Часть 1

В этом доме пахнет грехом. Вернее, даже целым букетом грехов. Гавриил, конечно, не демон, чтобы разбираться во всех тонкостях, но всё же - ложь, чародейство, корыстолюбие... И над всем этим властвует ненавистный любом ангелу сладковато-пряный запах похоти. Его Гавриил чувствует особенно отчетливо. И всей своей ангельской сутью желает очистить это место и его владелицу. Ту, которую странный старик, помешавшийся на давно миновавших временах охоты на ведьм, зовет Иезавель. Гавриил смеется, узнав об этом. - Я знал Иезавель. И поверьте, вы - не она. Абсолютно другое лицо и... Вы бы только видели ее отвратительные румяна! "Иезавель" - или мадам Трейси, как она просит называть себя - смеется шелковым, завлекающим смехом и невзначай касается его руки, придвигая поближе чашку, заново наполненную крепким чаем - с глотком бренди, конечно же. - О, вы знаете столько забавных историй, мой дорогой Габриэль! Она зовет его так. Гавриил не поправляет. Наверное, у людей такой обычай - изменять имена друг друга то ли в знак неприязни, то ли наоборот, привязанности. Правда, в случае мадам Трейси, Гавриил больше склоняется ко второму варианту. Неприязни к нему эта женщина явно не чувствует. Да и с чего бы? Люди не могут ненавидеть ангелов. Гавриил иногда задается странным вопросом - как бы он сам мог изменить имя мадам Трейси, будь он человеком и чувствуй к ней... что-то, совершенно противоположное тому, что чувствует этот странный старик Шедвелл. Впрочем, этот вопрос не задерживается надолго. Хватает и других, не менее странных. К примеру - почему он, архангел, раз за разом спускается на Землю, звонит в дверь этого дома и ослепительно улыбается в ответ на яркую - и не только из-за помады - улыбку мадам Трейси. Зачем садится за стол и оскверняет храм своего тела странным напитком, от которого сердце земной оболочки стучит чаще, а где-то внутри зарождается жар, другой, совсем непохожий на жар досады и стыда из-за так и не случившегося Армагеддона. Из-за коварного адского Змия и примкнувшего к нему во всех смыслах - о позор! - Азирафеля. О нём, стоящем рядом с демоном Кроули, Гавриил особенно старается не думать. Впрочем, как ни странно, мадам Трейси успешно помогает ему в этом. Гавриил прекрасно видит, как этой грешнице хочется быть ближе к архангелу, очиститься его благодатью, и Гавриил позволяет это. Он ангел, его работа - очищать от греха. И для этого хороши любые средства. Даже позволить этой женщине оказаться слишком близко, опустить руки на плечи, улыбнуться всё так же ярко и прошептать, притворно-скромно опустив ресницы: - Вы желаете чего-нибудь особенного, Габриэль? То, что происходит потом, Гавриил особенным, пожалуй, не назвал бы. Сандальфон рассказывал, что в Содоме и не такое вытворяли, но слышать рассказ - совсем не то, что ощущать собственным телом. Лелеемым, хранимым в должном порядке и первозданной чистоте. Прекрасным. Последнее, наверное, есть тщеславие, но что поделать - мадам Трейси обожает называть его так, особенно когда неспешно расстегивает пуговицы его пиджака, развязывает галстук, касается его сквозь белоснежную ткань рубашки. Острые ноги покалывают кожу - необычно, но это лишь начало. Первый вестник всех ощущений, что вскоре охватят храм его тела, как пожар - жар близости, тягучая сладость ласк, оборачивающаяся болью от ударов и совершенно неправильного, грешного проникновения, которого, кажется, не знали даже и в Содоме. Едва ли там водились такие странные материальные объекты, которые в изобилии имеются у мадам Трейси. Особенно те длинные, совершенно немыслимых цветов, то гладкие, то витые, будто рога исчезнувших вскоре после потопа единорогов. Да и длиной немногим меньше. Гавриил знает. Чувствует в себе каждый дюйм, подчиняясь чужим движениям, чужой воле, приподнимая бедра в безумной жажде взять на себя немного греха. Ее греха. И это сладко, слаще чего бы то ни было, и так, наверное, и должно быть. Ведь для ангела нет ничего приятнее, чем избавлять этот мир от грехов, верно? Приятно до стона, до крика, до той самой медовой сладости, вскипающей где-то под кожей, и оборачивающейся не грехом, но чистейшим удовольствием искупления. А после Гавриил будет лежать на смятой постели, дыша глубоко и часто, как после пробежки, вдыхая воздух, который, кажется, уже намного меньше пропитан запахом греха. Здесь пахнет благостью. Наслаждением. Умиротворением. И Гавриил улыбается, чувствуя рядом тепло прильнувшего к нему хрупкого грешного тела, зная, что придет сюда вновь. Чтобы греха стало еще немного меньше. Он сделает для этого всё. Но сначала, наверное, расскажет еще пару забавных историй. И... В конце концов, одна чашка чая не может так уж сильно осквернить архангела, верно?