И найден очень лёгким (Антонио Сальери, Леопольд Моцарт, джен, PG-13, 1020 слов)

Антонио заручается рекомендательным письмом на выдуманное имя. Он одевается в простую, но приличную одежду для долгой дороги через Альпы. В пути он штудирует «Скрипичную школу» и делает себе заметки. Автор руководства звучит со страниц резко и точно. Его критика в той же мере обучает, в сколькой развлекает, тем самым побуждая читать дальше. Но маэстро Сальери не боится самому попасть под наблюдения и оценки автора. Он умеет подобрать подход к любому, а это значит, что ему предстоит лишь действительно интересный разговор. Он не привык ошибаться в ожиданиях от людей, умея узнать всё необходимое, чтобы хорошо представить себе суть их персонажа. И Моцарт-старший предстаёт перед его внутренним взором постаревшей копией Вольфганга. Безусловно более импозантной, и неизбежно спокойнее и серьёзнее, но с тем же моцартовским обещающим свершения огнём в глазах. Однако если отец когда-то и походил на сына, то это было очень давно. До неудач, предальств и смирения, отпечатавшихся на лице Моцарта-старшего столь явно, что, впервые увидев его из-за спины экономки, Сальери невольно замирает на пороге комнаты —охваченный глубоким сочувствием к совершенно незнакомому человеку. Ну а взгляд, которым первый учитель Вольфганга Амадея встречает Антонио, впервые с момента отъезда из Вены заставляет того усомниться в правильности своих действий (те сомнения были, но прежде, до отъезда, а после решения для них уже не осталось места). Ведь Моцарт-старший смотрит как тот, у кого осталась одна лишь его гордость. Во время представления Леопольд Моцарт поправляет его итальянский и делает это с тонкостью, присущей чуткому педагогу или расчётливому стратегу, — а именно, не поправляя напрямую, но переспрашивая корректным образом. Антонио даже не сразу понимает усмешку в уголке рта напротив, а когда понимает, то отвечает, что слишком долго живёт в Австрии. После этого Моцарт-отец иронизирует, что тот может поправлять его немецкий. И хотя сами по себе слова не отягощены, они явно предрекают то, что следует дальше, когда экономка отправляется за чаем и пирогом и оставляет их наедине. — Вы лжец. — Что, простите?.. — Вы приехали сюда самолично, в то время как настоящий преподаватель не смог бы себе этого позволить и ограничился бы перепиской. Вы озаботились тем, чтобы выглядеть победнее, но сами вы слишком ухожены. Вы слишком хорошо говорите по-немецки и слишком тихо держитесь для того, кто прибыл из Италии. Кто вы? Зачем вам нужна была личная встреча со мной? И не продолжайте эту чушь про риторику у Баха. Хотите что-то купить у моей семьи? Или, может быть, вызнать? Антонио вдруг понимает, что позабыл и немецкий, и итальянский, и французский, и что в щёки ему резко ударила кровь. Как Вольфганг Амадей вообще пережил это пристальное, отмалчивающееся внимание прокурора, да ещё и сохранил беззаботную ребячливость сквозь своё взросление? Молчание затягивается. Моцарт-отец хмыкает из кресла, смещая трость под своей рукой. — Удивлены. Поверьте, скука заставляет обращать внимание на детали. — И затем снова, жёсте: — Я спрашиваю вас: кто вы такой? Что вам нужно в моём доме? Антонио сглатывает. Его звучание оценили именно так, как он опасался: в нём подозревают вора, клеветника или Бог весть кого ещё. Мене, мене, текел, уфарсин… Но в этот раз, именно в этот раз из всей его жизни интригана, карьериста, тайного управителя, он действительно движим христианским состраданием. — Я нижайше прошу вашего прощения за то, что посмел ввести вас в заблуждение, герр Моцарт. Моё имя — Антонио Сальери. Я близкий знакомый Вольфганга, вашего сына. — Сальери. Маэстро Сальери. Младший Моцарт дразнил его теми же словами. Он балансировал между приличием и издёвкой, кланялся с паясничающим старанием, всё лишь бы подчерпнуть нелепость подобострастия перед титулами. Но сейчас, этим официальным обращением, Антонио будто отлучили от церкви. — И что вам нужно от меня? Вы прекрасно знаете, что мой сын живёт в Вене и давно представляет себя сам. — Он не слишком этим доволен. Это тяготит его. Он вспоминает вас. Его прямота это нападение, и Сальери внимательно отмечает себе маленькое движение в чужом уголке рта, впрочем, так и не переходящее в полноценное поджатие губ. Жизненный опыт помогает Моцарту-старшему, и тот удерживает лицо: не свирепеет, а лишь пренебрежительно смеётся, и Сальери готов прямо-таки поклониться его выдержке. — Кем вы себя возомнили, чтобы лезть в наши семейный дела? — Как я и сказал: мы с вашим сыном отчасти близки. — Просить снисхождения для своего соперника. О, как вы благородны. — Не для соперника. Для его музыки. После его слов во взгляде напротив что-то меняется. Меняется и характер тишины в стылой комнате. И вдруг Антонио уверен, что оказался в этом доме, в этой лавке совершенно не зря. Насмешка так и не следует, и Антонио медленно встаёт со стула, не делая секрета из того, куда собирается направиться дальше — к особенно приглянувшегося ему со входа фортепиано. — Хотите, я сыграю вам что-нибудь из последнего? Пауза. — Это не изменит моего решения. — И всё же. Антонио верит обещанию Моцарта-отца, но не может иначе. Сколь оно ни невероятно в этом моменте, но музыка Вольфганга — это не только божий дар, но и заслуга стараний этого угрюмого человека. Он просто должен дать ему послушать. ...Сальери привычным образом обнаруживает, что когда композиция под его руками заканчивается, она не заканчивается. Она остаётся, просто не звучит дальше. Антонио ухмыляется под нос этому своему открытию, случающемуся с ним каждый раз, но не теряющему свежести. Зато обращение Моцарта-отца к нему оказывается полной неожиданностью: — Вас не просто так назвали в честь святого Антониуса. Cальери медленно поднимает брови, не улавливая. — Покровителя утерянных вещей?.. Леопольд Моцарт смотрит на трость, подпирающую его руку даже в положении сидя. — Спустя столько лет я начал забывать все причины «почему» из первой половины моей жизни. Что же. Сегодня я вспомнил их. — Моцарт-старший тяжело вздыхает. Но дальше перехватывает набалдашник трости и звучит собранно: — К сожалению или к счастью, некоторые из них живы и по сей день. И тем не менее, я не поеду в Вену, и писать Вольфгангу я тоже не стану. Но я надеюсь, что знание, что сегодня вы вернули покой одному одинокому старику, всё же не даст вам решить, что эта ваша поездка была совершенно напрасной. Вопреки неудаче, Антонио и не думал так считать. Он узнал много нового и даже личного о Моцарте через то, что увидел и понял, оказавшись здесь. Поэтому Сальери лишь учтиво кивает. — Значит, я уйду со знанием, что я попытался. — Остальное не в наших силах. Уж поверьте — я знаю. — Леопольд усмехается с горечью, но и с почти товарищеской симпатией, которой не было прежде. — Дорога обратно будет долгой. Оставайтесь переночевать. И кто он, чтобы отказаться?