не нужно будет держать лицо и старательно выверять каждый последующий шаг. — Итак? Впечатли меня, мой дорогой. — Если по-простому, я убиваю людей, которые убивают других людей. Как-то так. И он рассказывает — не всё, конечно, но достаточно, чтобы у Дазая взлетели брови от изумления. Про то, что в Японии предостаточно психов, считающих, что они могут вершить чужие судьбы. Про то, что сам Чуя не так уж далеко от них ушёл, раз руководствуется лишь собственным понятием о псевдо-правосудии, но никак не настоящими законами. Про то, что, на самом деле, никакой высшей цели у него нет — только своеобразный путь к самопознанию. Чуя не говорит ни о Мори, ни о Юан, ни о том, с чего всё началось. Он, если уж честно, и сам не до конца понимает последнее. У него было вроде как нормальное детство с вполне себе нормальными родителями, нормальный дом, нормальные увлечения, разве что небольшие перепады настроения, которые порой приводили к разным неприятным последствиям вроде драки с одноклассниками. Может, Чуя чем-то и отличался от сверстников, но не настолько, чтобы ударяться в какое-нибудь живодёрство или планы убийства родителей. Когда ему стукнуло восемь, кое-что всё же случилось. То, что заставило его бежать из дома, бросив всё. То, что привело его сперва к Овцам, а потом — и вовсе уничтожило доверие Чуи к кому бы то ни было. То, что он, казалось, пережил и оставил позади. Да, всё началось, по сути, в его восемь лет, но случившееся тогда — не основная причина. Вместо того, чтобы углубляться в детали истории, Чуя пьёт дальше и рассказывает о нескольких делах из своей «карьеры». — Я как-то раньше не задумывался, но зашивать веки — та ещё ёбань. Приходится предварительно промасливать нитку, чтобы она нормально проходила через кожу. Тот тип использовал для этого эфирные эссенции, а мне было некогда за ними ехать. — И что Чуя сделал? — Использовал смазку, — невозмутимо отвечает Чуя, и впервые он добивается того, чтобы Дазай поперхнулся вином и закашлялся от удивления. — Она валялась в бардачке машины и всё никак к делу не приходилась. — Я… подумал… — задыхаясь, хрипит Дазай. — Что ты… использовал свою… — Чт… Нет! Больной ты ублюдок! — Кто бы говорил, — отдышавшись, Дазай наливает им по новой и, помолчав, сипло хмыкает. — И зачем тебе вообще была нужна смазка в бардачке? Чуя ведёт плечом. Ему не в радость рассказывать Дазаю, что он купил её в каком-то дурном приходе, когда переборщил с Аддераллом, но так и не смог использовать. При одном взгляде на бутылочку во рту собирался приторно-кислый привкус, вызывающий желание сблевать. Когда отпустило и сознание Чуи очистилось, ему было уже не до сексуальных экспериментов. Он возвращает тему в прежнее русло, надеясь, что Дазай не станет сосредотачивать внимание. — Вешать людей, кстати, тоже хреновая затея. Брыкаются сильно. — О-о-о, это ты ещё главного не знаешь. — М? — Чуя заинтересованно поднимает голову. Дазаю суёт ему в руки наполненную вином кружку. — Чего главного? — Если бы ты оставался с повешенными телами чуть подольше, то знал бы, что спустя время мышцы человека максимально расслабляются. Как следствие, труп рефлекторно опорожняет кишечник и мочевой пузырь, так что вонь стоит невыносимая. После этих его слов разговор сворачивает не в ту сторону, которую Чуя ожидал. Дазая вообще не тревожит тот факт, что Чуя вроде как прямым текстом ему сказал: «Я пришёл по твою душу». Как и то, что любая информация может быть использована против него. Он бодро жестикулирует, охотно делясь знаниями из такой спорной сферы, как убийства. Почему нужно резать горло так, а не эдак, как выстрелить в голову таким образом, чтобы задеть лишь определённую часть мозга и оставить человека живым овощем на многие годы. Чуя сперва не замечает этого, но, оказывается, он успел прилично напиться. Никакие бутерброды не способны заменить сытный обед, который замедлил бы интоксикацию, так что хватило всего пары кружек, чтобы голова закружилась сильнее, а сознание начало уплывать. Чуя приваливается виском к спинке дивана, вяло моргает, наблюдая за чрезмерно активным и весёлым Дазаем. Плохой всё-таки был план. На алкоголика Дазай не похож, он весьма худой и ел не больше Чуи — его должно было накрыть не меньше. Но всё, что с ним происходит, — это алеющие щёки и чуть сбивчивая речь. «Высокая толерантность к выпивке… Если его травили этиловым спиртом… Нет, он бы тогда не захотел пить вообще… Другие яды?..» — … и если вскрывать вдоль, а не поперёк… «Арахабаки… Такое странное имя…» — … в некоторых странах пьют разжиженный металл… «Я рассказал тебе обо всём… А ты просто сидишь тут и учишь меня, как правильно убивать…» — … избавляться от трупов, скармливая куски мяса свиньям… «Нашла ли что-то Юан… Она бы позвонила… Надо сказать ей поискать Акутагаву…» — … отравить. Чуя приоткрывает глаза, поняв, что вокруг стало слишком тихо. Прямо перед ним сидит вновь приблизившийся Дазай, которого плывущий взгляд идентифицирует как безобразно размытое пятно. Он улыбается или нет? Смотрит на Чую или куда-то мимо него? — Чего? Я не сплю… — Я знаю, но скоро будешь, — ласково отзывается Дазай. В его голосе нет угрозы, лишь необъятная нежность, и она гораздо более тревожащая, чем злой выкрик. — Я сказал, что для человека с такой работой ты слишком опрометчив, Чуя. Ты даже не смотришь за моими руками, а ведь я мог бы тебя отравить. Ты бы и не заметил. Отравить… Да. Точно ведь. Прежде, чем Чую отрезвит этим осознанием, прохладная ладонь ложится ему на лоб, прикрывает глаза. — Ни о чём не думай, Чуя. Не беспокойся. Я никогда и ни за что не причиню тебе вреда. И никто другой не сможет это сделать. Я всегда буду рядом. Так странно. Дазай прав: ему сейчас ничего не стоит убить Чую. Необязательно даже портить вино — достаточно лишь достать один из ножей и перерезать сонную артерию. Чуя бы не позволил себе так расслабиться и отпустить ситуацию с кем-либо другим — может, разве что с Юан, у которой не было никаких резонов делать что-то подобное. Но у Дазая их тоже нет. Он абсолютно и бесповоротно болен, и даже в своих приступах он не вредит, лишь одержимо держится за Чую, как за спасательный круг, который может вытащить его из чёрной пучины разрушенного сознания. По иронии, с ним рядом… безопасно. До поры до времени, но этого для Чуи достаточно, который, несмотря на провальную идею, всё-таки смог собрать хоть какую-то новую информацию. Он позволяет себе заснуть, думая, что это всё удивительно. Хватило суток, чтобы Дазай привнёс в жизнь то, чего Чуя не мог получить годами. Может, ему будет даже немного жаль убивать такой загадочный экземпляр человеческого безумия. Или же нет. Потому что утро напоминает ему, зачем Чуя вообще занимается тем, чем занимается. В гостиной Дазая нет. Он сидит на кухне, в которой столы и пол залиты густой бордовой кровью.