Эпилог

Дэниэл потрясающе улыбался — это было самое начало того времени, когда всё в лице и движениях тела напротив становится потрясающим. Рождества в Лос-Анджелесе не было, как не было снега, низких сизых туч, готовящихся лопнуть пухом и сыростью, но Дэниэл взялся за возвращение атмосферы. Всё началось с проигрывателя и пластинок Бинга Кросби и Джуди Гарленд в его кабинете и понеслось прогулками по побережью в ветре, промозглости и приторном запахе кофе, обжигающим язык и пальцы. И он совершенно не имел привычки забираться пальцами в волосы, даже если те метались от порывов бриза, держал стаканчик двумя пальцами, виртуозно не расплёскивая содержимое, даже когда костыль проседал в песке. А потом сворачивал в узкие улочки, подальше от пальм и ближе к рождественскому плющу и можжевельнику, или сияющим лампочками кафе и ресторанов вместо гирлянд. Таких вечеров было немного, они хоронились под работой, перелопачиванием отделов, кадров, действующих агентов С.Н.Р., ожиданием краха всей искорёженной «Гидрой» системы и абсолютно искренним желанием смять и вылепить новую организацию получше. Такое стремление к творчеству, где его совершенно не должно было быть, коптилось под крышкой министерства обороны и поровну делилось на них двоих. Как и всё свободное время, которое Пегги могла угрохать на завивку, выбор платья с самой узкой талией и прекрасный вечер со смазанной с губ на подбородок и щёки помадой. Дэниэл как раз сейчас последним и занимался — аккуратно целовал, выкрашивая собственный рот в красный, вдумчиво дыша в скулу и удерживая руками чужие бока над тонким ремешком шерстяного пиджака. В лопатки Картер уже упиралась входная дверь, и было совершенно наплевать, что подумает мисс Бейли из соседней квартиры, слыша в коридоре возню и смешки. Оставалось только пара шагов, поворот ключей — и будет прихожая, копошение с обувью не глядя и дальше мимо кухни с тёмным силуэтом в спальню… От губ пришлось оторваться. Абрис на фоне окна плавно качнулся, развернулся лицом к двери, ухмыльнувшись лицом Дотти, и со вкусом разрезал круг яблока в руках надвое. Ужасно невовремя. Просто отвратительно не хотелось сейчас ненужных разбирательств. Сразу стал ощущаться на пальцах весь липкий лак с волос Дэниэла, заслепил в глаза включенный в квартире свет — стало неуютно, стало совсем неуместно сбитое дыхание и оправдательный успокаивающий шёпот, которым пришлось выпроваживать за дверь Сузу. Только бы снова не втянуть его в это, что бы там ни было с подачи Андервуд. — Дотти, — закрывая за собой дверь, выдохнула Пегги и, не отводя взгляда, положила ключи в вазочку на тумбочке и скользнула рукой ниже, к верхнему ящику. — Здравствуй. — Ты по делу? — Соскучилась, — подняв обе ладони на уровень лица, Дотти сложила ногу на ногу, задрала голову и бровь, косясь туда же, куда тянулась пальцами Картер. Пистолет, видимо, был не нужен. — Как ты? Отводить взгляд было тяжело, Андервуд осталась сидеть тёмным пятном на границе поля зрения, пока Картер стягивала туфли и пиджак. Та ждала, видимо, довольно долго — бутылка виски, которую притащил сюда и, почти полную, по пальцу цедил Стив, была на две трети пустой; хотя чёрт их, этих русских, знает — Дотти совсем не казалась захмелевшей. — Тебе правда интересно? — она плеснула в чашку, из которой обычно Пегги пила кофе, и с блеснувшей улыбкой дождалась утвердительного кивка. И говорить всё равно не спешила. Прыгала пальцами по керамике, обводила ободок пальцем, думала, смотрела, как ходит по квартире Картер, словно выжидала, когда она почувствует безопасность. Тщетно, в общем-то. Мерные движения не успокаивали, напоминали о гипнозе, об ощущении охоты — пришлось успокаиваться, усаживать себя напротив, подогнув ногу и сложив предплечья на стол. Дотти кивнула, сделала глубокий глоток, положила на язык следом яблоко, и только потом начала: — Хуже после нашей последней встречи. Слухи по ту сторону расползаются быстро. Так что клиентов у меня поубавилось. Пришлось браться за грязную работу. Здорово руки попачкала. Но, как видишь, держусь. Весьма неплохо, — она отсалютовала чашкой и указала на входную дверь. — А ты, смотрю, здорово проводишь время. Надеюсь, я не помешала продолжению вечера? — Ты же не будешь извиняться за это. Тем более для тебя время я всегда найду. Ложью это не было, был другой эмоциональный подтекст — Дотти его поняла и на него же усмехнулась. — Сентиментально. Как и это платье. Но тебе идёт. Мало что в этом мире тебе бы не пошло. Кроме Роджерса, разумеется, — Пегги закатила глаза. На Стива не было смысла огрызаться — никто из них не знал, не думал даже, что что-то может не получиться. Они оба просто жили тогда, удерживали друг друга на плаву и собирали рассыпавшиеся осколки. Джеймс даже на пути у них не вставал, он всегда был его частью и до сих пор оставался, сейчас набирая на себя всё больше Стива. — Суза хороший выбор. Благословляю. — Как мило с твоей стороны. — Как Барнс? Слышала, суд закончился не так паршиво, как начинался. Удивительно, что его не нарекли русским супершпионом во времена «охоты на ведьм». — Я думала, это место уже занято, — намекающе протянула Картер и смягчилась. — Ему лучше. Стив многое для него сделал. В том числе для оправдания на процессе и возвращения в семью. Дотти кивнула, растягивая уголки рта. Она тоже видела больше, чем позволяло представление о герое войны, то, что оставалось за взглядами и дверьми в их с Джеймсом квартиру. Ей было положено читать между строк людей. Так что, может, поэтому она тягуче поднялась из-за стола, стащила с полотенца, на котором сушилась посуда, стакан и поставила его перед Пегги. Гулко налила виски на пару пальцев и шумно подвинула, чокаясь чужой-своей чашкой. Назревала бестостовая серьёзность. Пора уже было для откровений? — А ты не хочешь… в семью? В собственноручно созданную, новую семью, которую она бы со всей своей силой могла бы себе позволить где-нибудь в глубине Канзаса или Миннесоты. Её бы не искали. Дотти, мотнув головой, кисло улыбнулась. — Мой муж, которому я клялась в верности, предал меня, мои дети будут мертвы ещё до рождения, а ты бессовестно отдаёшь себя другому. Я Вдова, милая. Семья лишь напоминает мне о том, как я могу быть слаба. И это уже не изменить. Виски совсем не горчил после этих слов, только драл горло и заставлял тянуться за яблоком, к кисти, к которой можно было прикоснуться только кончиком пальца — потому что утешений здесь не терпел никто. — Но… с другими… — убрав подальше потревоженную руку, продолжила Дотти после молчания. — Другим ещё можно сохранить жизнь, которая была бы похожа на это, — она обвела взглядом… всё вокруг: чистую, уютную квартирку, светлые шторы в ярком свете кухни, приёмник, телевизор, кресла, небрежно набросанные на спинку дивана не подошедшие сегодня платья… И шлёпнула о стол конверт, придвинув его пальцами к Пегги. — Чек по вашим задолженностям с Лондона. Но можешь передарить. Барнсу и Роджерсу, к примеру. Эти двое его точно осилят. — Что там? Картер подняла глаза, вмазываясь в тяжёлый, густой холодный взгляд напротив. — Координаты Красной Комнаты, — произнесла Дотти и сделала ещё один глоток.

***

Мимо проплыл родной белый фасад с постаревшими клёнами и мёртвыми яблонями, мелко и жёстко перетрясая всю меланхолию на разбитой брусчатке. Стив здесь специально проехал — им было ни к чему делать этот крюк по Плимут-стрит, они и без того задержались на Манхеттене в пробке, но он решил, что надо показать, как здесь теперь было. Будто Джеймс сам не понимал, что много чего изменилось, за исключением вечных гидрантов, с которыми под видом мельниц дети сражались поколениями Дон Кихотов. Даже родители переехали. Недалеко, правда, всего лишь на Голд-стрит на пару кварталов ниже, где сдавались квартиры и к общим дверям вели лестницы. Отцу стало ближе ходить на работу. Джеймс помнил его дипломат с блестящими пряжками и с фирменными бумагами и перьевыми ручками ConEdison внутри. Чернила из последних совершенно не отстирывались от галстука, который он вытащил когда-то из отцовского шкафа и нацепил на себя — испортил вещь. Потом отдавал все карманные деньги и зарплату с раздачи газет на новую удавку, потому что так поступают настоящие мужчины. — Всё будет нормально, — Стив лбом упирался в металлическое плечо, потирался о него через ткань рубашки и куртки, в которых даже в машине было прохладно — сидели они долго, а в начале декабря в Нью-Йорке всё-таки было привычно холодно. Джеймс хотел ощущать тепло и как жёстко лоб упирается в ключицу, но рука всё ещё не слушалась, да и не чувствовала ничего, кроме давления, по словам Солдата. Ну и хрен с ней, с этой рукой, — Роджерс всё равно начал уже обвиваться вокруг, уже мял пальцами живое предплечье и укладывался виском на трапецию. Так хорошо. В машине, в тени между фонарями и пурге, коготками стучащей по лобовому, кто их увидит? Кому есть дело до убогого Lloyd в половину девятого вечера в спальном районе Бруклина? Ни-ко-му. — Ты сам ссышь. Потому и выдыхать ответно это Стиву в самую макушку можно было, как бы ни трещала от утробного стука грудина. От чужих волос пахло простым мотельным мылом с примесью запаха отглаженной одежды, которая за восемь часов сидения измялась снова. — В прошлый раз, когда я был у них, я приносил твои вещи после того, как к ним оповеститель приходил. — А сейчас привезёшь меня живым. «Всё будет нормально». Родители готовили им ужин, ждали из Лос-Анджелеса больше суток, — Джеймс им писал. Они знали меньшую часть: про плен, про протез, про то, что Стив и Коммандос его вытащили, про суд. Он даже с отцом поговорил по телефону, пусть даже почти весь разговор они молчали друг в друга. Отец только позвал его по имени, а после ответа прерывисто выдохнул, усмехнулся и, сдерживая всхлипы, задышал из динамика. Джеймс никогда его плачущим не заставал, и тогда это показалось особенно больно. — Это я тут успокаиваю, — Стив провёл носом вдоль шеи, поцеловал напрягшуюся мышцу и оторвался от неё у уха, посмотрел в глаза. — Эй, не проваливайся. — Я не проваливаюсь, — отвечать было сложно — его действительно тянуло вниз и выдавливало справа из виска болью. Солдат в последние недели выходил очень редко. Давал время и упрямился, если Джеймс предлагал ему шагнуть в круг. Ему не нравилось то, что происходило между Баки и Роджерсом: слишком много следов, слишком много времени вместе, слишком явными ему теперь казались отношения, за которые в армии расправлялись насилием. Хотя не поменялось, в общем-то, ничего кардинально, они просто теперь спали вместе. И начали обустраивать общий быт, и учились не выводить друг друга за недели, беспрерывно проведённые вместе... Но Солдату всё равно пришлось дать обещание не вмешивать его в их связь, не оставлять его в теле с растянутыми и ноющими мышцами, с солью в уголках глаз, с пульсирующими на коже укусами — ему не интересно, он знать ничего не хочет, он лучше как-нибудь потом спросит у Стива, куда тот подевал весь розмарин с проломленной полки. — Хочешь помогу с рукой? — тихо подал голос Солдат, с трудом переговаривая очередную версию «I’ve got you under my skin» из радиоприёмника. Он часто говорил вслух с Джеймсом, если рядом был Стив, любил обозначать своё присутствие, призывая к порядку. — Нет, — получилось жёстко, но своё право самолично встретить родителей и самостоятельно их обнять хотелось выдирать зубами. Это всё: эта улица за окном машины, эта лестница, эта возможность в любой момент встать на ступени и постучать в дверь, — была его заслуга. Это он упорно глотал колёса и таскался к доктору Лютеру, это он заставлял себя цепляться за реальность всякий раз, когда мозг отключался у утаскивал сознание в кашу внешних образов. Это, чёрт возьми, его семья, его тоска и его воссоединение. Так что никаких Солдат, никакой помощи. Он сам положит свою руку на спину матери. — Давай, — Стив потрепал его по плечу, качнулся на водительском сидении, толкнул дверцу и, выйдя из салона, склонился, заглянул внутрь. — Пакеты пока оставим, потом за ними сходим. Джеймс кивнул, посидел ещё пару мгновений, уставившись на ладони на коленях, потом живой потянулся к ручке. На улице мелко и мокро брызгало снегом, лепило ресницы и коротко остриженные волосы, забиралось за воротник, но недолго совсем, мерзкие три минуты, пока широко отшагивалось до нужной двери. Свет горел во всех окнах, везде промелькивали тени и силуэты — семейное время было, после ужина и уборки тарелок со стола. Кто-то, может, уже подливал в чай виски и мёд, ворчливо просил переключить с бесталанного «Stop the Music» на «Treasury Men in Action», к которому успел прикипеть Солдат… Стук в дверь ухнул сердцем под солнечное сплетение и там зашёлся джиттербагом. Стив остался позади, где-то у дерева, чтоб не мешать, не бросаться в глаза, когда откроется жёлтый прямоугольник перед носом, пахнёт светом, теплом, запахом еды и духами матери. — Джеймс. Ох, Джеймс. Она задохнулась и Барнс задохнулся следом, удерживая её, вжимая в себя всей её маленькой фигуркой, обмотанной каким-то фартучком — он не успел рассмотреть. Перед глазами были её разбелённые локоны, а дальше коридор с лестницей и распахнутая дверь на первом этаже. — Ма. Он смог это выдохнуть ей в щёку, которая разливалась горячими крупными слезами. Его мать, она вся бессильно повисла на плечах, железно обхватив шею и навзрыд тряслась, горько и бесшумно, размазывая мокрые неоформившиеся поцелуи куда придётся — по воротнику, плечу, волосам, уху, скуле. Джеймс пытался дышать в это удушье, смаргивать щиплющую глаза соль, не слишком сильно дрожать губами. Получалось паршиво. И, боже, как же хотелось разрыдаться вместе с матерью, как хотелось прогнуться под её стремлением обнять целиком его всего и осесть на пол, чтобы не чувствовать, как предательски тряслись колени. Но было нельзя. Надо было выстаивать, надо было крепко прижимать мелко дышащую спину к себе, надо было сглатывать ком в горле и счастливо улыбаться подходящему отцу. Он тоже держался, шёл по стенке, поджимая губы. Тоже постаревший и как-то уменьшившийся, как и мать, тоже весь сжатый в комок, морщины и седину. — Па. Джеймс хотел бы протянуть ему вторую руку. Но она послушно болталась вдоль левого бока и не лезла не в своё дело. Но отец нашёлся и сам — похлопал по обнимающей мать руке и облепился сверху одним затяжным, отчаянно крепким объятьем, а потом отступил под шум возни из конца коридора и продолжал стоять рядом, кивая, и наливая глаза слезами, пока из двери, отмахиваясь от своего мужа, выдиралась Бекка. — О, Господи Иисусе, отвяжись от меня. Дайте мне, — она прорывалась сквозь футы и дюймы расстояния, сквозь отрезвлённо отстранившуюся, но всё ещё подрагивавшую плечами мать, мотала головой, хватая Виннифред за руки и втискивая её в отца. — Пап, успокой её. Какая же ты зараза, Баки. Она была громкой, такая же, как всегда, когда забывала о том, что она леди из среднего класса, и размахивать руками вот так, носиться по коридору и вжиматься в чужую грудь с таким огромным животом, верх её настоящей натуры. А Джеймс испугался. Её напора, её слов, которые она из шёпота выварила в жалобный плач, её лица, которое она прятала в куртке, которое мелькало иногда обиженное на весь мир в теле одного Джеймса и красное от слёз и попыток их проглотить. — Придумал умирать, — Бекка, совсем как в детстве, съездила своим крохотным кулачком ему в грудь. Совсем не больно — сердце не переставая ныло уже само по себе. — Семь лет. Где тебя черти носили?! И Роджерс чего там мнётся? Пусть в дом идёт. Ненавижу тебя. Как ты мог нас бросить? Удары смягчались и размазывались, становились совсем вялыми и успокоились совсем, стали нагревать ладонью шов левого плеча — Бекка сейчас не понимала, что гладит протез, она просто пыталась прийти в себя, всхлипывая и размазывая влагу по одежде Джемса. — Остынь, женщина, — задушенно, но как мог ласково выдавил он, убирая правую руку с её лопаток и перехватывая чужое лицо у челюсти. — Ну, что это такое? Совсем расплылась, — пальцем смахнул горячую слезливую дорожку со щеки, улыбнулся ей в глаза. — Слизняк-Бэкка. — Сам утрись, — тоже улыбкой, трогательной, как вся она, выдохнула Ребекка и потянулась сжимать в объятьях рёбра. — Я так скучала. — Я тоже. Джеймс перевёл взгляд с её растрепавшейся макушки на мать, которая утирала слёзы, тепло растягивая уголки трясущихся губ и коротко мелькала взглядом на пропадающего из поля зрения отца. Джеймс видел, как тот приветственно машет рукой, слышал, как тот говорил Стиву: — Заходи, сынок. Поможешь мне с тарелками, пока эти… тут… Чувствовал, как Роджерс, проходя мимо, тепло уложил руку ему на поясницу, и так ясно понимал, что он дома, что вся семья, все люди, которых он до ужаса сильно любил, были рядом. Джеймс был широко, распирающе громко счастлив.