когда уходите на миг

Яр прижался к нему крепко-крепко, прощаясь за две минуты до отправления. Уткнулся лбом в плечо и с усилием сглотнул комок слёз, необъяснимо подступивших к горлу; Сашка вернётся же всего через пару дней, что, в самом деле, он… — Не реви, — Казьмин рассмеялся, легко раскачивая в руках, словно ребёнка. — Да господи, чего ты… Яр невесомо скользнул губами по щеке — в последний миг не решаясь коснуться уголка губ. Носом медленно провёл по виску — Саша отстранился, всматриваясь непривычно долго, удерживая в ладонях его лицо; у них осталась всего минута. Саша словно сам хотел что-то сказать, но кто-то толкнул его в плечо, Яр разжал руки, и он сделал шаг внутрь тронувшегося вагона. Саша к нему — никогда — не вернулся. Вначале Яр не переставая писал ему, захваченный круговоротом проблем и обязательств, а потому не вполне осознавая, что Сашка почему-то молчит и на «Сашк, а ты у меня наушники в квартире забыл, это первый раз, когда ты руина, я это помнить буду», и на исполненное лёгкой тревоги «Ну что же там, как ты, как Москва?». И даже полуночное «Казьмин, сволочь, ты и зарядное где-то оставил? Репетиции-спектакли, я всё понимаю, но можно же выйти на связь, ты же это делаешь всегда, даже если там всё совсем плохо» также осталось непрочитанным. Он догадался посмотреть отзывы и комментарии только на следующий день — известие о замене постфактум заставило испуганно замереть. В телефоне по десятому кругу раздавалось монотонное «вне зоны действия…», и на очередном подтверждении того, что никто не видел его в Москве, Яр начал безостановочно пролистывать ленту, смаргивая слёзы и пытаясь хоть что-нибудь отыскать. «Найдись-пожалуйста-Сашенька-Сашка-найдись» проходило от сознания до сердца, напрочь устраняя любую другую мысль. Яр до дрожи боялся искать любые новости о поездах, столкновениях и катастрофах, потому что… Он не запомнил, когда уже ничего не набирал, не попадая по буквам, а бессильно рыдал куда-то в сгиб локтя, оставив светящийся экран в стороне и больше не двигаясь. Должно было быть ещё множество объяснений, но расколотый в крошево телефон и… — нет, он не мог этого представлять — представали перед глазами очень чётко, соединяясь в пугающую черноту и безжизненность. Неугасимая надежда ещё существовала в нём; с оглушительным равнодушием безликими чёрными буквами замены и экстренные вводы других артистов объявляли на ближайшие дни. Яр, кажется, и сам почти исчез — впервые отключившись просто на полу, застыв изломанной тенью. До крови кусая ладонь, до икоты задыхаясь в слезах, до сумасшедшего пульса слушая его голос, до наивности глупо — обновляя страницу с расписанием и напрочь игнорируя официальную группу или контакты близких людей. Экран упал вниз и разбился, когда Яр, наклонившись вперёд, бесцельно сидел на подоконнике распахнутого окна, невидящим взглядом смотря тоже вниз; в голове играло что-то мрачное, помесь «Маленького Принца» и той дурацкой записи «Останусь», которую они делали вместе. Яр обхватил себя за плечи и просто надеялся не проснуться здесь. Чёртова искажённая реальность, которая… разорвала их и, кажется, никогда никого не вернёт. …спустя несколько месяцев Яр, словно младенец, совершающий первые шаги, наконец стал учиться жить. Мир вращался не только вокруг его личной трагедии, и где-то его ждали и, может быть, даже любили, но только он давно стал меньше чем тенью себя. Кто-то сочувственно сжимал плечо, кто-то честно старался встряхнуть, ободрить, вернуть в прежнее колесо смеха и света — слабая улыбка на тонких губах и ложный огонь в глазах сменялись неконтролируемым воем и болью в сердце каждую ночь. Если бы всё было в порядке, то Сашка нашёл бы любой способ, любое средство, чтобы прийти к нему, но не оставался бы только воспоминанием грёбаные восемь месяцев — Яр мог бы назвать этот срок в точности до одного дня. Ему хотелось ударить каждого, кто аплодировал каждой его замене, как аплодировал и ему, вымещая этими ударами всё то, что так долго копилось внутри. Его просто трясло, когда он снова видел, как толпа была счастлива восхищаться не им и как она невообразимо стремительно и легко — забывала. Яр — едва натянув отвратительную маску — так же счастливо улыбался им, создавая контент и концерты, но только не вкладывал в это ни частицы души и сердца. «Они забудут о тебе, как только исчезнешь и ты», — мелькало на грани сознания, но уж на это ему было совершенно плевать. Он вернулся в его город по работе, почти ненавидя за это себя, и долго стоял у родной чёрной двери, а потом сел на ступеньку, будто надеясь, что немыслимым образом он вот-вот откроет и вернётся к нему, но он натолкнулся только на пару соседей — устремляясь прочь прежде, чем они скажут ему хоть слово о нём. Яр не выдерживал. Истерически хохотал, когда шёл вдоль путей, почти воображая себя Анной Карениной, которую личная драма подтолкнула к последнему шагу и которая его совершила. Ему бы… отмотать всё назад. Просто очнуться там, где всё ещё имело важнейший смысл. …Яр закричал от ужаса, зажимая рот обеими ладонями и ещё долго не приходя в себя, когда увидел Сашино отражение в зеркале, — тот мгновенно узнал его, и взгляд зелёных глаз наполнился невыразимой болью. Серебряная гладь почти светилась, становясь ирреальной и очень призрачной. Сашка подался к Яру и провёл руками по стеклу, соединяя их ладони и что-то беззвучно шепча, — Яр ничего не слышал, он практически ослеп, вжавшись лбом в ледяную поверхность. Плакал и сквозь слёзы смеялся. Саша выглядел… очень иначе. Яр не мог объяснить — он был несказанно счастлив, что вот так наконец-то обрёл, пусть и валяясь в реальности где-нибудь на полу, но зато упиваясь самым желанным кошмаром. — Что же ты не отпустишь меня? — Саша, кажется, почти плакал сам. — Яська… Яр — превозмогая всё — вторил ему, выбирая самое милое из обращений, которое мог придумать: — Сашенька… — с бесконечной верностью и теплотой. — Яр, ты… Ты не можешь меня удержать, понимаешь? Не думай, забудь обо мне, ты живи просто… Яр в одно мгновение всё определил. Пазл сложился в цельную картину — и, пусть он каждый раз запрещал себе думать об этом, горло сдавило, а в груди разлились тоска, безысходность и боль, которую невозможно было преодолеть. — Как… как же ты… Саш… — Да банально и глупо, я не знаю… — ему тоже не хватало дыхания. Он тоже чувствовал боль, а значит, он тоже был жив, хоть и только во сне. — Просто людей вокруг не было, что странно… Какой-то малолетний идиот вот посреди дня просто выпрыгнул из ниоткуда с пистолетом, испугать хотел и вытянуть денег, а потом… он и сам-то не понял, что выстрелил, может, случайно совсем это всё… ну и… Яр согнулся пополам и почти потерял сознание — ему только не хотелось отпускать эту иллюзию. «Сашкянесмогубезтебяянемогунемогунемогу» читалось в его выцветших глазах очень отчётливо. — Яр, я прошу, ты просто перестань обо мне думать постоянно, и я пропаду отсюда… Ярик! — Саша за гранью почти пришёл в отчаяние. — Я не могу смотреть на тебя такого, я хочу верить, что у тебя всё будет… — А не во что верить тут, Саш. Я… не могу больше. Я до последнего ждал и… не думать я не могу тоже. Не перестану никогда, ты слышишь? — Ты хочешь вот в таком состоянии жить? Вечно с ума сходить по тому, что безвозвратно потеряно? Яр, мне за тебя там страшно. — Ты только… не уходи, ладно? — Яр рассеянно провёл пальцами по его руке. Голос звучал хрипло и почти неразличимо. — И тогда у меня будет… хоть что-то. Самое главное. — Я не уходить не смогу, — глухо, рвано, задыхаясь от собственной боли. — Я в одну ночь могу только, когда миры живых и мёртвых переплетаются… к тому, кто будет тогда меня звать, до рассвета, — очень долго всматриваясь сквозь разделяющее стекло. — Боже, Яр, все просто прощаются с душами умерших и… — Тогда я буду звать, — срывающимся шёпотом. — Год ещё ждать… да плевать. Ты вернёшься же, Саш? Тот кивнул, уже растворяясь, истлевая с первым рассветным огнём, проникнувшим в комнату сквозь окно. Яр заснул в тревоге, сжимая побелевшими пальцами пустоту. Ещё год пронёсся словно в забытьи. Яр дожидался хэллоуинской ночи так, как не грезил ни о чём никогда; залипал безостановочно на все совместные фотографии, чуть притупив боль внутри, светло и безоговорочно веря, что всё повторится. Он, проснувшись тогда в третьем часу после полудня, очень долго хватался за невероятный сон, чтобы тот не ускользнул без возврата. Яр звал его не мысленно — голосом, и ему почти удалось сдержать слёзы и выглядеть практически счастливо, когда Сашка — за недовольством скрывая надежду и облегчение — призвался на его голос. Они очень долго обо всём говорили. Хохотали и прижимались оба к одной стороне — Яр в красках расписывал все новые образы и отсылки в своих концертах и песнях, Саша только на миг потерянно попросил его двигаться дальше, но Ярик упрямо замотал головой, мол, никогда не дождёшься, Казьмин, и будешь обречён возвращаться ко мне непременно из года в год, если уж надумал сбежать куда-то в иную реальность. Прощались торопливо под утро; Яр впервые сбивчиво проговорил ему «люблю», решившись на это только теперь, не замечая, как Сашка поражённо, болезненно выдохнул, неверяще глядя на истаивающего в зеркале… друга. Через год он не появился — как бы Ярик ни звал. Тот с ужасом колотил по бездушной зеркальной глади, и по серебру некрасивыми разводами стекала кровь, но всё оставалось прежним, и Яр снова задыхался в полубреду, разбрасывая по комнате и с остервенением разрывая все до одного тексты, иллюстрации, эскизы и всё прочее, чем он очень хотел поделиться. Второй волной захлестнуло понимание, что, верно, теперь он потерял его насовсем. Может быть, просто истёк срок, может, душа вообще перерождается, круговорот людей и всё такое, может, это был всего-то единожды повторившийся бред… Яр по-прежнему не переносил тотального человеческого равнодушия, когда Сашу вспоминали только иногда и словно бы через силу. Искреннее сочувствие и разделённая скорбь о нём казались беспредельно наигранными, а может быть, он просто не замечал ничего настоящего, возводя собственную трагедию до абсолюта, но сорваться с нечеловеческим воплем де Вильфора «Невыносимо!» и повторить его участь — потерять ли рассудок или… — хотелось всё сильнее. На четвёртый год Яр заставил себя не сомкнуть глаз и, почти провалившись в сон, бессильно заскрёб пальцами по стеклу — Сашку будто выбросило к нему, и он выглядел так, словно самому ему было во сто крат больнее, чем заворожённо приникнувшему к зеркалу. Оба четверть часа совершенно ничего не говорили, разделяя одну на двоих тишину. — Прости меня, — наконец отозвался Саша. — Я… я сопротивлялся этому, как только мог, я не должен был, Яр, ты же ждал, ты звал, прости, прости, прости… — не зная, куда деть руки и куда смотреть, что ещё сказать и как донести своё раскаяние. — Так ты сам… — Это было почти невозможно, — глухо выдыхая. — Я просто… — Господи, Саш, я такой идиот, это ты прости, — Яр всхлипнул, ведя ладонью вокруг его головы. — Я же не знаю о тебе ничего, как ты там… с кем ты там, где ты… — Сашка хотел что-то сказать, но Ярик только тронул губами зеркало — его губы, — оставляя запотевший след и не сводя с него глаз. — Может, тебе больно ко мне возвращаться и ты давно хочешь всё забыть, может, я переродиться тебе не даю или… — Перерождений не существует, Яр, это красивые сказки, — протягивая руку, словно желая притянуть в объятия, но не имея физической возможности. — Да, ты держишь меня, но ты не даёшь мне исчезнуть, — заканчивая совсем тихо. — Всё то, что ты отпускаешь, пропадает и просто разрушается, а что сохраняешь, никогда не может уйти. — Саш, — поворачиваясь, чтобы — глаза в глаза. — Тогда почему ты… — Ты сказал, что ты любишь?.. — словно ещё сомневаясь. Заново отыскивая ответ в посветлевших глазах. — Это равносильно связи на очень много лет, и я просто хотел оборвать разом всё… чтобы ты сам отпустил. Я ошибался, Яр, тебе из-за меня стало хуже, и я не смог этого понять, пока не… Саша выглядел запутавшимся и окончательно потерявшим нить, которую не выпускал, — совсем живым, только с мертвенно-бледной кожей и почерневшими кругами вокруг глаз. Очень уставшим от мыслей и… одиночества? — Сашк, ты скажи, как там у тебя? Ну, что ты видишь столько времени, что в твоей комнате или… где ты ещё? Саша медлил всего секунду. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел придумать ложь или размытую полуправду. — Там мы с тобой, Яр. Просто мы. Комната — да стримерская моя, диван вон стоит у стены, а я тебя вижу через компьютер… только он огромный и в пол, это странно звучит, но… — Как же я сразу не догадался, ведь всё очевидно. Действительно, — Ярика пробило на смех, и он легко улыбнулся. — Казьмин и компьютер — это же что-то настолько неразделимое, что… — Ярик. — Что? — Прекрати. — Прости. — Ладно, прощаю, — наконец разделяя улыбку. — Это всё только проекции из моей головы и какие-то их комбинации, ничего больше. Я могу всё поменять. — Саш, а я там… — Только образ. Простая картинка… — Да нет, я к тому, почему… почему именно я? — Потому что ты… — Я догадываюсь. — Яр, ты не… — Я — да, Саш. Я тебя понимаю, — сквозь зеркало прижимаясь к плечу. — Люблю. А ты не смей ничего говорить. …а потом Яр нашёл решение. Просто уцепившись за предельно наивную мысль, что если Саша остаётся в этой вселенной, то, значит, существует какой-то хотя бы малейший шанс, и настойчиво удерживая её в голове. Это могла быть фантастика, мистика, что угодно, но ведь никто не должен был видеть ушедших в последний путь, а если Саша возвращался и это была реальность, а не порождение его бреда, — то он не был мёртв. И разбить наипрочнейшую грань, чтобы снова коснуться, должно было быть — ну конечно, какой-то ценой — осуществимо. Яр сам отчётливо понимал, насколько всё это надуманно, но что-то внутри словно подталкивало помнить об этом всегда — и, когда они снова увидели друг друга, Яр немедленно открыл Саше всё, во власти чего пребывал весь этот год, очень сильно — до абсолюта — веря в свои слова. Саша молчал и только прикасался к нему через стекло, и Яр растерялся, не находя слов, когда по его вискам беззвучно покатились слёзы — кажется, это было гораздо ужаснее и больнее, чем если бы тот кричал, чем если говорил бы хоть что-то. — Тебя словно сама судьба направляет, — спустя долгое время. — Одно то, как ты ждёшь. И как ты… — Я прав? — прерывая, настораживаясь в напряжённом ожидании других его слов. — Саш, я очень долго обдумывал эту мысль, и… может, всё это и правда не просто так и кто-то или что-то толкает нас к действиям именно в срок. Я не знаю. Может, это так и… — Ты лучше забудь, — безнадёжно, до боли зажмуриваясь. Вжимаясь в неустранимое стекло. — Яр, пожалуйста… — Что там, Саш? Магический ритуал на крови? — не дыша, нуждаясь только в ответе. — Клятва, договор… Господи, мне что угодно в голову сейчас лезет. Половина жизни, быть может? — усмешка от неуместного упоминания «Тетрадки» исчезла сама собой, когда Саша, вздрогнув, только придвинулся ещё сильнее. — Ты хочешь сказать, что… — Нет, не это, — Саша не отрываясь смотрел. — Фактически ничего не вернёшь. Реальность не изменить, Яр, меня не вернуть туда, где меня просто не может быть… — Но что-то же… — Я жив только для тебя. Ярик пришёл к выводу, который просто лежал на поверхности, почти сиюсекундно. — Так… всё должно быть взаимно, да? Я тоже должен быть… должен уме… — Нет, даже не думай о… это не тот путь! Совершенно. — А тогда что? — непонимающе. Наконец Саша сдался, избегая смотреть в глаза. — Чтобы снова жить полноценно, воспоминанию нужна плоть. И сердце. Но только это зависимость и не-жизнь. Это безумие, понимаешь? — Сердце? — Яр не был способен осознать это до конца. — Метафорически, как любовь? Или… — …или. Внезапно, да? Кто-то должен исчезнуть за гранью навсегда, чтобы исчезнувший временно оказался в мире, которому более не принадлежит. Такова единственная плата за это. Оглушающая тишина давила куда-то в центр груди. Мог ли он… — Это бессмысленно, Яр. Это даст мне только год до следующей ночи, когда я должен буду вернуться назад. Это не сделает меня способным ни жить, ни чувствовать. Это будет жестоко и непереносимо для тебя. Яр смотрел куда-то в одну точку; прощался совершенно разбито и скованно, не имея возможности двинуться вперёд. Когда год расставания снова подошёл к концу, замыкая круг бесцельных однообразных дней, затягивая на шее незримую петлю сомнений, страхов и затаённой надежды, Саша смотрел сквозь стекло ошеломлённо, неверяще, горько, не в силах вдохнуть. У ног Яра лежал кто-то, из чьей груди всё ещё вытекала липкая чёрная жидкость. Сердце, вырезанное ножом, едва сокращалось в тонких руках. Остекленевшие глаза впились в зеркало до пронизывающей боли, и в них больше не осталось нежности, или тревоги, или непереносимого страдания. Только готовность совершить что угодно, почти граничащая с помешательством. Саше казалось, словно сердце было вырвано у него. — Как ты… — Это не имеет значения, — хриплым голосом, абсолютно лишённым эмоций. — Что нужно делать? — отрешённо вглядываясь вдаль. Даже не вглубь стекла. — Просто коснуться, — едва выговорив это. Стало жутко, очень-очень страшно за него и очень больно, что всему виной заключённый между жизнью и смертью. Интуитивно считав недосказанное, Яр поднёс к зеркалу окровавленную ладонь. Он двигался очень медленно, словно во сне. Зеркальная грань растворилась. Вот так просто. Цена, которую Саша никогда не смог бы назвать сам. Холодная решительность, к которой Ярик пришёл, самостоятельно делая множество шагов будто по стеклу или огню. Вселенная, оставляющая мизерный шанс нечеловеческим ритуалом и безоговорочной любовью — их сплавом, когда кто-то способен дождаться и способен преступить черту, сведя счёты с собственной моралью. Саша протянул руки, крепко сжимая в объятиях, — Яр мгновенно лишился чувств и упал, просто сполз вниз с рассеянной улыбкой на губах. Убив — он воскресил. Невероятно. Саша до рассвета раскачивался вперёд-назад у запятнанной стены, не отпуская его холодной ладони. «Простипростипрости» срывалось с губ практически молитвой. По серебряной грани расходились неровные круги — знаменуя свершившийся обмен, вычерчивая триста шестьдесят четыре оборота для них. Саша обнимал его, тихонько напевая что-то в макушку, спустя столько лет — вспоминая. кто-то ушёл наверх — то есть ушёл навек Больно. Чужое сердце громко колотилось под рёбрами. и следит, улыбаясь, за нами сквозь глаза наших воспоминаний Неправильно. Горечь затапливала — но только он не мог ничего исправить. мы друг друга по этой спирали обретали — и снова теряли До предела пусто и холодно. Это не навсегда, это снова исчезнет. просто ждать, когда станет светлее, и дышать, ни о чём не жалея Очень естественно было, как прежде, дышать — и неестественно видеть, как свет в родных глазах сменялся той самой жестокостью, которая стала причиной его смерти. Ничего не проходит бесследно. Рассвет казался ледяным — потому что тепла на двоих больше не оставалось. Саша не подходил к зеркалу ни один из отмеренных ему дней. Слишком часто бледнел и чувствовал на своих и его руках невидимую кровь, слишком сильно подчинялся кошмарам, практически лишаясь необходимого сна, слишком яростно и исступлённо целовал, когда Яр наконец начал приходить к нему — научившись сколько-то улыбаться и верить, отпустив себя самую малость — за мгновение до конца их воссоединения. За одну ночь до решающей Яр захлёбывался в рыданиях, в точности как почти семь лет назад, когда всё перестало иметь смысл. Ему снова был дан выбор отпустить или вырезать сердце, теряя себя самого, превращаясь в такое же чудовище, какое когда-то стало причиной Сашиной гибели, и он не знал, что из этого было мучительнее: причинить боль неистовой силы себе или ему. Перестать любить или умирать от этой любви. Они вплавлялись друг в друга до боли и судорог в эту последнюю ночь. Всё давно было сказано или прочитано между строк — обнимая-целуя-сплетаясь, они пытались отвоевать у вселенной хотя бы немного времени. — Я люблю тебя, — тихо, на выдохе. А затем наступил рассвет нового дня — и всё оборвалось; считая секунды до неизбежности, Яр решил всё единственно верно. Исчез из дома неслышимой тенью. Сжимая в ладони лезвие, высматривал среди тысячи лиц кого-то, жалость к кому не перекрыла бы необходимости, — он просто не имел иного выхода, чтобы… Тёплые руки остановили его, просто обхватывая сзади, и легко разжали его пальцы. Сашка, конечно же, был сильнее — и Яр не имел силы бороться с ним, просто часто дыша и до крови прокусывая губу. — Ты не должен… — Саш. — Ты не должен, Яр, это просто за гранью человеческого. — Как ещё, скажи мне… — в конце концов голос сорвался. — Я могу и готов предоставить тебе столько сердец, сколько… — У меня есть твоё, — мягко запутываясь пальцами в волосах, разворачивая, не переставая успокаивать и убеждать. — Сашка, я не смогу, — полузадушенно. Искренне. — Не смогу не видеть тебя, не быть с тобой, не чувствовать, я… — Ты… должен постараться привыкнуть. — Всё ещё в это веришь? Никто ничего не говорил. — Яр, мне пора возвращаться. Я не должен существовать здесь… — Но ты можешь. Саша слабо покачал головой — «только не ценой твоей души», — снова притягивая к себе и целуя. Предчувствуя наиболее вероятный исход, если не сумеет остановить, не выпускал Ярика из рук до самой полуночи. Зеркало мерцало призрачным светом, становясь границей между мирами в единственную ночь из всех. Яр что-то неразличимо говорил ему одними губами — «не надейся, что ты не вернёшься, что я тебя отпущу», — подавался навстречу каждому прикосновению, сохраняя в памяти и глазах. Яр жался к нему крепко-крепко, без единого слова прощаясь за две ускользающие минуты. Уткнулся лбом в плечо и с усилием сглотнул комок слёз, вдруг подступивших к горлу; Сашка вернётсявернётсявернёт… — Не реви, — Саша напряжённо рассмеялся, сам сдерживаясь, чтобы не чувствовать этого в момент расставания, и пусть после будет холодно и невыносимо в пустоте. — Ну чего ты… Яр невесомо скользнул губами по щеке — спускаясь к его губам и согревая клятвой и сбившимся дыханием. Носом медленно провёл по виску — Саша отстранился, всматриваясь непривычно долго, удерживая в ладонях его лицо; оставалась всего минута. Саша словно сам хотел что-то сказать, но в один миг стал нематериальным; Яр разжал руки, пропуская сквозь них только воздух, и Саша сделал шаг внутрь. Круги на поверхности сошлись к единой точке. Зрительный контакт не утративших способность находить друг друга сквозь вселенные прервался с пробуждением солнца.