Часть 1

...но забыть одну жизнь — человеку нужна, как минимум, ещё одна жизнь. И. Бродский       Рылеев любил Петербург, потому что надышаться не мог ветром с Петроградской, и чем сильнее шёл дождь, тем только шире он улыбался на Серёжины просьбы взять зонтик. Трубецкой любил Петербург, потому что это было претенциозно — любить императорский город, где и столетия спустя носят только расстёгнутые пальто и длинные шарфы.       Они с городом друг другу подходили: Рылеев одинаково хорошо сливался с паттернами многоэтажек и барочными вензелями, Трубецкой всегда разительно выделялся на их фоне.       Они и друг другу подходили.       В этот серо-туманный день неба цвета асфальта курить хотелось меньше, чем выходить на нестеклёную террасу под порывистый ветер и косо летящий дождь. Сергей сдавил виски руками, кинув взгляд на полупустой стакан кофе, который предательски не помог справиться с болью. Еще два часа, а потом не своя, но пытающаяся получить этот статус квартира распахнет объятия вкусно пахнущим горячим ужином, мягким диваном и спокойным взглядом зелёных (слишком светлых) глаз.       Кофе всё ещё казался чересчур горьким, но за два года он разучился пить другой. Когда они делили вещи и привычки пополам, кофе без сахара и молока достался ему вместе с любовью ходить пешком по набережной и носить каштан в кармане пальто. Рылеев же забрал себе (с собой) долгие разговоры до рассвета, опоздания на последний поезд метро и коробок спичек, от которых он прикуривал.       Трубецкой спустился по ступенькам офисной стекляшки, запахивая, но не застёгивая пальто. Для чьих рук он оставляет возможность забраться под ткань и занять холодными пальцами место на талии, пока они спускаются на эскалаторе? Серёжа уже давно не ездил на метро. У Николая были тёплые руки.       Он шагал по граниту, сковывающему Неву, и думал, что если Петербург однажды утонет, ему, наверное, даже будет немного жаль. Серёжа так тщательно пытался избавиться от Рылеева под кожей, что у него и остался только этот город с ненавистными северными ветрами.       «Ты где?»       «Тебя забрать?»       Да, Коля, забери. Забери его из этих воспоминаний, от которых лучше становится только злорадствующему богу любви, который каждое «Кондратий» заменил на «я же говорил».       Трубецкой не знал, живёт ли любовь пресловутые три года, которые обещала книжка на маминой старой этажёрке, потому что свою прошлую (единственную) заморил голодом гораздо раньше. Рылееву при расставании он не соврал и на резко брошенное «ты вообще меня когда-нибудь любил?» ответил «да». Любил. Люблю.       Раз. Выбросил корицу, которую терпеть не мог в кофе.       Лю. Перестал использовать в качестве закладки открытку, привезённую Кондратием из Новгорода.       Блю. Постирал все вещи, насквозь пропахшие рылеевским парфюмом за два года. Чуть больше времени понадобилось, чтобы вытравить этот запах из самого себя.       Он незаконно хорошо справился с этим, как всегда справлялся с курсовыми работами в университете и тестовыми заданиями при приеме на высокооплачиваемые должности. Трубецкой был до невыносимого примерным учеником, и оказалось, что старательное и последовательное нажатие ластиком на бумагу в конце концов оставляет после себя дырку размером с исчезнувшую любовь.       Серёжа не помнил, как так вышло, что они вообще сошлись с Николаем. Не было ни романтичных свиданий, ни долгих ухаживаний, ни недомолвок. Ни стихов, ни вина из горла, ни ночных поездов. Просто в один момент он обнаружил себя в постели Романова — со стаканом воды на тумбочке и ещё тёплыми домашними блинами на завтрак — и решил остаться.       Серёжа любил пить с ним кофе ранним утром в крохотной кухне, на которой они неизменно сталкивались бёдрами. Серёжа любил таскать его пижонские сигареты и галстуки, а потом делать вид, что не понимает, о чём речь. Серёжа любил чувствовать острый подбородок Романова на своём плече и вешать собственное пальто поверх уже занятых плечиков.       Серёжа говорил ему «я люблю тебя» перед тем, как уйти на работу, оставляя смазанный поцелуй на скуле. Оно не срывалось с губ стоном, не просилось на волю посреди совершенно обычного разговора и было абсолютно искренним. Любить Николая было его выбором.       Трубецкой знал, что каблуки его туфель отбивают по брусчатке мерный шаг, хотя и не слышал звука за шумом машин. Знал, что за углом можно купить не самый гадкий кофе и уснуть сегодня под утро, чувствуя, как осколки режима впиваются в рёбра (но если ты хотя бы лёг спать ночью, значит всё не так плохо, Кондратий, так ты всегда говорил?).       Серёжа уже давно не слышал этот голос в голове и успел забыть рылеевские интонации с восклицательным знаком около каждого слова, но бессонные ночи с горячим шёпотом «я завтра в Москву, вот и отоспишься» помнил. В столицу Рылеев тогда так и не уехал. И Трубецкой несказанно радовался, не выпуская парня из постели и выводя пальцем каждый его позвонок, пока ноутбук в углу мелькал цифрами задержанных на очередном митинге, как будто задавая ритм.       В другой раз он в толпе держал за руку Кондратия и улыбался шире, чем боялся. Не хотел себе (ему) признаваться, что выкуренная на двоих на балконе пачка и шампанское из горла под мечты о прекрасной России будущего привлекали гораздо больше игр в догонялки с людьми в погонах.       Забавно, как Сергей до сих пор после каждой протестной акции проверяет списки тех, кому предстоит ночевать не дома. Остаётся в курсе последних политических новостей — пытается решить, пришёл бы к нему в суд, если бы… Это выглядело бы как очень плохое кино, но не Рылеев ли всегда укорял его отсутствием вкуса?       Интересно, как Кондратий сейчас говорит о нём? (На что заменяет въевшееся за два коротких года Князь?) Тот, с которым навсегда уложилось в какие-то семьсот с небольшим дней? Тот, кого я заблокировал в своём паблике со стихами? Не потому что мне есть, что скрывать, а чтобы у него соблазна искать себя между строк не было. Соблазнял Рылеев не по-библейски хорошо.       Интересно, Кондратий вообще о нём говорит?       Трубецкой задавался этими вопросами так давно и так регулярно, что едва ли понимал, как перестать. Говорит ли о нём? Думает ли о нём? Помнит ли его? Конечно, помнит, Серёжа, такие, как ты, забиваются в подкладку пальто, и заставить вас исчезнуть можно, только сменив верхнюю одежду.       Сергей о нём не говорил. Николай не спрашивал, Коля знал, что не получит ответа. У Трубецкого с его тремя языками и идеальным произношением в каждом артикуляция не справлялась с девятью обычными звуками, складывающимися в одно необычное слово.       Ночные поезда (Москва на выходные, просто погулять, даже не останавливаясь в гостинице), дешёвое вино, дорогое вино, поцелуи в тёмных дворах-колодцах, последняя мелочь, отданная уличным музыкантам, стихи Мандельштама, его стихи, мятые рубашки, холодные руки, мягкие кудри, щекочущие нос, потерянный счет времени. На что ты это всё променял, Серёжа? На возможность дышать, не давясь.       Сергей помнил, как так вышло, что они сошлись с Рылеевым. Разве в него можно было не влюбиться? Свитер, соскальзывающий с плеча, который хотелось то ли мягко поправить, то ли сорвать окончательно, пальцы, крепко обхватывающие чашку с небольшой щербинкой, низкий голос, предназначенный для чтения стихов и революционных речей. У Трубецкого не было шансов: он сдался быстрее, чем Москва (пылая ярче, чем Москва).       У Рылеева хватало наглости закидывать ноги ему на колени в метро, он засыпал полностью голым в Серёжиной постели за те пять минут, что уходили на встречу курьера с их ужином, Кондратий помещался целиком на узких подоконниках и заставлял Трубецкого наклоняться к себе за поцелуем. Рылеев был насквозь русским (синяки на бёдрах от пальцев Сергея, капля крови на раскусанных губах, бледная кожа) — тогда на вкус он оказался не горче тульского пряника. Жёсткий, безапелляционный, самоуверенный, цельный в своих любви и недоверии к миру, реагирующий на каждое прикосновение пальцев, не признающий чувство стыда, Серёжин, но ничей. Может быть, Рылеев был тем самым? Тот самый — чьё имя у тебя не получается произнести даже спустя годы, потому что теперь оно сильнее, чем самый чёрный кофе, горчит сбывшимися ожиданиями.       Кондратий раз за разом переворачивал жизнь Трубецкого с ног на голову, как сильный осенний ветер, каждым порывом меняющий узор из жёлто-красных листьев на асфальте. Только со временем Сергей понял, что предпочитает твёрдо стоять на ногах.       Трубецкой занёс палец над кнопкой вызова такси, смахивая уведомление о низком заряде аккумулятора. Зачем тебе заряженный телефон, когда я рядом, Князь? Потому что мир не крутится вокруг тебя, Кондратий. Потому что тебя рядом больше нет.       И Сергею абсолютно, совершенно не жаль, что всё — так.       Иногда бывает, что люди, до безумия любившие друг друга, расстаются.       Иногда бывает, что для любви нет необходимости быть безумцем.