Глава 7. 249

IAMX — The Great Shipwreak of Life

Snow Ghosts — Circles Out of Salt

Son Lux — Dream State

***

— Что ты писал в дневнике? — Всё?.. — Конкретнее! — Чуя проглатывает желание повысить голос ещё раз и натягивает на лицо улыбку: нельзя привлекать лишнее внимание — даже если оно от обычных прохожих. — Что именно ты там строчил? Про меня, про дело, про эту стерву охреневшую? Дазай отвечает не сразу: они как раз сливаются с потоком людей. У входа на станцию метро «Маруночи» слишком оживлённо — как раз возвращаются после внеклассных занятий школьники и работники офисов, которых не скосил трудоголизм. Это к лучшему: в толпе легче затеряться. Ехать куда-то на метро нельзя — если «клерков»-подсосов Каору было не двое, а больше, они могут следить. Театральщина Дазая в кафе даёт им время на разговор, но нужно быть осторожнее с формулировками. На них обоих не может быть жучков — это хорошо. Плохо то, что они могут быть в машине, а значит, нужно выбрать стратегию поведения прежде, чем ехать в отель. — Идём, — Чуя прихватывает замершего Дазая под руку и ведёт его навстречу спешащим людям. Их пихают плечами и бормочут вслух реплики, полные усталого осуждения, но Чуя сжимает крепче пальцы на чужом предплечье и притягивает к себе настолько, чтобы Дазай услышал: — Сейчас выйдем — подыграй мне. И улыбайся. Человеческая многоножка выплёвывает их на тротуар, освещённый уличными фонарями. Здесь поток меньше, но всё хорошо просматривается со стороны проезжей части. По другую её сторону — кафе, корпус офисного здания и банк. У двух последних могут быть внешние камеры. Чуя ослабляет хватку и равняется с Дазаем. Их ладони соприкасаются на каждом шаге. — Так, — подняв голову, Чуя усмехается так, как должен, если видит старого знакомого, который ему импонирует, — что именно ты писал? В подробностях, вспомни каждую деталь. Глаза Дазая на секунду расширяются, а потом он отвечает на взгляд Чуи своим. Если не знать об обстоятельствах этого дерьмового банкета, можно подумать, что он действительно немного поплыл от влюблённости и романтичности момента. Только лицо у него в мелких капельках пота и край губы нервно подёргивается, когда он произносит с искренней улыбкой: — Про то, что сжёг наш дом. Про Чую. Про твою работу. — Что именно про работу? — Ты «охотишься на тех, кто охотится на других». Чуя, запрокинув голову, смеётся, словно услышал самую смешную шутку на свете. Ему нихрена не смешно, у него в груди постепенно кончается воздух. Каждый новый вдох делать всё сложнее, а выдох получается дольше и тяжелее. Эта формулировка ничего не значит, если смотреть на неё в отрыве от всего, но Дазай, одухотворённо улыбаясь, продолжает: — Я писал, что ты хочешь разобраться с тем, что происходит в городе, и про оскопление. — Из тебя получился бы обалденный писатель! — говорит Чуя чуть громче, когда они проходят мимо какой-то пары. Мужчина и женщина, оба молоды, в штатском, она держит маленький букет, он — пакет из алкогольного бутика. Дама одета в шикарное вечернее платье, но на её лице нет макияжа и волосы забраны в строгий зализанный пучок без следа украшений. Её спутник провожает Чую взглядом. — Ещё? — спрашивает Чуя, когда они отходят достаточно далеко от пары. Он вновь берёт Дазая за ладонь и широким жестом указывает на этот самый алкогольный бутик через дорогу. — Про Каору? — Что хочу убить её. И ещё твоего работодателя и того парня из отеля, у которого слишком большие уши, — Дазай с лицом довольного визави позволяет утащить себя на противоположную сторону. — Писал, что ты разбирал фотографии, и думал подарить тебе отрубленный палец. — Звучит прекрасно! — снова повышает голос Чуя: напротив магазина припаркована чёрная Тойота Краун, возле которой курят двое мужчин в костюмах. В номерах машины нет ничего странного, но из крыши торчит тонкая антенна. — Как насчёт бутылочки белого сухого? В небольшом бутике несколько человек выбирают напитки у разных стеллажей. Чуя ведёт Дазая к дальнему угловому, где собрана коллекция весьма дорогих вин и где, по счастливой случайности, нет людей. — Ты писал про «Чую», — говорит он, беря в руки первую попавшуюся бутылку и показывая её Дазаю. — Про меня или про… того твоего Чую? У Дазая дёргается взгляд и раздуваются ноздри. Пот на его лице высох, губы перестали дрожать: он смог взять себя в руки, что даже удивительно, учитывая, как его накрыло в переулке. Им пришлось действовать быстро, чтобы потенциальные преследователи не успели сделать какие-то выводы. Чуя коротко вдыхает и медленно выпускает воздух через едва-едва приоткрытые губы — теперь нужно успокоиться самому. Они оба должны быть в максимально здравом уме, чтобы действовать дальше. — Про вас обоих, — наконец отвечает Дазай. Он делает вид, что заинтересовался другим сортом вина, наклоняется ближе к стеллажу, чтобы указать сперва на Чую, а потом на Коберне Совиньон перед собой. — «Он» — это ты. «Чуя» — это он. — Своё имя писал? — Нет. Чуя поджимает губы и кивает в сторону, намекая: «Расходимся». Дазай уплывает ближе к стойке с виски и демонстративно перебирает пальцами по бутылкам, будто бы вчитываясь в этикетки, пока сам Чуя невидяще разглядывает вино перед собой. Какие выводы может сделать Каору? Автор дневника — больной ублюдок, грезящий убийствами. Он в курсе деталей расследования достаточно, чтобы видеть, как Чуя перебирал фотографии с оскоплёнными трупами. Он знает окружающих Чую людей: саму Каору, Айкаву, Мори, в конце концов. «Охотник на других охотников» не звучит слишком проблематично, это можно трактовать по-разному и при этом не надумывать лишнего. Но всё остальное… Каору не дура, ей будет достаточно сопоставить детали на поверхности, чтобы понять: Чуя таскает за собой какого-то психа и посвящает во все обстоятельства этого кровавого дела. «Это если он сказал тебе всё». «Ты хоть не лезь!» Надо что-то срочно решать. Каору знает, что у Чуи на неё свой компромат в виде истории про IP-адрес собеседника Чинацу, она уже в панике и срывается. В противовес у неё теперь дневник Дазая, который ставит в отвратительное положение самого Чую. Это не прямое доказательство того, что он в чём-либо виноват, но его достаточно, чтобы Каору вцепилась Чуе в задницу мёртвой хваткой и не дала действовать дальше. Она может и будет следить за ним — или вовсе нагрянет со своей кодлой прямо в отель, чтобы вытащить его на допрос. Но скрываться тоже нельзя, это автоматически будет подтверждением того, что ему есть что скрывать. Дерьмо. Подумав, Чуя берёт наугад вино, которое, если что, будет достаточно неплохим, чтобы им напиться при случае, и идёт к стойке с виски, возле которой околачивается Дазай. — Поехали в отель. Не расслабляйся. На кассе они оплачивают вино, когда Дазай вдруг издаёт картинное «ах!» и с силой шлёпает себя по лицу. — Точно, как я мог забыть! Мне обязательно нужно будет поздравить Гин-чан с рождением сына! Боже-боже, а подарка-то нет… О! — он хватает со стойки на кассе открытку-конверт для денег и подсовывает к бутылке Чуи. — Пожалуй, отправлю ей конверт — ей сейчас точно пригодится помощь с подгузниками и распашонками. «Что ты задумал?» — думает Чуя, но конверт оплачивает. Что бы это ни значило, Дазай зачем-то делает это — и явно не от какого-то очередного психоза. «Он назвал имя Тачихары Гин. Думаешь, совпадение?» «Это сейчас не важно». Плевать пока что на Гин, Акутагаву и прочих полутрупов: у них проблема посерьёзнее. На выходе из магазина их никто не поджидает — мужчины в чёрном уехали. Проходя мимо отделения банка, Чуя широко улыбается и помахивает бутылкой с вином: глазок наружной камеры направлен прямо на их сторону улицы. В поле зрения нет никаких подозрительных личностей, и Чуя, не убирая улыбки с лица, спрашивает: — Зачем ты взял конверт? — Положи в него деньги и отдай той девушке на ресепшене, — Дазай подхватывает его под локоть и указывает пальцем куда-то в сторону метро, где люди начали собираться вокруг группы уличных музыкантов. — Пусть она поменяет дату моего заселения на сегодня. — Рискованно, она может не согласиться на взятку. Они останавливаются, делая вид, что заслушались музыкой. Через шум проезжающих машин она едва различима, но группа играет что-то тягуче-лиричное и отчего-то кажущееся тревожным. — Убедим её вместе, — негромко отвечает Дазай. — Лучше попробовать. Дазай прав, понимает Чуя, это может сработать как прикрытие «любовника-друга-знакомого». Но он ничего не может поделать с собой: сводит челюсть от улыбки и ноет сломанная рука, за которую держится Дазай. Если за ними придут в отель, Дазай автоматически попадёт под подозрение как автор дневника, и плевать будет на какие-то там цифры в регистрации номера, их актёрские потуги прямо сейчас или ту выходку в кафе с якобы неожиданной встречей. Но чтобы Каору действительно решила отправить за ними кого-то, она должна суметь сделать правильные выводы. Ей категорически нельзя лажать перед Чуей, и она это прекрасно знает. Они оба — сам Чуя и Каору — друг у друга на мушке. И кому-то придётся сдаться. Вперёд по дороге находится жилой дом, на котором камер нет, и, пока поблизости не наблюдается прохожих, Чуя вкладывает несколько крупных купюр в подарочный конверт. До машины, оставленной возле «Кавабуна», остаётся пройти не так много, и с каждым шагом воздух спирает в груди всё сильнее. Чуя даже не может объяснить себе, откуда взялся этот ком в горле, не дающий ему нормально вдохнуть. Он выбирался из более дерьмовых ситуаций, он сумел избежать последствий после Кюсю. Тогда, разумеется, на его стороне был Мори, пусть и вынуждено, не от большого желания, а сейчас под боком есть только Дазай, доставляющий всё больше и больше проблем. Но это — не конец, не та проблема, из-за которой Чую бы накрывало панической атакой, которых у него не было уже много-много лет. «Может, её и тогда не было, откуда ты знаешь?» — Не взяли ничего к вину, — раздосадовано тянет Дазай, как только они оба оказываются в салоне. Если есть прослушка, она уловит только звук, поэтому он подбирает под себя ноги и крепко обхватывает колени руками. У него снова выступают капли пота на лице и бледнеет кожа. — Закажем что-нибудь в твой номер? — Обязательно. Ты всё ещё терпеть не можешь овощи? — Удивлён, что ты помнишь! — Как я могу забыть, как ты вечно выковыривал каждый крошечный кусочек сельдерея из салата? — Спасибо, что не вспомнил, как я выплёвывал картофельное пюре со шпинатом в цветочную кадку. Несмотря ни на что, они оба стараются. Будь у Чуи возможность, он без иронии похвалил бы Дазая за то, как он ловит его ритм и подхватывает каждую тему. Они ведут себя как старые приятели с давней историей знакомства, обсуждают несуществующее прошлое. Всего на секунду Чуя задумывается: оттого ли это, что Дазай «знал его»? Может, все эти диалоги о работе, путешествиях и чёртовом картофельном пюре действительно когда-то были, просто не здесь и не с ними. У него в голове полнейшая каша, которую хочется срочно заесть «Аддераллом», хотя бы одной таблеткой, чтобы если не амфетамин, то хотя бы самовнушение сработало. Припарковавшись возле отеля, Чуя бросает взгляд в сторону Дазая. Того начало сильно трясти. — Кстати, отправим твой подарок Гин-чан с ресепшена? У них утром почту забирают, всяко быстрее будет, чем тащиться от отделения. — Хорошая идея, — Дазай улыбается словами, но не губами: они у него почти синие, несмотря на то, как сильно он их прикусывал последние несколько минут. Он натягивает маску, пряча пожелтевшие ссадины и синяки, берёт бутылку с вином. Чуя беззвучно выдыхает: приходится снова взять в руки себя и кейс и покинуть небезопасную машину. На ресепшене никого нет, кроме их новой знакомой. Лицо работницы расслабляется, когда она видит, что в этот раз Дазай хотя бы передвигается на своих двоих. — Доброй ночи, м-м… Кана, — говорит Чуя, додумавшись в этот раз хотя бы посмотреть на её бейдж и наконец-то запомнить имя. — Маленький вопрос: насчёт меня никто не интересовался? Мне должны были доставить посылку, но, кажется, она задерживается… — Простите, но нет, — Кана приветливо улыбается ему — хороший знак. — На Ваше имя ничего не поступало, но я обязательно сообщу Вам, когда это случится. — Благодарю! — Чуя на секунду задерживает дыхание, а после достаёт конверт и айди-карту Дазая из внутреннего кармана. — У меня будет ещё две маленьких просьбы. Я бы хотел отправить этот конверт своей старой знакомой, Гин-чан. Она недавно родила, и мы с моим другом хотим поздравить её, адрес я написал. А второе… Не могли бы Вы подселить моего друга Сюдзи в мой номер? Мы встретились только сегодня, а всё никак наговориться не можем. Лицо Каны заметно вытягивается. Она смотрит с очевидным удивлением на самого Чую, потом на Дазая, потом на конверт перед собой, который подталкивают к ней по стойке. В повисшей тишине Чуя слышит, как ускорилось собственное сердцебиение, а после чувствует мимолётное прикосновение холодных пальцев к ладони. Дазай незаметно забирает из его рук фальшивую айди-карту. — Если это необходимо, я доплачу за неудобства, — с наивным теплом в голосе добавляет Дазай. Взгляд Каны вновь дёргается в его сторону. Она молчит секунду, две, три, после чего кладёт ладонь на подарочный конверт. — Разумеется, доплаты не нужно, — наконец говорит она, неестественно, но широко улыбнувшись. — Могу я увидеть Ваши документы? Кана стучит клавишами, возвращает айди-карту Дазаю и обещает «отправить подарок завтра утром вместе с почтой». Чуя кивает ей с благодарностью — самой искренней, на какую вообще способен. Это совершенно точно не решает проблемы, лишь подкрепляет их историю хотя бы немного. Перед самой дверью в номер их останавливает ещё одна проблема — как будто мало было всех остальных. — Чуя! — Айкава, хрен пойми что делающий в коридоре, сияет, но тут же тушуется, заметив Дазая. — Я хотел спросить… Насчёт того, что мы обсуждали… — Давай в другой раз, ладно? — Чуя пытается аккуратно подтолкнуть Дазая в спину, но тот замер, глядя на Айкаву с непонятной эмоцией в глазах. — У нас дела. — Понимаю. Повисает странная тишина. Айкава и Дазай смотрят друг на друга, и Чуя ощущает, как и без того малое количество воздуха в груди начинает загораться. Ему хочется рефлекторно рявкнуть, чтобы это прекратилось, потому что какого чёрта? Ладно Айкава — он молоденький идиот, который что-то там себе придумал в голове, но Дазай? Его только что накрывало в машине, а теперь он тратит время и мозговые усилия на очередной приступ кровожадной ревности? — Сюдзи, — вдруг произносит Дазай. Его голос глухой из-за маски, но в нём слышится предупреждение. — В прошлый раз не успел представиться. — Айкава, — мальчишка хлопает ресницами, но, очевидно, только строит из себя святую простоту. — А Вы… — Нам пора, спокойной ночи, Айкава, — Чуя протягивает руку и сам отпирает дверь. В этот раз заталкивать Дазая внутрь не приходится — он сам заходит в номер, не оборачиваясь. Чуя знает, что Айкава смотрит им вслед, но это, правда, меньшая из проблем. Это вообще не проблема, в конце концов, — до тех пор, пока он не решит совершить какую-нибудь глупость в присутствии Дазая. «О чём ты думаешь?!» Как только дверь за ними закрывается, Чуя насильно заставляет себя глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть. Четыре — шесть, четыре — шесть, четыре — шесть: он считает про себя секунды, заставляя дыхание выровняться и прийти в норму. Ему катастрофически необходимо выбросить всё лишнее из головы и попытаться успокоить Дазая, который стаскивает с губ маску и начинает наворачивать круги по комнате, цепляясь ногами за мебель. — Хватит трястись, — Чуя опускает кейс на пол и быстро трёт лицо ладонями. — Ты нихрена легче не делаешь. Так… В лобби стоят камеры видеонаблюдения, чтобы получить к ним доступ, Каору придётся сделать официальный запрос на ордер и получить бумажку у своего начальства. Она не сделает этого, пока у неё не будет веской причины предъявить нам обвинения. Запись с компьютера ресепшена можно получить по ксиве, но с этим мы пока что разобрались. Что ещё… С Каору что-то не так, она точно замешана в этом дерьме с педофилом и категорически не хочет, чтобы мы в это лезли. Я всё ещё не думаю, что она убийца, что бы ты там ни пиздел, но она тоже часть проблемы. Мы всё равно никак не исправим ситуацию с дневником, придётся ждать, когда Каору сделает первый шаг. Будем действовать на опережение и… Ты вообще меня слушаешь? Дазай, я с тобой разговариваю! Справедливости ради, Чуя в первую очередь разговаривал сам с собой, чтобы привести мозги в порядок, но, чёрт побери, мозг Дазая тоже должен быть хотя бы в относительном порядке и не выдавать дерьмовые пируэты с приступами. Только не сейчас, когда всё может пойти под откос. Дазай наконец-то останавливается напротив окна, спиной к Чуе. Он перекатывается с мыска на пятку, быстро ерошит волосы на затылке. А после — разражается смехом. — Это всё не поможет, Чуя. Это из-за меня… — Вот только не начинай сейчас снова свою шарманку заводить! — Чуя приближается к нему и берёт за плечо, чтобы повернуть лицом к себе. У Дазая в глазах блестят слёзы, но взгляд совершенно осмысленный, даже адекватный. — Если ты про сраный дневник, то да, может, ты и виноват, но не надо сейчас вот этого самобичевания! — Ты не понимаешь, — Дазай снова смеётся — уже тише, но так же разбито и обречённо. — Я должен был догадаться, это моя ошибка, я же записывал всё… — Что, что ты записывал?! Дазай медленно моргает. Он выпутывается из хватки, поворачивается снова к окну. Что бы ни происходило в его голове, это не заставляет его срываться и истерить. Но отвечать Дазай, кажется, вообще не планирует: его полностью увлекло происходящее на улице, освещённой фонарями. Несколько длинных минут Чуя продолжает стоять рядом в ожидании «чуда»: вдруг придурок всё-таки разродится очередной бредовой речью? Ничего подобного так и не происходит, и Чуя переводит взгляд на настенные часы. Прошло больше двух часов с момента, когда дневник оказался у помощников Каору. Этого более чем достаточно, чтобы прочесть его от корки до корки и сделать первые выводы. Наверняка она сейчас строит планы, как действовать дальше, и самому Чуе стоит заняться тем же, раз Дазай опять потерялся в своём дурном сознании. Ему нужны факты, которыми он сможет давить на Каору дальше, и желательно гораздо более весомые, чем шизофренические записи в блокноте. Нет никакой возможности проверить «Мозо Уандер» — во всяком случае, не сейчас. Но можно попросить Юан отследить, откуда аноним с форума присылал сообщения Чинацу. Если вдруг его IP-адрес будет хоть как-то связан с Каору, этого будет достаточно, чтобы прижать её: никакой дневник не спасёт. Чуя заранее знает, что получит в ответ на своё сообщение, но всё равно невольно кривится, когда Юан снова начинает причитать: «да пошёл ты! я ещё твоего чёртового дезертира не нашла, а ты хочешь, чтобы я искала айпишник?!» Спустя всего полминуты приходит вторая смс-ка: «скинь логин и пароль девчонки». Втягивать в это всё Юан — безумно глупо. Чем больше Чуя просит её о помощи, тем больше вероятность, что она найдёт адрес отеля и придёт под его двери караулить Чую, чтобы вытрясти тому душу. У неё тоже есть свой предел терпения. Пока что ни имя Дазая, ни Акутагава, ни Ода Сакуноске не привели её к истории в Такаяме, но рано или поздно это случится. Лучше держать Юан подальше от подробностей хотя бы этой истории — она точно не поймёт… вот этого всего. «Чего именно? Того, что ты таскаешь за собой человека, который тянет тебя на дно?» «Человек со дна» продолжает торчать у окна. Он больше не смеётся, не трясётся от непонятных эмоций, да и не говорит ничего. Просто размышляет о чём-то своём — хотя бы не мешает. Чуя скидывает плащ и тащится к кровати. Это будет очень долгая ночь: им категорически нельзя ложиться спать на случай, если что-то всё-таки пойдёт не так. Он не скрывает того, как берёт таблетку «Аддералла» и закидывает её в рот: даже если Дазай увидит это в отражении окна, вряд ли станет теперь комментировать. Когда взгляд падает на бутылку вина, оставленную Дазаем на столе, Чуя хмурится. Пара на свидании и мужчины возле алкогольного бутика… За ними правда следили, или это уже какая-то паранойя? Чем оправдать то, что прочтёт Каору? Это собственные фантазии? Достаточно дикие, чтобы она в самом деле решила позвонить «наверх» и сообщить Мори, что его сотрудник спятил. Мори не станет его выгораживать, не тот случай: просто снимет с дела под каким-нибудь идиотским предлогом и потом будет припоминать в довесок к Кюсю. Тогда… художественный вымысел? Или мемуары, которые Чуя пишет от лица лирического героя? Такой же бред: с набором говна, который Дазай настрочил, это будет выглядеть как самое тупое объяснение на свете. «Я не знаю, что это делало в моей машине»? «И как это доказывает мою вину хоть в чём-то»? «Сосредоточьтесь лучше на деле, я помочь пытаюсь»? Кому, блять, он здесь помогает — людям, Дазаю или самому себе? Чушь. Какая это всё лютая чушь. Через полчаса «Аддералл» начинает понемногу действовать: очень слабо, одной таблетки недостаточно, но с этой дозой хотя бы получается устаканить собственное состояние. Дыхание приходит в норму, перестают скакать из угла в угол мысли, и на поверхность выходит одна: «ждать». Нужно ждать шага Каору — и ждать сообщения от Юан. Пока нет ни того, ни другого, можно попытаться поискать что-нибудь самому. Хоть что-то. Пошёл четвёртый час. Им приносят поздний ужин, который Чуя успевает заказать в самый последний момент: ему категорически необходимо съесть что-нибудь, чтобы не мутило. Дазай к своей порции рыбы не прикасается и даже не сдвигается с места, когда Чуя демонстративно подсовывает тарелку на подоконник, прямо ему под нос. — Когда решишь сказать что-нибудь умное, можешь сделать это, — добавляет он зачем-то. Тишина непривычно угнетает. Такого обычно не случается: даже в самых дерьмовых обстоятельствах Чуя предпочитал оставаться наедине со своими мыслями, особенно — когда эффект таблеток наконец-то настигал его. Наверное, всё дело в нехватке амфетамина и общей усталости. Он занимает себя тем, что проверяет новости. Заканчивается четверг, вот-вот наступит пятница: с момента смерти Такэши прошла почти неделя. Между убийствами — два месяца. Если всё-таки подвязать сюда бомжа, то разбежка становится больше: март, июль, сентябрь. Кому были адресованы послания на стенах? Получатель должен быть жив — и он должен быть в Нагое. При этом он должен был попасть в квартиру Хироки, чтобы увидеть текст. Что, если адресат — это не просто участник расследования, а сама Каору? Тогда это объяснило бы, почему она так отчаянно старается всё скрыть и откуда взялся тот ужас на её лице, когда Чуя начал копаться глубже, чем она ожидала. «Убийца» и «жертва» в одном лице — это возможно, пожалуй, но схема настолько сложная и нелогичная, что… Чуя рефлекторно поднимает взгляд. Рыба на тарелке уже остыла, а Дазай так и не пошевелился. Если бы не приподнимающиеся плечи, можно было бы подумать, что он помер стоя. Завтра должны хоронить Такэши, но, если всё закрутится, никто не позволит Чуе увидеть тело до погребения. Хироки уже в земле. Нужен ещё один труп, чтобы была возможность хоть от чего-то действовать. На форумах осталось совсем мало людей, которые обсуждают смерть учителя: Интернет быстро вспыхивает и быстро потухает. Если бы Чинацу или другие дети всё-таки попытались донести до своих родителей, что с ними произошло, может, толпа загорелась бы снова, и Каору зашевелилась пуще прежнего… Бессмысленный скроллинг приводит к тому, что Чуя натыкается на знакомое имя в заголовке очередной статьи. С фотографии ему вежливо улыбается мужчина в годах. «Бывший министр обороны Японии Джиро Яшитори скончался в возрасте 62 лет. Япония скорбит о кончине бывшего министра обороны Джиро Яшитори, который ушёл из жизни вчера вечером вследствие сердечного приступа. Ему было 62 года. Яшитори занимал пост министра обороны более десяти лет и считался одной из наиболее влиятельных фигур в современной политике Японии. Коллеги и международные партнёры отмечали его твёрдость, стратегическое мышление и неизменную преданность безопасности страны. За годы службы он внёс значительный вклад в модернизацию оборонных сил и укрепление международных союзов государства. Три года назад Джиро Яшитори добровольно подал в отставку, сославшись на ухудшение здоровья и желание проводить больше времени с семьёй. Несмотря на уход из политики, он продолжал участвовать в общественной жизни и оставался уважаемым голосом в вопросах национальной безопасности. Премьер-министр Японии выразил соболезнования семье покойного, назвав Яшитори "человеком долга, чья преданность стране навсегда останется примером для будущих поколений". У Джиро Яшитори остались жена и двое детей». Зачем чокнутой Сумикаве хранить газету с некрологом бывшего министра обороны? У него луна не в том солнце крутилась? Статья от начала июня, может, поэтому Мори чуть меньше клевал Чуе мозг и дал разбираться с делом в Такаяме: не до того было. «Три года назад, да? Ты умудрился напугать даже министра, есть чем гордиться». Чуя слабо моргает, снова глядя на фотографию. Ему… знаком этот человек? Наверное. Может, и нет. Они все были на одно лицо — и кровь у всех была одинаковая, чёрная. На исходе пятого часа Юан пишет, что логин и пароль Чинацу больше не работают: профиль был удалён. Она обещает попытаться восстановить его как можно скорее и напоминает, что Чуя ей «должен», намекая на встречу. Это было бы крайне забавно, учитывая, что, скорее всего, пришлось бы брать с собой Дазая, который психует, как только видит лишнего человека на расстоянии двух метров от Чуи. Всё тело уже натурально чешется от происходящего: «Аддералл», конечно, старается, но не от всей души, раз к горлу снова подкатывает плотный ком, не дающий нормально дышать. Слишком много всего, слишком много деталей, слишком много напряжения и несостыковок… «Ты стал таким эмоциональным, Чуя-кун. Мне стоит переживать или радоваться?» «Идите нахуй, Мори-сан». Хочется смыть с себя это липкое чувство, будто следит сразу сотня пар глаз. Не придумав ничего более осмысленного, Чуя без лишних слов идёт в ванную, но дверь не запирает: ему нужно слышать, что происходит в номере. Он сбрасывает вещи прямо на пол, усаживается в чашу ванны и включает душ, не снимая лейку, чтобы горячая вода била прямо по макушке и плечам. Минута за минутой, стеклянная перегородка запотевает, поднимается терпко пахнущий пар, который забирается через дыхательные пути в мозг. Странные полгода получились. Самые насыщенные, которые когда-либо были в его жизни. Дазаю положен какой-то приз за то, что он смог вывести из себя такого человека, как Чуя. Во всём происходящем его сказка о бессмертии кажется уже менее сумасшедшей, хотя, может, это просто сам Чуя окончательно спятил. Ночь в Такаяме кажется слишком далёкой и уже неправдоподобной, будто её и не было. Будто они с Дазаем встретились при каких-то других обстоятельствах, и Чуя зачем-то потащил за собой непонятного типа, который треплет нервы и разбрасывается гениальными идеями. Лучше бы ему так не думать, а то можно случайно свернуть на мысль, что с Дазаем… проще? Нет, не так. С ним… правильнее? Тоже нет, тогда… — Чуя. Он даже не дёргается, словно что-то внутри ждало, что Дазай-таки отлипнет от окна и придёт. — Что? Дазай считывает это как знак, что ему можно войти. Он закрывает за собой дверь, отгораживая их обоих от номера: не лучшее решение, но Чуя никак это не комментирует, только косит взгляд. Дазай, повернувшись к нему спиной, садится на пол и упирается лопатками во влажное стекло перегородки по ту сторону. Давно Чуя не подпускал кого-то к себе обнажённому настолько близко. — Почти наступила пятница, — медленно произносит Дазай и, вздохнув, продолжает: — Пятьдесят тысяч дней с момента твоей… В смысле, его смерти. — Ты считаешь дни? — Не нарочно, оно само как-то выходит. Чуя невнятно мычит. Почему-то ему кажется, что Дазай не просто от балды выбрал такое символичное число и правда посчитал, сколько дней прошло с гибели «Чуи». Больной он, но с пониманием романтики у Дазая всё просто изумительно. — Тебя поэтому так пришибло? — Не совсем. Не только, — Дазай коротко качает головой. Его волосы намокают от конденсата и прилипают к стеклу. — Я думаю… Может, какая-то часть проклятия осталась со мной? Твоя жизнь снова под угрозой — и опять из-за меня. Вообще-то я всегда говорил, что Чуе сказочно повезло со мной, а он спорил, что я — «самая кошмарная чертовщина, которая могла с ним случиться». Со стороны Арахабаки было бы ну очень иронично подтвердить его слова именно в этот день. Он ненадолго замолкает, а Чуя упирается подбородком в подобранные к груди колени и жмурится от воды, попавшей на лицо. «Кошмарная чертовщина», ха. Лучше и не скажешь. — Прости, что это снова происходит. Ты… Злишься на меня? О нет, разумеется, нет: он не «злится». Не на Дазая, во всяком случае. Толку на него злиться? Дазай — псих, у него в голове полнейшая каша, и вина за каждое его лишнее телодвижение сейчас лежит на Чуе. Это он вытащил больного ублюдка из особняка, это он позволил Дазаю жить вместе с собой в Такаяме, это он сейчас продолжает сосуществовать с ним в Нагое, каждый день в которой превращается в какой-то ад. Это было бы смешно, если бы не было так глупо. — Я не злюсь, — наконец отвечает Чуя достаточно громко, чтобы Дазай расслышал ответ за шумом воды. — Мнишь о себе слишком много. За перегородкой невесело хмыкают. Дазай так и не поворачивается и не смотрит на Чую. Поразительная выдержка для человека, который фантазировал их секс на всех возможных поверхностях. Может, Чуя снова его недооценил, а может, Дазай не настолько спятил. Он «чувствует» момент, улавливает запахи близящейся бури, которая сейчас наполнена отдушкой отельного геля для душа. Пошёл шестой час. — Давай с самого начала. — Ты про наши отношения? Да я вроде бы пытаюсь, но Чуя так сопротивляется… — Как же у тебя насрано в башке, — Чуя фыркает, сплёвывает натёкшую в рот воду и упирается голой спиной в кафель. По ногам бьют горячие струи, и ему даже почти не холодно. — Я про твою сумасшедшую историю. Рассказывай ещё раз, с начала. Только попытайся не поймать шизу в процессе: я приложу тебя о стенку и разбираться больше не стану. Он слышит всё во второй раз и машинально фиксирует детали: где-то на фоне, не пытаясь на самом деле копнуть глубже. Даты, имена, локации — рассказ Дазая абсолютно не изменился. Его «великая история любви» оборвалась, когда он захотел жить вечно с тем, по кому страдало его сердце, — и начались безумно долгие десятилетия, в которые он время от времени изничтожал людей. «Защищал тебя», — так он это называет. Как сторожевая псина, стерегущая дом, в котором уже давно не живут хозяева. Дазай не проваливается в очередной приступ, не смеётся странно и даже не жестикулирует: действительно рассказывает всё как сказку-страшилку для детей. Иногда он делает вставки – «я писал про это» или «следовательница будет в восторге, когда прочитает, что…» — А та детская песня? — спрашивает Чуя, когда Дазай вновь упоминает отпрысков Оды Сакуноске. — Про «ликом пригож» и всё такое. Откуда она взялась? — Понятия не имею, — Дазай шевелится, чтобы поменять позу и дать затёкшим ногам отдохнуть. — Вроде как её придумала даже не старуха Ями, а какая-то её подружка, когда они ещё были маленькими. Не помню фамилию… Да и плевать, честно говоря. — Плевать? Она охренеть как совпадает с твоей историей, тебя это не волнует? — А должно? Пусть хоть на концертах с ней выступают: до тех пор, пока они не приближались к дому, меня это совершенно не беспокоило. Он продолжает рассказывать — про то, как выстрелил себе в висок, чтобы доказать Сакуноске своё бессмертие. В этот момент Дазай чуть поворачивает голову, и Чуя вспоминает про шрам на его голове — округлый, пулевой. Это ведь полный бред, такое не переживают: мозги Дазая должны были разлететься по всей комнате, где он решил «устроить шоу». Но мозги здесь, в этой черепушке, пусть и явно поплывшие. Есть ведь и второй шрам, вспоминает Чуя. Он видел его мельком, когда кормил Дазая «Аддераллом» после поездки к Сумикаве: достаточный свежий, но уже затянувшийся след на втором виске, похожий на тот, который мог оставить удар тупым предметом. Про него Дазай ничего не говорит, может, забыл? Или это произошло совсем недавно? Чую вдруг осеняет. — Ты не сказал, как «снял проклятие», — говорит он, подняв голову и повернувшись. Чуя знает, что Дазай смотрит прямо на него через мутное стекло. — В прошлый раз ты остановился на том, как дождался моего приезда в особняк. Значит, это случилось той ночью, которую я не помню? — Получается, что так, — Дазай вздыхает и добавляет со смешком: — Не об этом тебе нужно беспокоиться, детектив Накахара Чуя. Не имеет значения, как это вышло, важнее — что ты теперь собираешься с этим делать. «Опять по фамилии назвал…» Когда Дазай сделал это в Такаяме, они чуть не вцепились друг другу в глотки. По телевизору показывали пловчих в смешных шапочках и передачу про мумификацию, Чуя думал, что успеет со всем разобраться и что у него ещё есть время для манёвра. А теперь они здесь, в этом отеле в Нагое, пока буквально в десятке минут езды отсюда Каору планирует нанести свой удар и похерить сразу несколько жизней. — Не психуй, — Чуя вновь отворачивается и сползает по поддону ванны ниже, чтобы лежать и смотреть в потолок. — Нам сейчас категорически нельзя сраться друг с другом. — Услада для моих ушей. Такими темпами ты скоро сделаешь мне предложение. — И не надейся. Какую фамилию предложишь взять: «Дазай» или «Цусима»? — Оставь свою, она тебе идёт, — Дазай тихо смеётся, и в этом слышится какая-то расслабленность, которую он давно не испытывал. — Этот твой Кашимура… Ты сам сказал, что у него отношения были дрянь с роднёй, не считая сестры. С чего вы решили, что называть его семейным именем дом — хорошая идея? — Просто звучало лучше. Согласись, всяко красивее, чем «особняк Дазая». Звучит так, будто это какая-то помойка. — И то верно. — Ты должен был меня переубедить и сказать, что у меня прекрасная фамилия. — Ничего я тебе не должен, чёрт с помойки, — Чуя дотягивается покрасневшей от горячей воды ступнёй до крана и поворачивает его. Шум тут же стихает, становится слышно, как Дазай продолжает хихикать. — А теперь выметайся. Что бы там себе ни придумал, я не собираюсь разгуливать перед тобой голым. — О, не переживай. Я уже видел твоё милое крошечное тельце без одежды, — Дазай правда поднимается и, всего на секунду обернувшись, добавляет: — Кстати, ты всегда так выбриваешься — или у тебя не растут волосы, как у слизняков? Он выскакивает из ванной почти вприпрыжку: наверное, думает, что его шутка прямо-таки нечто. Справедливости ради, Чуя ощущает, как уголки собственных губ слабо приподнимаются. Нет, ему всё ещё хочется ввалить по этой тупой растрёпанной голове — для проформы и напоминания: Дазай всё ещё на мушке, и ему не стоит так нагло лезть на рожон. Но всё-таки… Как назвать чувство, которое засело в груди после этого разговора? «Как мило, ты что, проникся вашими отношениями? Неделя прошла — а ты уже улыбаешься, как идиот, потому что он тебе в мозг снова нагадил». Чёрт… Вместо попытки анализировать себя Чуя анализирует услышанное в течение десяти минут, которые положены на намыливание всего тела «слизняка». Дазай снова нигде не обмолвился, что ему кто-либо помогал в убийствах — и вновь приписал себе пачку трупов из прошлого века. Стоит отмести теорию про «семью», сосредоточившись на другой. В делах, которые ему дала полиция Такаямы, была масса тел за десятилетия, но ни одно из имён Дазай не озвучивал. Снова Акутагава — и никакой Гин, его сестры, — снова Ода Сакуноске и его дети. Либо Дазай вообще никак не причастен к остальным смертям и просто выдумывает несуществующих мертвецов, либо… «Либо ты сходишь с ума, раз допускаешь мысль, что его история — правда. Очнись, Чуя!» Почему он до сих пор не пробил в сети имя «Сюдзи Цусима»? И почему не додумался поискать ничего о «Кашимуре», чьим именем назвали грёбаный особняк? Юан нельзя вовлекать, но, чёрт возьми, есть же Интернет, есть библиотеки, есть сама Такаяма, в которую можно как-то вернуться… «Как-то» и всё остальное в списке сейчас невозможно ни под каким предлогом. Дазай постоянно рядом, и его новый психоз точно не будет кстати, а он случится, если снова дать намёк, что Чуя копает под него. И да, разумеется, у них есть ещё одна крошечная проблема в виде Каору и неизвестного маньяка, который хуи отрезает во имя какой-то ущербной цели. В комнату Чуя возвращается снова чуть более взвинченным, чем стоило бы, но так ничего и не говорит: Дазай самозабвенно уплетает остывшую рыбу и мычит что-то себе под нос. — Что, тебе наконец-то смогли угодить? — М-м-м… Нет, это всё ещё полный кошмар, — Дазай показательно вытаскивает рыбную косточку и колупается ей между зубов. — Но я решил, что лучше не провоцировать тебя лишний раз и сделать вид, что мне вкусно. — Провоци… О чём ты вообще? Может, Дазай и собирается что-то ему ответить, но передумывает где-то по пути, а потому просто пожимает плечами и улыбается. Чуе начинает казаться, что он случайно упустил один из самых очевидных приступов, которые вообще могли накрыть Дазая. Тот сейчас напоминает самоубийцу, который точно решил, что завтра его не станет, а потому позволяет себе шутить и веселиться, как в последний раз. Может, он думает, что «пятидесятитысячный день» действительно станет для него последним. В это верится больше, чем в то, что Дазай резко забыл про собственные страхи перед новыми сутками. — Не вздумай совершить какую-то глупость, — предупреждает Чуя, набрасывая полотенце на мокрые волосы. — Не понимаю, о чём ты, но, если уж тебе так хочется… — Дазай откладывает косточку на пустую тарелку и сцепляет пальцы в замок. — Скажи, Чуя. Если бы я прямо сейчас рассказал тебе, что было в той записи в дневнике, ты бы разрешил мне «совершить глупость»? Вопрос настолько неожиданный, что Чуя замирает, машинально упёршись взглядом в стену. Часы сообщают ему, что время перевалило за полночь. Наступило девятнадцатое сентября. Если бы он правда мог узнать, в чём была суть той записи… — Какая разница? — говорит он, дёргано протирая влажные пряди. — Ты всё равно не расскажешь, мне твоё сослагательное наклонение в хуй не упёрлось. — Да нет уж. Теперь разница есть. Что бы он ни имел в виду под этим «теперь», Чуя не успевает среагировать: телефон на прикроватной тумбе оживает. Не рабочий, номер которого знает чёртова Каору, а личный. Юан не стала писать и сразу позвонила, расценив просьбу как действительно важную, и, кажется, ей есть что рассказать. Это — ещё одна ошибка из разряда тех, которые Чуя никогда бы прежде не совершил, но последние шесть месяцев сделали из него полного кретина. Ему стоило предугадать, что рано или поздно Юан наберёт его сама в тот момент, когда Дазай будет поблизости. Если не ответить сейчас, включится автоответчик, и тогда её сообщение будет орать на весь номер. Из двух зол приходится быстро выбрать меньшее. — Слушаю, — Чуя принимает вызов. Он напряжённо смотрит на Дазая, который сразу же лишается своей улыбки и пристально таращится в ответ. — Смогла восстановить аккаунт Чинацу? — Каждый раз надеюсь, что ты спросишь, как у меня дела. И каждый раз вспоминаю, что ты баран, — Юан пыхтит сигаретным дымом на той стороне связи и яростно клацает мышкой. — Спасла я твой аккаунт, хотя не стоило, наверное, делать это: его явно снесли не случайно. Анонима тоже нашла. — Он в Нагое? Скажи, что ты достала его адрес. — «Его» — понятие растяжимое. Он отправлял сообщения из Интернет-кафе «Кайкацу Клаб», я сброшу тебе адрес смс-кой. Чуя тяжело сглатывает. В моменте он забывает, что весь этот разговор — потенциальная причина для Дазая устроить ему промывку мозгов, потому что, кажется, Дазай сейчас и не собирается этого делать. Он делает жест ладонью, призывая объяснить, что происходит, и Чуя наконец-то говорит в трубку: — В Интернет-кафе у всех компьютеров один и тот же IP-адрес… Ладно, так. Ты можешь… — Уже сделала, — в голосе Юан слышится гордость, смешанная с лёгким раздражением. Она точно потребует что-то взамен за всю нервотрёпку. — Камер у них не так много, но их достаточно, чтобы посмотреть, кто сидел в зале во время отправки сообщений. Выгружу тебе записи на почту. Она снова кликает мышкой, раздаётся звон отставленной в сторону пепельницы. «Кое-что есть», — одними губами говорит Чуя Дазаю, и тот едва заметно улыбается. Не так, как это делал бы человек, который рад, что они напали на след убийцы или вроде того: он становится похож на хищника, почуявшего запах крови. — Кстати, — вдруг тянет Юан, — а ты случайно не знаешь следовательницу по имени Цукиширо Каору? Моментное воодушевление тут же пропадает. — Допустим. Почему ты спрашиваешь? — Потому что у меня есть глаза, Чуя, и я смотрю новости. Так и знала, что ты влез в это дерьмо… — она вздыхает и с нервным смешком добавляет: — Она тоже на записях. Цукиширо сидела в кафе, когда аноним отправлял сообщения. Во вкладке с электронной почтой появляется значок нового письма. Чуя поспешно открывает его, запускает зернистое чёрно-белое видео и крутит вперёд до тех пор, пока не замечает её: Каору заходит в зал, оплачивает время в сети за стойкой и садится за один из компьютеров. Ни один из шести ракурсов, которые доступны на камерах, не показывает того, что происходит на мониторе, но зато видно её руки: какое-то время Каору печатает, потом останавливается и просто смотрит в экран, очевидно задумавшись о чём-то. В таком положении, иногда оттаивая и начиная снова печатать, она проводит добрых полчаса, которые на ускоренной записи пролетают за тридцать секунд. В какой-то момент Каору наконец-то поднимается, забирает свои вещи и спокойно покидает кафе. Дата и время в углу полностью совпадают с отрезком, в который аноним общался с Чинацу. — Чёрт возьми… — Чуя, во что ты вообще вляпался? — Юан снова вздыхает — на этот раз устало. — Послушай, я знаю, что у тебя мания лезть во всякие подобные дела с убийствами, маньяками, вот этим вот всем кошмаром. Но в этот раз… — Я знаю, — Чуя, не глядя, тянется к прикроватной тумбе, чтобы взять с неё сигареты. — Ты очень помогла. — Нет, я помогу, если упеку тебя в какую-нибудь психушку, чтобы ты не смог шляться по городам и искать приключения на свою задницу! Ты сам понимаешь, что аккаунт твоей школьницы, по всей видимости, удалила сама следовательница? Из-за тебя я нарушаю сейчас столько законов разом, что встретимся мы только в тюрьме — и это если меня не казнят! — Можно подумать, ты делаешь это в первый раз. Никто тебя не казнит. — Хочешь сказать, что спасёшь меня, если потребуется? — Юан смеётся: звонко, но как-то совсем не весело. — Лучше пообещай, что мы увидимся прежде, чем ты опять смоешься из города неизвестно куда. Чуя подкуривает и снова поднимает взгляд. Дазай, застывший возле его постели, скрещивает руки на груди и приподнимает брови в вежливом интересе. Он всё ещё улыбается и выглядит, как полный псих. — Я тебе должен, — уклончиво отвечает Чуя, глубоко затягиваясь. — И буду ещё больше, если ты удалишь аккаунт Чинацу с форума. Так, чтобы его уже точно не смогли восстановить. Если Чуя использует полученную информацию против Каору и её расследования, его действительно привлекут за незаконный сбор данных — теперь уже наверняка. Но теперь всё зависит от того, как именно он это подаст и насколько сильны будут их с Дазаем аргументы против власти Каору в Нагое. «"Ваши с Дазаем аргументы", какая прелесть! Тебе напомнить, из-за кого у тебя вообще начались проблемы?» Голос Юан в голове ужасно громкий, но слишком радостный для той, кто на самом деле сейчас говорит с ним по телефону. — Не понимаю, почему вообще продолжаю тебе помогать… То форум этот проклятый, то все эти мужики из про… — Спасибо. За то, что терпишь меня. Чуя говорит это быстрее, чем Юан закончит реплику: Дазай стоит настолько близко, что может слышать каждое слово, и вот это уже точно лишнее, этого допускать нельзя. Но отчасти Чуя искренен. Юан действительно терпит его слишком долго и совершенно непонятно, почему именно: Чуя слабо верит в то, что это всё ради метафорической любви между ними. Может, однажды окажется, что она — какой-нибудь правительственный шпион или вроде того. Это будет даже справедливо: после всего, что Юан сделала для него, Чуя бы и не сильно разочаровался. Скорее, убедился бы в своём видении мира, но не то чтобы ему были нужны лишние подтверждения. — Да пошёл ты, — дрогнувшим голосом отзывается Юан и сама сбрасывает звонок. В номере ненадолго становится тихо. Дазай не сдвигается с места и нависает над кроватью, пока Чуя медленно докуривает и тушит сигарету в пепельнице. — Это была Юан, моя старая знакомая, — говорит он, разворачивая к Дазаю ноутбук. — Она — кто-то вроде хакера, если упростить. Помогает иногда с разными штуками. — Спасибо за анкету, но я вроде как и не спрашивал, кто она. Он садится ближе к Чуе и утыкается взглядом в экран, хотя, кажется, не очень-то вникает в то, что видит. Чуя искоса наблюдает за тем, сменится ли выражение на чужом лице, но оно остаётся непроницаемым, почти как маска. Дазай неспокоен, это очевидно, и старается изо всех сил это скрыть, так как видит в незримом присутствии Юан угрозу. «Он думает, что это всё как с сестрой того "Чуи" из его рассказа», — догадывается Чуя. Сейчас его единственный вариант — это загнать Дазая работой, чтобы у него не было никакой возможности начать паниковать и впадать в приступ. Если всё будет сделано правильно, если они смогут выстроить грамотную стратегию, пятидесятитысячный день пройдёт — и ничего не случится. Отвратительно другое: то, как Чуя постепенно заражается этой дополнительной фоновой тревогой. Его собственная паранойя выходит на новый виток с каждой прошедшей минутой. Он старательно проглатывает незнакомые эмоции, встряхивает влажными волосами и указывает в Каору на видео. — По времени всё совпадает, она печатала в тот же момент, когда отправлялись сообщения на форуме, но… Здесь всё равно что-то не так. — Может, тебе просто не хочется верить, что она могла убивать? — Она — не наш маньяк, я уверен. Но она с ним как-то связана напрямую. На исходе восьмого часа они проматывают видео Юан по десятому кругу. На двойном ускорении, в замедлении, в обычном формате — так, чтобы не упустить ни одной детали. В кафе в этот период находились несколько человек: две школьницы, мужчина в костюме, который зашёл за кофе и просидел в углу с газетой двадцать минут, и работница, протиравшая столики. К Каору никто не подходил, и никто не звонил ей по телефону. Её лицо, попавшее на камеру, когда она уходила, абсолютно ровное, без следа тревоги — настолько, насколько подобное вообще можно увидеть при таком качестве съёмки. — Что, если это кто-то из сотрудников? — предполагает Чуя, уже машинально крутя ползунок в проигрывателе туда-обратно. — Хотя… Нет, точно нет. К одной сети подключены только пользовательские компьютеры, у рабочих другой айпишник… Он проверяет адрес кафе, которое Юан прислала смс-кой. «Кайкацу Клаб» находится буквально по соседству с полицейским участком: четыре минуты на машине — и ты на месте. Всё произошло в рабочий день, во время обеденного перерыва — Каору ничего не стоило прийти в кафе и так же спокойно вернуться к себе в кабинет так, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Почему вообще это место? Интернет-кафе выглядит именно таким, каким ты ожидаешь его увидеть: полки с книгами и мангой, милые постеры на стенах, еда вроде пышных оладий, сытного рамена и закусок. Мало похоже на заведение, куда Каору могла бы ходить как постоянная посетительница, — не в её стиле. Значит, пришла специально. — Может, она просто ходила туда, чтобы… Не знаю, анонимно пообщаться с людьми? — снова вслух говорит Чуя и сразу понимает, как глупо это прозвучало. Если Каору не убийца, в чём Чуя до сих пор уверен: какой тогда у неё мотив покрывать маньяка? Это её знакомый? Любовник? Это бы объяснило, почему она так вцепилась в дело и боится лишний шаг в сторону сделать или допустить постороннего в лице Чуи. — Что, если он угрожает ей? — бормочет он, замирает с открытым ртом на несколько мгновений и начинает заново проматывать видео. — Дазай. Что, если Каору и правда жертва? Просто подумай: ей передают дело с двумя трупами, Такэши и Хироки. Она выдвигает абсолютно тупую идею о культе, хотя сама потом признаёт, что это полный бред: значит, она понимала это с самого начала. Она отправляет тело географа на гистологический анализ и не отдаёт мне документы полностью, чтобы застопорить процесс, и теперь пытается скрыть всякие мелкие детали. Если всё сложи… — Почему просто не убить её и не посмотреть, прекратятся ли смерти в городе? Дазай говорит это так внезапно и спокойно, что Чуя сперва решает, будто ему послышалось. Когда он поднимает взгляд, то понимает, что нет, точно нет: Дазай смотрит ему в глаза и ждёт ответа. — Ты… что сейчас сказал? — Чуя так мило удивляется, мне нравится, — Дазай меняет позу, садится прямо напротив застывшего Чуи и, потянувшись вперёд, берёт его ладони в свои. — Я сказал, что придумал для тебя замечательный выход из ситуации. Уберём следовательницу — убьём двух зайцев одновременно. Если всё закончится, поздравляю нас: мы раскрыли дело. Если нет — хотя бы избавимся от одной проблемы. Дазай снова улыбается, но не так, как в прошлый раз: к жажде крови примешивается что-то ещё, что-то очень нехорошее и противоестественное для того, о чём идёт речь. У него блестят глаза, слабо трясутся пальцы, которыми он сжимает руки Чуи, и мелко дрожат плечи, как будто он едва сдерживает смех. Это всё больше всего напоминает… эйфорию? Облегчение? — Мне сейчас серьёзно надо объяснять тебе, почему ты спорол полнейшую хуйню? — вкрадчиво уточняет Чуя, стараясь лишний раз не шевелиться, хотя ему ужасно хочется избавиться от чужой хватки. — Ты правда предлагаешь мне убить женщину, чья вина даже не доказана? — Это могу сделать я, — Дазай подаётся ближе, почти упирается носом в нос Чуи и понижает голос до шёпота: — Я убью её. — Я не это имел в ви… — Я знаю, знаю, Чуя, ты не хочешь делать это, потому что у тебя «принципы». Но у меня их нет, понимаешь? Я сделаю это — тебе даже руки не придётся пачкать. Ты всё равно останешься в плюсе: я либо помогу тебе закончить с этим делом, либо просто уберу балласт, из-за которого ты сейчас так переживаешь. — Я. Не. Переживаю, — чеканит по словам Чуя, рефлекторно сжимая пальцы в ответ. Ещё немного — и он вывихнет Дазаю запястье. — Я пытаюсь найти решение, которое не подкинет ещё один ненужный труп. Ты башкой вообще своей соображаешь? Какая мне, блять, разница, что это ты пойдёшь её убивать, если она всё равно будет мертва по итогу? Дазай, чёрт возьми, если она никак не причастна… — Она причастна, и ты знаешь это, — не повышая голоса, продолжает Дазай. Он даже не морщится, когда его суставы начинают ныть от боли. — Не факт, что она убийца, но она тоже виновна. Если для тебя это имеет такое большое значение, думай об этом — и дай мне сделать всё самому. — Ты несёшь полную чушь! — Чуя, не сдержавшись, надавливает сильнее и чувствует, как что-то в руке Дазая хрустит под его пальцами. Он не позволяет себе отпустить чужие руки, потому что помнит, что может последовать дальше. — Дело вообще не в том, чтобы пришить кого-то. И это нихрена не решит проблему, только ещё большую создаст! Ты подумал о том, что будет после этого? Кого они поставят вместо неё? Ты соображаешь своим разъёбанным мозгом, что её убийцу будут искать — и сюрприз! Найдут сраный дневник! — Я знаю, что с твоими талантами и моими «разъёбанными» мозгами мы могли бы сделать всё так, чтобы никто и никогда не повесил её смерть на тебя, — Дазая ведёт, он качается вперёд и упирается лбом в лоб замершего Чуи. — Чуя. Пожалуйста. Просто хотя бы подумай об этом. Чуя думает — не специально, оно как-то само представляется: как они подкарауливают Каору где-нибудь возле её дома и просто… Что это, нож? Пистолет? Удавка? Кирпич? Что бы они ни выбрали, Каору не смогла бы дать отпор — не против двоих разом уж точно. Это можно было бы сделать быстро и безболезненно, чтобы она не мучилась. Дазай отчасти прав: в какой-то степени, это сделало бы всё чуточку проще в моменте. И всё же… — Ты не понимаешь, — гораздо тише цедит Чуя сквозь зубы, сосредоточив взгляд на чужих подрагивающих губах. — Тебе лишь бы прирезать кого-то, но это больше так не работает. Не пока ты со мной, во всяком случае. — «С тобой»? — Дазай беззвучно смеётся. — Это ты не понимаешь, Чуя. Ты не слушаешь меня, ты даже не пытаешься понять. — Что понять? Что тебя опять несёт? Что ты тратишь сейчас наше время на то, чтобы придумывать, как грохнуть Каору, вместо помощи с расследованием? — Я предложил помощь! Дазай вдруг сам отстраняется и всё-таки отпускает ладони Чуи. Он подрывается с кровати так резко, что едва не запутывается в скомканном одеяле, и начинает бродить взад-вперёд, шепча: — Я сам же и предложил тебе помощь, я объяснил тебе, почему это может сработать, но ты не слушаешь. Хочешь сказать, что ни разу не убивал кого-то, кто в твоей ванильной картине мира «не заслуживает смерти»? Собравшийся одёрнуть его Чуя захлёбывается словами и закрывает рот. О нет. Конечно, нет, конечно, он убивал того, кто не заслуживал смерти. Потому что так было лучше. Потому что, может быть, если бы кто-то сделал для него это тогда, в «Приюте», ему бы не приходилось сейчас разбираться со своей жизнью, долбить чёртов амфетамин и видеть во сне красный лес и детские руки. Если бы он вернулся в прошлое на три года назад, он бы поступил точно так же. Дазай этого не понимает и никогда не поймёт: его скелеты в шкафу — другого порядка. Он не знает, каково это: когда ты смотришь в чужие глаза и понимаешь, что в них уже давным-давно всё мертво. Грудная клетка поднимается, из носа вырывается тёплый воздух, а жизни в маленьком сломанном теле больше нет и не будет. — Это ты не пытаешься понять, — медленно произносит Чуя. Он снова потрошит пачку с сигаретами, доставая предпоследнюю и вкладывая её в рот, но не поджигая. — Ты ничего не знаешь обо мне, Дазай, поэтому твоё мнение здесь никакой блядской роли не играет. Дазай замирает на полушаге, а после медленно поворачивается к нему. Его глаза потемнели, расширились и стали похожи на глубокие чёрные колодцы со стоячей водой. Он бледный, едва ли дышит и не замечает, как пот стекает по лбу и заливает ресницы. — Ты прав. Я ничего не знаю о тебе, — он делает ударение на последнее слово и, шумно сглотнув, продолжает срывающимся голосом: — А ты знаешь обо мне всё. Я всё рассказал тебе, Чуя, дважды. Я думал, что ты хотел понять меня. Что ты услышишь то, что я пытаюсь донести. Но, кажется, ты так и не услышал, поэтому я скажу как есть. Его внезапный рывок вперёд Чуя отследить не успевает. Зажигалка, которую он держал, падает на пол, сигарета выпадает изо рта, когда Дазай вновь нависает и хватает похолодевшими пальцами лицо Чуи, крепко его сжав. — Мне совершенно, абсолютно, полностью плевать, хочешь ты чего-то или нет. Я прожил больше века, глядя на твой труп и убеждая себя, что однажды смогу тебя воскресить. Теперь, когда ты снова жив, мне уже без разницы, перерождение ты или ещё что-то в этом роде. Может, я вообще спятил и мне это всё снится. Но я сделаю всё, чтобы ты был жив. Ты сам пообещал мне тогда: если с тобой что-то случится, ты дашь мне с этим разобраться. И если мне понадобится приковать тебя здесь самому и пойти за этой стервой, я сделаю это. Если я захочу, ты больше никогда не выйдешь из этой комнаты. Дазай делает глубокий вдох и едва различимо добавляет в самые губы Чуи: — Я лишился тебя дважды по собственной глупости. В третий раз я не совершу эту ошибку. «Если надавит на определённые точки, моментально сломает тебе челюсть». «Если сожмёт зубами мягкие ткани, может вырвать кусок мяса». «Если ударит лбом в лоб, ты потеряешь сознание». На губах горячо от чужого дыхания, и пропадает собственный кислород, сожранный углекислым газом. Сердце колотится гораздо быстрее обычного — не от страха, от чего-то другого, странного, неизвестного. Липкие от пота пальцы держат лицо не так, как те, другие, которые были раскрошены подошвой ботинка и молотком, подвернувшимся под руку. В беспробудно чёрных глазах что-то светится. Впервые за всю свою недолгую, но слишком непростую жизнь Чуя сталкивается с таким. Извращённая, опошленная жаждой контроля и одержимостью, по-своему отвратительная надежда смешивается с мольбой и загубленной любовью — и всё это разом обращено к нему одному. «Если ты сейчас…» — Если ты поможешь мне сделать всё правильно, нам не придётся никого убивать, Дазай. Доверься мне. Дазай медленно моргает, как зачарованный, и выражение его лица становится осмысленным. Он ослабляет хватку, закрывает глаза и выдыхает со слабым стоном. — Знал бы ты, как сильно я тебя ненавижу, Чуя. Морок момента распадается — Дазай, отстранившись, садится ровно на постели и складывает ладони лодочкой, чтобы спрятать в них лицо. На поверхности остаются одни только глаза, которыми он осматривает номер, словно примеряется к чему-то. — Хорошо. Давай с самого начала. Они так и не поднимают тему того, что произошло. Дазай больше не предлагает убить Каору, хоть и не выглядит успокоившимся, а Чуя насильно заставляет себя сосредоточиться на фактах и плане. У них нет времени, чтобы разбираться в сказанном, — положа руку на сердце, у Чуи нет и желания. Он сам себе объяснить не сможет, почему пошёл на попятную, почему не ударил первым и не вырвался, чтобы приложить Дазая головой о тумбочку. Даже не подумал об этом, если быть совсем честным с самим собой. Вместо всего — он достаёт папку с делами и раскладывает их по постели, чертя схему на свободной части одного из листов. Предполагаемая первая, «тренировочная», жертва — бомж, умерший от удара затылком о землю, последующие колото-ножевые и спущенные штаны, надрезы в паховой области. Вторая жертва — Хироки, убитый в своей квартире во время свидания, «Теперь с тобой поиграю я» над диваном. Третья жертва — Такэши, учитель-педофил и оставленное на стене послание. Каору, которая знает обо всём слишком много и не даёт подобраться ближе, паникующая при упоминании форума «Ви-чан» и сидящая в «Кайкацу Клаб» в момент общения Чинацу с анонимом-убийцей. — Разбежка по месяцам, — озвучивает вслух свою прошлую мысль Чуя и соединяет имена жертв. — Если он правда убил бомжа первым, до Хироки должен был быть кто-то ещё. Такой скачок в методе не берётся из пустого места. — Только если ему никто его не подсказал. Не смотри так на меня, солнце моё, я не про твою глупую следовательницу. Подумай сам: у тебя здесь все насильственные смерти расписаны, даже поножовщина возле бара. Будь у нас кто-то ещё с подобной картиной смерти, он был бы среди этих дел. — Хочешь сказать, есть «учитель»? — «Вдохновитель», — поправляет Дазай. — Первая попытка была неудачной, но уже с «посылом». Если бы он действовал с абсолютного нуля, выбрал бы менее претенциозный стиль. Вдохновитель… Был ли среди тех, кого искал Чуя, тот, кто промышлял подобным? Похожие — да, но только в деталях, не по общему образу. И всё-таки после этих слов Дазая нечто подозрительное, похожее на дежавю, отзывается глубоко в мыслях и тут же пропадает, не дав зацепиться. — Не складывается у меня это всё, — качает головой Чуя и тыкает грифелем в бумагу. — Давай снова с Каору… Если она придёт по наши души, придётся разбираться с её офицерами, а вот если решит пообщаться с глазу на глаз… Проходит час, за ним второй, потом третий. На улице светает — ночь проходит, а никаких звонков или стуков в дверь от полиции так и не поступает. Вдоль и поперёк расчерчены заметками документы, почти израсходованы отельные чай и кофе, которые в какой-то момент становятся на вкус как едва подслащённая вода. Взъерошенный Дазай слоняется по номеру, рассуждает вслух, иногда скатываясь в какие-то случайные истории из жизни. То про стихи, которые писал «Чуя», то про свои собственные «выходы в люди», после которых этих самых людей становилось меньше на Земле. Его бормотание уже не раздражает, наоборот — отвлекает перегруженный мозг, который натурально начинает болеть. Чуя закуривает сигарету, которую так тогда и не употребил, и трёт глаза, в которые будто песка насыпали. На часах уже восемь утра, начинается пятничный рабочий день и уже работает доставка завтрака в номера, но желудок сразу же протестует от одной мысли про еду. — Разве ты не можешь сказать что-то вроде: «Вы не имели права лезть в мою машину»? —в половину девятого спрашивает Дазай, который продолжает протирать дыру в ковре. — Не могу. Закон не так работает. — Какие скучные у вас законы. Вот в моё время было интереснее. Знаешь, какой закон был принят в 1925 году? Назывался «Против опасных мыслей». — М-м-м. Чего ж тебя тогда не заперли? — с вялым смешком спрашивает Чуя и поднимает голову: Дазай в этот раз не развернулся, чтобы направиться снова к окну, и пошёл в сторону ванной. — Потому что я не коммунист, а сажали именно их. А ещё проститутки получали лицензию на работу, кстати. Дазай продолжает говорить, но его речь становится сложно разобрать за шумом воды: видимо, он решил просто свалить мыться прямо посреди их разговора. Чуя, зажав в зубах сигарету, идёт следом и прислоняется плечом к дверному косяку. Уставшее сознание фиксирует обнажённую фигуру под струями воды, но не выдаёт в ответ ничего, кроме бессмысленного «о». — Ясно, очень интересно жилось, короче. — Тебе бы понравилось, — Дазай, не глядя, машет рукой в пене. Для человека, который так насрал на собственное психическое здоровье, он хотя бы любит полоскаться. — Твоя профессия стала бы даже разнообразнее. Наняли бы следить за людьми, которые о власти плохо говорят… — Нет уж, спасибо, нам, современным, этого дерьма и так хватает. — В вашей «современности» не осталось никакой романтики. Представь себе: дамам писали целые поэмы о любви, караулили их у дома — и никто не говорил о преследовании. Это называлось «трагичной влюблённостью» и «ухаживаниями». — Пиздец как романтично, а я всё думал, почему ты настолько отшибле… Подожди, — Чуя быстро проходит вглубь ванной, минует перегородку и смотрит на Дазая в упор. — Повтори то, что ты только что сказал. — Ухаживания? Трагичная… влюблённость? Или ты про преследование? Чуя глубоко вдыхает и расплывается в широкой улыбке. — Вот оно. То, что мы поставим против Каору. Он спешно объясняет свою идею, постоянно спотыкаясь на словах от удушливого приступа воодушевления. С каждым словом уверенность в Чуе крепнет и разрастается, как какой-то цветок: удивительное новое ощущение, захватывающее его настолько, что он совершенно забывает, где и с кем стоит. Голый Дазай нагибается, для удобства уперевшись локтем в раковину рядом, и не обращает внимания, как вода из душа продолжает лупить его по спине со шрамами. Мокрый до последней клеточки, он постепенно перестаёт хмуриться и наконец бархатисто смеётся. — Ты восхитительная сволочь. Но мне нравится. Это может сработать. Чуя не знает, понадобится ли им вообще этот план, но он — единственное, что сейчас есть, и они с Дазаем тратят часы на то, чтобы снова и снова проговаривать его до тех пор, пока история не станет убедительной. Дазай заставляет его «тренироваться» на себе: строит серьёзную мерзкую мину, пока Чуя с должной долей драматизма рассказывает ему душещипательную историю без счастливого и плохого финалов. И в моменте, когда они в очередной раз повторяют её, договаривая друг за друга реплики, на рабочий мобильник Чуи приходит смс-ка. «Через час в лобби твоего отеля. Нужно поговорить». Он не стал подписывать номер, но сразу понимает, от кого пришло сообщение. Чуя разворачивает экран к Дазаю. — Она придёт. Через час наступает обеденный перерыв — Каору хочет успеть разобраться со всем прежде, чем её хватятся. Как минимум, это означает, что визит будет неофициальным. Она выбрала не нейтральную территорию — надеется на помощь охранников и камер наблюдения, если что-то пойдёт не так. На то, что она знает, в каком именно отеле Чуя остановился, он уже не обращает внимания: это было очевидно, что Каору додумается отыскать его временное место жительства. — Если она возьмёт с собой «клерков»… — Не возьмёт, — Чуя качает головой и быстро собирает с постели брошенные бумаги. — Каору отправила их в кафе, потому что не знала, о чём мы будем говорить. Теперь она в курсе, что мы тоже покопались в её грязном белье, а ей нельзя терять лицо перед коллегами. — Она будет тебя провоцировать, — притихший Дазай поднимает последний файл и убирает руку, когда Чуя тянет за документом. — Ей будет выгодно, если ты сорвёшься и начнёшь давить. — Не сорвусь, не недооценивай меня, — Чуя не может сдержать улыбки — его переполняет воодушевлением, и даже кислое лицо Дазая не уменьшает его. — Всё пройдёт по плану. Либо мы просто прижмём её, либо получим информацию — в любом случае будем в плюсе. Чуя выхватывает последний лист и прячет его вместе с остальными в свой кейс, который заталкивает под кровать. Голод наконец-то добирается до его мозга, тот требует срочно что-то съесть. Как раз кстати приходятся леденцы, которые им оставляют горничные после каждой уборки. Чуя закидывает один из них — яблочный — в рот и думает, что после возвращения в номер обязательно стоит заказать что-нибудь посолиднее. Может, он даже спросит в этот раз у Дазая, чего ему хочется, — в знак благодарности. — «Мы», «мы», — вздыхает Дазай, вновь начавший шататься по номеру. — Меня-то ты с собой не берёшь. — Завидуешь, что ли? — О, разумеется: мне страсть как хотелось снова увидеть её привлекательное, но не омрачённое интеллектом лицо. Чуя, ради себя самого, не делай вид, что ты не понимаешь, о чём я. Чуя перекатывает во рту леденец и, вздохнув, складывает руки на груди. Недолго получалось игнорировать этого психованного слона в комнате. Несмотря на то, что основной кризис миновал, они бы всё равно рано или поздно вернулись к разговору про «пятьдесят тысяч дней». «Чему ты радуешься?» — Давай ещё раз, по порядку, — сдержав желание снова улыбнуться, спокойно произносит Чуя и ловит напряжённый взгляд. — Я никуда не еду и буду здесь, в лобби. Вокруг будет куча народа, Каору не берёт с собой других полицейских. Сейчас разгар дня, а не ночь. Даже если что-то пойдёт не так, она не сможет ничего сделать. — Ты слишком опрометчивый для человека, который занимается тем, что на людей охотится. — Да, я помню, ты уже говорил это. — Так ты всё-таки иногда слушаешь? — Дазай шумно дышит, зачёсывает пятернёй волосы назад и крепко зажмуривается. Чуя молчит, дожидаясь, пока он сформулирует мысль, и наконец Дазай продолжает: — Я бы с большим удовольствием отрезал себе язык, чем признал это… Хорошо. Ладно. Иногда ты бываешь прав. Но если ты не вернёшься сюда в течение получаса, я… — Пойдёшь убивать Каору? — И взорву отель. Просто потому что. Он отходит в сторону, давая Чуе возможность переодеться и привести в порядок растрёпанные волосы. А заодно осознать одну забавную вещь: насколько много всего произошло за эти сутки и впервые — ничего действительно плохого. Вокруг творится настоящая вакханалия, где-то на том конце города прямо сейчас могут потрошить очередную жертву, в Такаяме шеф Миура продолжает копаться в обломках особняка Кашимуры, а здесь, в номере отеля, впервые был достигнут настоящий компромисс. В почти полностью адекватном состоянии, они двое пошли на уступки друг перед другом и смогли собрать воедино подобие плана, который должен сработать. Воистину — работа «напарников». Чуя осекается на этой мысли и застывает, держась за пуговицы на рубашке. «Черт побери…» У него никогда не было… такого. Он доверяет Юан, в определённой степени — и Мори тоже. А кроме них никого больше не осталось, все связи с «Овцами» были утеряны давным-давно, и, положа руку на сердце, Чуя не собирался их восстанавливать. Он не стал бы рассказывать кому-то о подробностях того, чем занимается. Не стал бы так засыпать и позволять видеть себя обнажённым, обсуждать своё дело, погружая во все детали и вслушиваясь в чужие советы. И уж тем более он ни за что бы не стал это делать с человеком, которого знает всего неделю. С человеком, который по всем параметрам был и остаётся его будущей целью. «Если бы я прямо сейчас рассказал тебе, что было в той записи в дневнике, ты бы разрешил мне "совершить глупость"?» Может быть. А может, Чуя сам бы совершил полнейшую глупость. Он слишком, прямо-таки непозволительно долго поправляет одежду и взъерошенные пряди, съедает ещё один леденец, заглушая в себе желание выкурить последнюю сигарету из пачки, которая может ему пригодится позже, и машинально осматривает номер. Ни следа того, чем они с Дазаем занимались всю ночь, — кроме самого Дазая, который снова застыл у окна, наблюдая за чем-то своим. Как только циферблат на стене показывает без пяти час, Чуя сглатывает сладковатую от конфеты слюну и направляется к двери. У самого выхода его окликают. — Чуя, подожди. — Что ещ… Повернувшись, он сталкивается с бесшумно приблизившимся Дазаем — и губами, которые накрывают его рот. Едва ощутимо, поверхностно настолько, что текстура кожи почти неразличима, но это всё же происходит. Поцелуй длится всего мгновение, за которое у Чуи успевает сбиться сердечный ритм и заклинить что-то в голове, а после Дазай отстраняется. — Просто должен был кое-что проверить, — говорит он без видимой улыбки, но цвет глаз у него теплеет. — Но можешь считать, что это на удачу. Вперёд, детектив, у тебя ровно полчаса. Только выйдя из номера и закрыв за собой дверь, Чуя понимает, что стоило бы Дазая ударить. У него почти сошли синяки на лице, самый заметный — на носу, который до сих пор имеет желтовато-фиолетовый окрас. Обновить ссадину не помешало бы — особенно после того, что эта сволочь посмела сделать. Чуя трогает языком нижнюю губу, оставшуюся полностью сухой, и прерывисто выдыхает. Он подумает об этом всём позже. И о себе, и о Дазае, и вообще. В лобби отеля не так много людей. За стойкой снова Кана, которая, завидев его издалека, вежливо улыбается. Ни намёка на то, что что-то могло пойти не так. На диванчиках устроилась пожилая пара с чемоданами: либо выселяются, либо наоборот только приехали. В противоположном углу одно из кресел занято вездесущим Айкавой, который что-то задумчиво строчит в толстом блокноте на кольцах. Он, будто почувствовав взгляд на себе, поднимает голову и вскидывает ладонь, сияя. Милый наивный дурачок — лучше бы ему держаться от этого всего подальше. Чуя теряет к нему всякий интерес, когда двери отели открываются и входит Каору. Их взгляды сталкиваются, и он сразу улавливает, что не только они с Дазаем провели эту ночь без сна. Каору выглядит и вполовину не такой собранной, какой была при их первой встрече. Она попыталась скрыть следы усталости косметикой, но не заметила, что капнула тональной основой на белоснежную блузку. На её чёрной юбке появились мятые складки, а из хвоста выбились каштановые пряди. Даже стёкла очков запачканы — это становится видно, как только Каору подходит ближе и безмолвно указывает взглядом на кресла недалеко от места, где сидит Айкава. — У меня немного времени, но я решила, что нам необходимо встретиться, — говорит она, как только они усаживаются. — Как минимум, я решила сообщить, что приняла решение приостановить Ваше участие в расследовании. — Не посоветовавшись с руководством? — уточняет Чуя и тут же мысленно даёт себе оплеуху. Даже такой слабенький сарказм сейчас недопустим, но, господи боже, все претензии — к чёртовому Дазаю. — Я не отстраняю Вас полностью, — с нажимом указывает Каору, — а временно отзываю допуск к деталям этого дела. Чтобы сделать это, мне достаточно иметь веские причины, и они у меня имеются. Она даже не медлит в том, чтобы блеснуть главным козырем: дневником, который Каору на секунду достаёт из своей сумки, показывая Чуе и тут же пряча. Ему хочется рассмеяться, но хотя бы это желание получается сдержать: всё буквально идёт по плану, расписанному Дазаем. — Я должен спросить, на каком основании Вы решили обыскать мою машину? — Не должны, но можете, и Вам всё равно это никак не поможет, — Каору ставит сумку возле себя и скрещивает руки на груди. Защитный жест. Её брови, накрашенные гуще положенного, сходятся на переносице. — Этого дневника будет достаточно и для наших сотрудников, и для Вашего руководства, чтобы у Вас забрали лицензию. Или даже взяли под стражу, потому что описанные в нём вещи… впечатляют в самом плохом смысле этого слова. На её лице нет ни следа торжества, только усталость и обречённость. Каору похожа на зверя, которого гнал лесами охотник, заранее знающий, что в конце пути обязательно будут капканы. На секунду Чуя даже чувствует непривычный для него укол сочувствия. Кажется, он всё-таки был прав: Каору — такая же жертва, вот только, в отличие от остальных, она не мертва, и то потому, что, очевидно, способствует тому, чтобы их загадочный маньяк был в относительной безопасности. — Мне жаль Вас разочаровывать, — Чуя упирается локтями в стол и подаётся вперёд, совсем как тогда, в «Кавабуне», — но Вы сделали неправильные выводы, госпожа Цукиширо. Глаза Каору едва заметно расширяются. Она поджимает губы и спрашивает сдержанно, но с различимой тревогой: — В каком смысле? «Мы используем Кану. Она согласилась на взятку — теперь, если Каору решит показать ей свой значок, Кана испугается. В худшем случае, она потребует у нас деньги за ещё одно молчание…» — Всё не так просто, как Вам кажется. Дневник мне подбросили во вторник, когда я пришёл к Вам. Пока я был в участке, кто-то отправил его по почте сюда, в отель, и мне передала его вон та девушка за стойкой. Можете сами спросить её, если хотите. — Спросила бы, если бы хоть на секунду поверила Вам, — Каору усмехается и качает головой. — Накахара-сан, Вы сейчас правда хотите сказать, что не знаете, кому принадлежит дневник? «Упоминание дела в Нагое можно трактовать по-разному. Ты обращался ко мне как к "нему", а его называл "Чуей". В этом случае, я буду твои загадочным "им", а твой Чуя будет мной…» — Не знаю, но догадываюсь, — спокойно кивает Чуя. — По всей видимости, человеку, которого мы с Вами ищем. Или даже скорее… его пособнику. Он в точности до мельчайшей детали представлял её лицо, когда планировал сказать это, — и Каору подтверждает догадку. Даже невооружённым взглядом видно, как в её глазах мелькает страх, как сжимаются пальцы, тянущие ткань блузки, и дёргается горло на тяжёлом глотке. — Ну разумеется, — раздув ноздри в попытке вдохнуть глубже, цедит Каору сквозь зубы. — На кого ещё Вы могли спихнуть э… «Ты не называешь "меня" по имени. Твоё сумасшествие сыграет нам на руку…» — Вы внимательно читали записи? Потому что я — да. Автор дневника считает, что я мёртв, — Чуя указывает на себя и разводит руками. — Но я-то точно не мёртв, госпожа Цукиширо. Он пишет, что мы якобы путешествовали вместе в Нагою, но Вы сами копались в моих прошлых делах — меня не было в Нагое годами. — «Автор дневника», как Вы его называете, весьма конкретен в том, что пишет, потому что этот человек находился рядом с Вами, Накахара-сан, — Каору перегибается через стол и шипит Чуе в лицо: — Вы дали ему посмотреть полицейские рапорты. Он знает Ваш почерк. Он говорит, что Вы готовили ему. Он пишет, что Вы спали с ним. И теперь Вы серьёзно хотите… «Тебя постоянно штормило в записях — сделаем ставку на это…» — Я серьёзно хочу сказать, что, кто бы ни был этот человек, он полный псих, — с искусной тревогой в голосе отвечает ей Чуя. — Вы увидели то, что хотели увидеть, а всё остальное не прочитали? Он пишет про «перерождение», про то, что стрелялся и жрал яды, про то, что убил меня. Вас это вообще никак не смущает? — Я!.. — Каору захлёбывается воздухом и замирает с открытым ртом. Её следующие слова сквозят надломленным отчаянием: — Я не верю тебе, Накахара. Ты с самого начала лез не в своё дело, твои прошлые дела не были закрыты как положено, ты… Ты что-то скрываешь, чёрт возьми, я знаю это! И я докажу это всем этим дневником, чтобы… — Чтобы убедить себя, что ты ни в чём не виновата? «Наше главное преимущество — то, что она сама сходит с ума прямо сейчас. Она зацепится за самое очевидное: то, что я таскаюсь с этим делом с каким-то больным ублюдком. Это заставит её подумать, что теперь у неё есть рычаг давления, чтобы я замолчал или вообще бросил расследование. Но она в такой панике, что не станет действительно вникать в детали, потому что мы нашли доказательства её причастности. Ей нечем крыть факты, и она попытается выдать твои писульки за аргумент. А самое главное…» У Каору дёргается взгляд, и она полностью теряет контроль над собой. Низко опустив голову, она забирается пальцами в свою причёску, взъерошивает волосы и шепчет: — Я не виновата… Ты думаешь, что тебе это чем-то поможет, а сам… — Даже если бы в какой-то вселенной я действительно сдал кому-то информацию по делу, разве это перевесит то, что ты была в «Кайкацу Клаб» в момент, когда Чинацу общалась с анонимом? С тем самым, который позже убил Такэши. Плечи Каору вздрагивают, когда она снова поднимает взгляд на Чую. В её глазах собирается влага. — Ты… обвиняешь меня в том, что я… — Нет, — вкрадчиво произносит Чуя и подаётся ближе, чтобы между ними осталось совсем мало расстояния. — Я говорю, что ты зачем-то покрываешь убийцу. Ты оттягиваешь расследование, пытаешься всеми способами исключить меня из него, не собираешь важные улики. Даже с этим дневником — ты отправила своих помощников забрать его из моей машины тайком, но не привела их сегодня с собой, потому что боялась, что они услышат мои доказательства того, как ты разрушаешь весь процесс изнутри. Не потому, что ты хочешь этого. Тебя заставили. И хуже всего то, что автор этого дневника следил и за тобой тоже. Он знает про дело, потому что он — его непосредственный участник. И он хочет убить тебя, чтобы задобрить своего маньяка-кукловода. «Главное — это её собственный страх». Чуя понимает, что был абсолютно прав. Их план сработал безупречно. Каору начинает задыхаться. От её былой — собранной, строгой, холодной версии — не осталось и следа. Она похожа на убитую горем женщину, которая стоит возле отделения интенсивной терапии и знает, что вышедший хирург скажет ей: «Мне очень жаль». В чём бы ни состояла угроза убийцы, она была связана со смертью. Каору было приказано не дёргаться — по максимуму не допустить, чтобы кто-либо встревал в потрошение мужиков по всей Нагое. И, как только она поняла, что Чуя будет встревать, она испугалась, начала терять контроль над ситуацией. Она бы не отдала дневник своим коллегам. Каору хотела одного: чтобы Чуя боялся действовать против неё. — Что он сказал тебе? — тихо спрашивает Чуя, не обращая внимания на то, как на стол между ними начинают капать крупные слёзы. — Он угрожал тебе? Твоим близким? Ты знаешь, кому он оставлял послания на стенах? Кому-то из полиции? Каору громко всхлипывает, а после, не поднимая взгляда, хватает свою сумку и сбегает. У самого выхода она замирает, чтобы развернуться и быстро подойти к стойке регистрации. Что бы она ни спрашивала у Каны, полученный ответ заставляет Каору окончательно разрыдаться и теперь уже точно покинуть отель. «Дневник не вернула… Переборщил». Чуя смотрит в сторону Каны. Даже издалека видно, что она порядком смущена, но не то чтобы напугана. Деньги творят настоящие чудеса — особенно когда нужно скрыть пару грязных трусов под ковром. Над стойкой регистрации висят часы, которые показывают, что прошло двадцать пять минут. Самое время возвращаться в номер, пока Дазай не начал сходить с ума больше положенного. Несмотря на маленькую победу, особой радости Чуя не испытывает. Он как бы в целом не радуется по жизни каким-то вещам, но внутри нет и привычной отрешённости — только лёгкая тревога и сомнение. Они смогли доказать, что Каору угрожают и что она действительно была частью одной большой схемы, но это лишь значит, что они имеют дело с кем-то очень неглупым. Додуматься устроить себе прикрытие с помощью главной следовательницы по делу? Для этого нужно иметь не только железные яйца, но и недюжинный интеллект. К тому же надписи на стене… Если они были адресованы не Каору, то кому? Как маньяк может быть уверен, что получатель абсолютно точно их увидит? — Чуя, у тебя… всё хорошо? Чуя, слишком погружённый в свои мысли, мелко вздрагивает и поворачивается. Рядом с его креслом стоит Айкава. В руках он сжимает свой блокнот и выглядит в целом как побитая собака. — Да, да, конечно. Спасибо, Айкава. — Эта женщина, — Айкава смотрит в сторону двери, через которую выбежала Каору. — Это была Цукиширо Каору? Следовательница из полиции Нагои. — Откуда ты знаешь? — Смотрел новости, — он садится напротив Чуи и рукавом протирает капли слёз, которые оставила Каору. — Я же работу тут пытаюсь найти, лажу по всяким сайтам, а там реклама постоянно появляется. Ну, знаешь, то «увеличьте свой пенис с помощью этого домашнего средства», то «в Нагое — очередной труп». Пенисами я как-то не особо интересуюсь, а вот на «трупов» кликнул. Так… почему она была здесь? Кажется, у вас не очень сложился разговор. — Рабочие моменты, — Чуя снова бросает взгляд на часы над стойкой. Пора идти. — Извини, мы с тобой как-нибудь позже пообщаемся, мне нужно закончить кое-какие дела. — Хотел бы я, чтобы это было правдой, — тянет Айкава, и Чуя останавливается, так и не выбравшись до конца из-за стола. — Что? — Прости, я не это имел в виду! В смысле… Боже, я чувствую себя идиотом, — Айкава нервно смеётся и качает головой. — Просто я правда надеюсь, что ты как-нибудь согласишься поговорить со мной подольше. Я много чего знаю, могу разные темы поддержать! Ты не думай, что, если я безработный и, э… бездомный, это значит, что я скучный! Боже. Бедный Айкава, его натурально трясёт от переживаний, это даже немного очаровывает. Его желание просто на самой поверхности, даже учитывая, что Чуя знает, как сейчас выглядит — после полностью бессонной ночи, с плохо двигающейся рукой, на которую новую шину сейчас не наложить. — Я не сказал, что ты скучный, — говорит Чуя и всё-таки встаёт из кресла. — Больше вероятность, что это тебе со мной будет скучно. — Я так не думаю, — Айкава заметно расслабляется и улыбается ему вслед. — Ты очень интересный человек, Чуя, я знаю это. «Какая прелесть, откуда ж тебе знать это, дитё…» Махнув на прощание, Чуя пересекает лобби и поднимается на свой этаж. Прошла тридцать одна минута: зная Дазая, эти лишние шестьдесят секунд, потраченные на Айкаву, могут стать проблемой. Поэтому Чуя совершенно не удивляется, когда открывает дверь и тут же упирается носом в чужую грудь. — О… Чуя вернулся. — Конечно, я вернулся, — Чуя сдвигает Дазая в сторону, запирает дверь и приваливается к ней спиной, долго выдыхая. — Всё прошло по плану. Каору не отдала дневник, но можно считать, что она больше не проблема. Хочешь узнать подробности? Дазай не сразу отвечает: сперва он долго и внимательно осматривает Чую с ног до головы. Его пристальный взгляд скользит от голубых глаз до губ, на шею, грудную клетку и вздымающийся на вдохах живот. Что бы Дазай ни искал, он это находит, и его плечи опускаются от облегчения. — Вообще-то я хочу, чтобы ты поклялся, что больше никогда отсюда не выйдешь. Но вряд ли ты успел съесть где-то пилюлю благоразумности, так что пусть будут подробности. Сразу скажи: она много плакала или пустила скупую женскую слезу, когда ты сказал, что я хочу убить её? Тревога и сомнение немного притихают, когда Чуя начинает говорить. Он пересказывает всё от и до, опустив только беседу с Айкавой, чтобы у Дазая не возникло желания ныть и психовать. Он делится и собственными вопросами, которые возникли после встречи с Каору, но в моменте чувствует, как теряет всякие силы это обсуждать дальше. Дазай, который вроде как внимательно его слушает, всё равно плавает мыслями в чём-то своём: глупо улыбается, хихикает на случайных репликах и постоянно пытается потянуться вперёд, чтобы задеть Чую то коленом, то пальцами. На приступ психоза это похоже меньше всего — скорее, на приступ дурости, которая его затопила, как только Чуя переступил порог номера. — Тебе вообще насрать, да? — не выдержав, спрашивает Чуя. — Нет, что ты, мне очень интересно. — Пиздишь. Дазай разражается смехом — красивым и мелодичным. Наверное, именно так он выглядит, когда верит в то, что всё становится немного лучше. — Чуя. Давай на секунду забудем про твоё дело. Хочешь посмотреть на пловчих в шапочках? Если бы несколько лет назад кто-то сказал Чуе, что он позволит отвлечь себя от расследования, он бы просто отмахнулся. Не разозлился бы, не засмеялся и не удивился, потому что его эмоции уже давно были притуплены до той степени, чтобы не реагировать на подобный бред. Если бы неделю назад ему сказали, что он позволит Дазаю — Дазаю, чёрт побери! — усадить себя на кровать и включить глупые телепередачи, Чуя бы всё-таки чуточку опешил. А сейчас он не делает ни того, ни другого: он действительно сдвигается к изголовью, опирается на него спиной и позволяет себе выдохнуть. Хотя бы половину этого дня и ночь, но Чуя проведёт их в попытке не думать о чужих жизнях, угрозах и делах. Пусть даже это будет рядом с Дазаем, который… «Поцеловал меня. Какой пиздец…» Ничего подобного больше не происходит, и Дазай даже не пытается больше нарушить его личное пространство. Они всё-таки заказывают еду в номер: оказывается, что Дазай любит крабовое мясо и всякие странные соусы. Обедают сперва под политические дебаты, на которых выступает какой-то лысый щуплый мужчинка, утверждающий, что заслуги прошлого министра обороны Джиро Яшитори перевешивают всё, что сделал бы любой другой человек на его месте. Потом включают какой-то фильм, половина которого уже прошла: женщина-адвокат пытается самым странным образом помочь мужчине, обвинённому в убийстве его спутницы. Финал для Чуи смазывается, потому что Дазай вытаскивает из мини-бара две маленьких бутылочки виски, а потом бросает на кровать бутылку вина. — Не смей так обращаться с вином, ты, питекантроп, — Чуя понимает намёк и принимает из чужих рук штопор. — Его нельзя взбалтывать. — Можно подумать, хоть что-то сможет сделать его вкус ещё отвратительнее. Они пьют под финальные титры, после — под новостную сводку, в которой не говорят ни слова об убийствах, педофилах и Цукиширо Каору. Мир будто постепенно подстраивается под происходящее, сужается до этой комнаты в отеле, в которой Чуя всё-таки курит последнюю сигарету из пачки и позволяет Дазаю забрать её, чтобы сделать несколько затяжек. Дазай снова рассказывает истории из прошлого, которое кажется теперь каким-то менее сумасшедшим и более понятным: что тогда носили, какую музыку слушали, что ели и пили, как проводили вечера. Он говорит, что умеет играть на рояле, и Чуя давится вином, которое идёт носом от смеха. — Ну давай, теперь скажи, что ты умеешь вязать крючком и управлять самолётом. — Умею, — Дазай широко улыбается и салютует ему полупустой бутылочкой. — Я всё умею, Чуя! Просто что-то получается хуже. — Например? — Я очень плохо готовлю. И так себе вожу машину. — То есть ты можешь управлять самолётом, но при этом хреново водишь машину? — Я не могу быть идеален во всём, любовь моя. Чуя достаточно пьян, чтобы не обращать внимания на это обращение, и потому что он снова смеётся. Может быть, ему стоило бы задуматься о том, почему он так много позволяет Дазаю сегодня, но этот день — совершенный пиздец, в который возможно абсолютно всё. Пятидесятитысячный день, мать его. Он заканчивается тем, что они сперва спорят об устройстве автомобильных двигателей, рыбалке и кухне народов мира, а следом играют в «ассоциации», с каждым словом скатываясь в абсолютную чушь. За окном темнеет, в теле становится тепло и сыто от хорошего алкоголя, телефон молчит — ни смс-ок, ни звонков с неподписанных номеров. Когда Чую начинает клонить в сон, он не старается противиться этому: просто забирается под одеяло, вяло стащив одежду, и откидывает голову на подушку. Где-то на фоне продолжают барахтаться случайные мысли, которые он не озвучивает и вместо этого зовёт: — Эй, Дазай. — М? Дазай, который как раз устраивался на своей кровати, высовывается поближе. Между ними всего полметра расстояния и свет прикроватной лампы, в которой его лицо кажется действительно красивым. — Ты заметил это? Со мной всё в порядке. Этот день закончился. Карие глаза сперва расширяются, а потом закрываются, когда Дазай медленно кивает ему с улыбкой. — Видимо, моя «удача» всё-таки сильнее проклятия. Скажи, когда захочешь обновить её действие. Спокойной ночи, Чуя. «Удача… Обновить действие… Даже не думай об этом…» Впервые за очень долгое время Чуе не снятся деревья, растущие из кровавой почвы, и хрустящие от напора стены дома. Никто не держит его маленькой испачканной ладонью, никто не заставляет его бежать коридорами и лестницами в неизвестном направлении, никто не распахивает невидимой рукой двери, за которыми распускаются паучьи лилии и пульсируют органы. Вместо этого он бродит по крышам высоких домов, не боясь сорваться, и видит краем глаза бежевый плащ. Бежевый плащ идёт за ним вдоль длинной тёмной реки и через мост, мимо шумных толп людей, насквозь — через белую больничную палату, наполненную писком медицинской техники, и дальше по неизвестному, но отчего-то знакомому городу. В какую-то секунду Чуя теряет из виду бежевый плащ и пытается снова разглядеть его на слабо освещённой улице, но вместо этого сталкивается с молодым юношей с неразличимым лицом. — Вам звонят! Почему вы не поднимаете? Вам хотят сказать что-то очень важное! Чуя щупает карманы брюк, но не находит в них мобильника, хотя теперь отчётливо слышит звук входящего звонка. Неразличимый юноша протягивает ему большую телефонную трубку с оборванным проводом. — Вам хотят сказать, что она… ва! — Что?.. — Она …ва! …тва! — Я не понимаю, — Чуя хватается за трубку, на которой нет никаких кнопок. — Что ты говоришь?! — Я говорю, что она …ртва! Он задыхается и закашливается на вдохе, резко подрываясь на постели. В номере отеля не горят лампы, за окном непроглядная темнота, и только экран телефона освещает клочок пространства. Застывший в странной позе Дазай сидит на своей кровати и держит в ладони мобильник Чуи, который разрывается голосом Юан на автоответчике: «Чуя, чёрт побери, возьми трубку! Что ты наделал?! Следовательница мертва! Цукиширо Каору мертва! Срочно перезвони мне!» — Что… Дазай медленно поворачивает к нему голову и протягивает телефон, но прежде, чем Чуя успевает взять его, раздаётся оглушительный стук в дверь. А следом низкий мужской голос отчётливо произносит: — Это полиция Нагои. Накахара Чуя, немедленно открывайте и выходите с поднятыми руками.