There's true love and true evil

Нико Вильхельм Моиланен редко выходил из себя настолько, что обычно добрые и теплые, словно листва в погожий день, глаза начинали метать молнии, а брови взлетать вверх, обнаруживая морщинки на лбу. Все, кто общался с ним достаточно близко, знали про две единственные вещи, способные вывести обладателя роскошных шоколадных кудрей из себя: удушающую жару, когда воздух раскален настолько, что дышать уже становится невозможным, а солнечные лучи палят так, что выжигают все живое вокруг, и…. Йоэля Хокка, не отвечающего на телефон. Даже поодиночке они заставляли сердце брюнета биться чаще, а все тело напрягаться до того, что, кажется, одно неточное слово или прикосновение, и быть беде. Вот и сейчас Нико поднимался в квартиру, нервно раскачивая пакет из супермаркета и то и дело не без матов поправляя черную майку, так противно липнувшую к пропотевшему на воздухе телу. Шаркая тяжелыми ботинками по коридору, он резче, чем нужно, вставил ключ в замок, едва не сломав его, и открыл дверь в долгожданную прохладу, благодарности за которую отвешивал себе же самому — идея поставить кондиционер пришла ему еще в начале лета, когда столбик термометра неожиданно показал +27°C, а Йоэль показал средний палец на просьбу отодвинуться от него подальше на кровати. Как будто и без него не было жарко. Кинув пакет возле комода в прихожей, Моиланен стянул с себя мокрую насквозь футболку и солнечные очки, проходя вглубь квартиры в поисках второй по степени раздражения проблемы этого дня. — Хокка, черт тебя еби, что с твоим гребаным телефоном? — проорал Нико чуть ли не скримом на все апартаменты, готовясь разорвать блондина на куски, если он снова не отвечал на его звонки и сообщения, просто потому что. Каково же было его удивление, когда он обнаружил Йоэля целым и невредимым, лежащим на кровати в одних белых джинсах с почти пустой бутылкой виски и взглядом побитого щенка, устремленным куда-то в пустоту. — Ч-что случилось? Опять? — уже более спокойным тоном спросил Нико, запинаясь. Ему было достаточно одного взгляда, брошенного в его сторону, чтобы все понять. Приступы Йоэля всегда накатывали неожиданно, в самый неподходящий момент, и выбивали парня из колеи иногда на несколько часов, а иногда и на несколько дней. Телефон, яблоко раздора этой парочки, валялся неподалеку, пострадавший от импульсивного броска в стену. Блондин ничего не ответил, но тяжело опустил руку на покрывало рядом с собой, приглашая Моиланена присоединиться. Тот аккуратно присел рядом, боясь не то чтобы заговорить, но даже прикоснуться к находившемуся в разобранном и подпитом состоянии Йоэлю. Он никогда не был многословен в периоды обострений, ставших до дрожи частыми в последние месяцы, лишь опустошая бутылки со спиртным и устало опуская свою голову, наполненную свинцом наливающейся болью, на плечо единственного человека, кто всегда был рядом. Только вот не тогда, когда причиной его агонии был как раз он — Нико. — Я не… — как бы Йоэль ни пытался, мысли не складывались в связное предложение, поэтому он выдал абстрактный набор букв, особенно отчаянно прозвучавший в его пьяном исполнении. Словно наказывая себя за свою же никчемность, он ударил затылком изголовье кровати, прикрыв глаза. — Не надо, не говори ничего. Все и так понятно, — шумно выдохнул Моиланен. — Что тебе понятно? Что ты вообще можешь понять, весь день шарахаясь по торговым центрам? — неожиданно резко выпалил Йоэль, вдруг открыв глаза и пристально, даже со злостью посмотрев на парня рядом с собой. — Все шляпы там перемерил, надеюсь? — Чего? Какие шляпы, Йоэль, ты о чем вообще? — Я о твоих веселых похождениях. Инстаграм все помнит, знаешь ли. — Господи, блять… — посмотрев на криво усмехающегося блондина, он изо всех постарался придать своему лицу невозмутимое выражение, скрывая нарастающую ярость. — Я сто раз объяснял тебе, что ездил на лейбл — документы сами себя не подпишут, и ты это знаешь, черт возьми. В молл я зашел на обратном пути, чтобы спастись от ебучей жары хотя бы на десять минут, это только ты у нас валяешься тут весь день и не потеешь. Сам того не желая, Нико начинал заводиться. Он с пониманием относился к состоянию Йоэля, всем сердцем переживая за него. Никто не мог сказать, в какой конкретно момент их отношения из дружеских переросли в романтические, а шутки про двуспальную кровать в совместном номере стали стандартным требованием на гастролях — ютиться на обычной было не так удобно, как казалось поначалу, потому что Моиланен всем телом наваливался на Хокка, а тот в свою очередь больно утыкался острыми локтями прямо в бок брюнета. День за днем, неделя за неделей они становились ближе друг к другу, снимая завесы с последних оставшихся тайн. Йоэль спасал Нико ночами, утаскивая от пианино в постель и заставляя его забыть обо всем в порыве страсти, а Моиланен, в свою очередь, был его спасательным кругом, когда мир начинал терять краски и уходить на второй план. Вместе они напивались до чертиков, пьяно крича My heart will go on прямо с балкона их квартирки в спальном районе, разносили отельные номера, смущая соседей, и любили друг друга, не признаваясь в этом вслух. Да, никто из них так и не произнес заветные три слова за год отношений, но этим двоим не нужны были громкие фразы, чтобы почувствовать. Их сердца давно бились в такт, не в силах существовать по отдельности. Но чем дальше, тем сильнее сгущались сумерки. Йоэль закрывался, обижаясь на Нико за сущие глупости, он легко мог не разговаривать с парнем по несколько дней, обжигая холодным взглядом даже на сцене, приходить в номер в хлам под утро и скрываться за копной белых запутанных волос, уходя от любых попыток брюнета поговорить. Он молчал о том, как сильно задевало его молчание Моиланена, скрывавшееся за текстами новых песен. Как из легких выходил воздух, когда его парень флиртовал с поклонницами после концертов. Как, черт побери его кудри, он оставлял его одного, уходя в студию на всю ночь. Он молчал о сбитых о стену костяшках пальцев, разбитых экранах злополучного телефона, что летел прочь от каждого сообщения или звонка, молчал о своих жалких слезах, утопающих в литрах алкоголя. Нико видел лишь отдающие кислинкой и горечью ночных похождений результаты, тихо меняя защитное стекло на телефоне возлюбленного и обрабатывая его раны перекисью. Он терпел все выходки, иногда даже не стараясь понять то, чего не понимал и сам Хокка, принимал парня таким, какой он есть и разгребал за ним дерьмо, но и его ангельское терпение не вечно. Нервы Нико были на пределе, и изумрудные глаза чаще закатывались в немом «что, опять?», чем выражали беспокойство. Он любил Йоэля, но и ему самому хотелось получать заботу, а не пустые бутылки, разбросанные на полу, и прожжённое окурком одеяло. Он банально устал от того, что почему-то принято называть «сложный характер». У кого он, блять, простой? Вот и сейчас, тяжело встав с кровати, Моиланен поднял злополучный телефон, оценивая ущерб. Какое это стекло? Пятидесятое? Или уже перевалило за сотню? — И он ушел, снова трусливо убегая от разговора, — прокомментировал заплетающимся языком блондин, устраиваясь на подушке и закидывая руки за голову. — Я всего лишь пытаюсь не дать разгореться искре, что ты высекаешь тут уже не в первый раз. — Даа, ты у нас святой. Никаких проблем, только блестящие волосы и чистый вокал. Сокровище! Замерев на месте, Нико поднял взгляд на Хокка, почувствовав подступающий к горлу ком злости. Еще пара слов, и скандал, назревающий столько месяцев, вспыхнет синим пламенем, сжигая последнее, что держит этих двоих вместе. — Ты сам не понимаешь, что несешь, Йоэль. — Я хотя бы что-то несу, а не ухожу молча к клавишам. — Да я пытаюсь вырулить из этого дерьма! Я пишу сраные песни, которые ты же потом воешь со сцены со счастливым лицом, игнорируя мое, блять, присутствие в твоей жизни! Я стараюсь не срываться и подтираю тебе задницу каждый чертов раз! — как бы он того ни хотел, но слова блондина стали последней каплей, переполнившей чашу терпения. — Ты все время уходишь в себя, не обращая внимания ни на кого вокруг, и утягиваешь меня на дно вместе с собой! — Ну, прости, что плетусь за тобой ненужным балластом! — Ты снова переворачиваешь мои слова. — Ты снова уходишь от разговора. — Я пытаюсь склеить то, что ты с таким упорством разбиваешь, Йоэль, но я не железный. Я тоже хочу внимания, объятий и поддержки, но вместо этого получаю твои пьяные претензии! Взмахнув руками в жесте отчаяния, Нико словно пытался докричаться до парня, привлекая к себе внимание, которого ему не хватало последние полгода. Он прекрасно понимал, что выяснять отношения с Хокка в таком состоянии столь же бесполезно, как объяснять физику пятилетнему ребенку, но сил молчать больше не было. Уж лучше он сорвет голос, наконец выговорившись, — тем более, что наутро протрезвевший Йоэль вряд ли вспомнит события предыдущего дня, как ни в чем ни бывало утягивая парня в утренний душ. Его умение перевернуть страницу, так ее и не дописав, было, пожалуй, третьим пунктом списка вещей, бесивших Моиланена больше всего на свете. Пытаясь успокоиться, — что, впрочем, получалось из рук вон плохо, — брюнет взял пустую бутылку и направился в сторону кухни, чтобы отвлечься или, по крайней мере, не орать в лицо тому, кто вот-вот разобьет ему сердце. Отворачиваясь и уходя в противоположном направлении, он так и не заметил слезу, скупо скатившуюся по щеке Йоэля, с трудом поднимающегося с кровати. — Нет, в этот раз ты не оставишь меня. …И он не оставил. В тот вечер Нико Моиланен выслушал все, что кричал ему в лицо раскрасневшийся Йоэль. Он ошарашенно смотрел на мечущегося по кухне блондина, еле держащегося на ногах, не в силах вымолвить ни слова. Каждая фраза, вылетавшая, словно патрон, проникала в самое сердце и выбивала почву из-под ног. Казалось, что и сам Хокка вот-вот выбьет из него весь дух. Одному Всевышнему известно, чем все закончилось бы, если бы не пьяные объятия в два ночи на полу их студии, плавно перешедшие в полное единение их душ и тел. Никто так и не узнает, откуда у Нико шрам на брови и опухшие от слез глаза и почему Йоэль боится оставить его, крепко сжимая руку, сидя рядом. Эта история так и останется в четырех стенах до следующего крика, разрывающего ночную тишину, но уже утром парни принесут на студию черновик нового трека под рабочим названием Feel Notning.