Часть 1

Кошмарные сны — весь день напролет, они переполняют его, перед самым пробуждением Джонатану каждый раз кажется, что его голова вот-вот треснет и бесформенные монстры вырвутся из нее в реальность. Глупо. Он ругает себя за эту глупость после пробуждения. Джонатан никогда не был суеверен, но превращение в вампира заставило его многое пересмотреть в восприятии мира. Возможно, завтра он узнает, что реальны и оборотни, или призраки, или феи. Он позволяет себе посвятить этим мыслям несколько минут после пробуждения, пока расчесывает волосы и меняет одежду; борода растет медленно — вначале Джонатан даже думал, что дело в усыхании кожи, как у мертвых — и Джонатан в состоянии поддерживать ее в порядке самостоятельно. Ему нравятся маленькие ритуалы, удерживающие мир в рамках привычного. Но, в конце концов, ему приходится выйти из своего кабинета. В мире снаружи все кажется хрупким, как едва схватившийся лед на луже: гладкий, как зеркало, но трескается от любого прикосновения. Интересно, всегда ли Лондон был таким, просто Джонатан этого не замечал, или все изменилось из-за эпидемии? Он не хочет знать, лучше сохранить веру хотя бы в то, что когда-то мир был относительно нормальным, и в тенях не прятались чудовища, крысы, бегущие по темным переулкам, не оставляли за собой следы, похожие на отпечатки человеческих рук, а в подвалах больничных моргов не хранились месяцами бесформенные груды мяса, когда-то бывшие человеческими телами. Впрочем, заходить в морг не обязательно, у Джонатана хватает дел и в основном корпусе: нехватка препаратов, с которой все еще не удается справиться, проблемы с отопительным котлом, колония воронов, поселившаяся на чердаке: шелест крыльев и карканье заполняют весь верхний этаж и иногда Джонатан просыпается в полдень, потому что ему снится как к кровати подступает армия хриплых ангелов. Но решение проблемы с воронами можно отложить на будущее; Джонатана ждут пациенты, страдающие насморком или пораженные странной грибковой инфекцией, и персонал — лжецы, зависимые от наркотиков, мародеры. И, конечно же, Эдгар, больше не выходящий из своего кабинета. Джонатан солжет, если скажет, что больше не чувствует к нему ни симпатии, ни влечения. Нет, эти чувства остались, но и они причудливо исказились. Впрочем, Джонатан держится за них, потому что еженощные встречи с Эдгаром вносят порядок в его жизнь, без которого он боится окончательно потеряться в собственных кошмарах, слившихся с реальностью. У Эдгара было красивое тело — не слишком мускулистое, однако, крепкое и еще не затронутое увяданием, не расплывшееся, но не истощенное. Джонатан никогда не считал себя ценителем мужской красоты, несмотря на свои предпочтения, он скорее испытывал страсть к душам, чем к телам, но произошедшее с Эдгаром пугает его. Впрочем, еще больше Джонатана пугает то, что Эдгар сам этого захотел. Большую часть времени — если не все сутки напролет — тот проводит в кровати, занявшей место одного из шкафов, под ней копятся бумаги, шуршащие змеиные выползки: черновики писем, газеты, не требующая срочного ответа корреспонденция. Джонатан идет прямо по бумаге, уже не пытаясь ее обходить. Он не обязался следить за кабинетом, довольно того, что он кормит Эдгара, выносит за ним судно, если потребуется — не так часто, как это было бы необходимо у обычного человека — и оставляет на подушке свежие газетные номера. Эдгар мерзнет, кутается в одеяла и пледы, под которыми едва можно различить очертания гротескно раздутого тела. В самом начале опыта Эдгар сказал, что ему интересно исследовать не только особенности размножения вампиров, но возможности использования мужского тела как сосуда для растущего эмбриона, ведь раз их природа настолько изменчива, им стоит воспользоваться ей в полной мере. Джонатан не уверен, что это — здоровое любопытство, возможно, оно порождено личными чувствами Эдгара к нему самому, смешанными с дурными последствиями влияния вампирской крови; он уже заметил, что употреблявшие ее регулярно становились похожи на морфинистов, склонных к абсурдным идеям. Так или иначе, Джонатан помогал ему в этом эксперименте с самого начала, когда все еще выглядело не более, чем несколько абсурдным — найти женщину, умершую не более пяти часов назад, забрать ее матку и яичники; для соединения двух организмов нужна кровь, точнее — извлеченная из нее густая сыворотка, для поддержания слияния — больше крови, от которой Эдгар точно пьянел и это делало его очаровательно распутным. Тогда они с Джонатаном находили время на близость едва ли не каждую ночь. Следы от первых операций быстро затянулись, оставив лишь тусклый след, и, оставшись в темноте, легко было о них забыть. Но теперь швы едва зарастают; подтекая кровью и гноем, они готовы разойтись в любой момент, а болезненно натянутая кожа готова лопнуть, обнажая потемневшие мышцы. Нижнюю пару ребер пришлось удалить, и Джонатан может только представить, что происходит с позвоночником Эдгара: как он убедился на собственном опыте, хрящи у вампиров более хрупкие, чем у среднего человека; повреждения легко заживают, образуя при этом новые ткани, и, скорее всего, тяжесть растущего внутри существа заставляет межпозвонковые диски идти трещинами, теряя естественную форму. У Эдгара была хорошая осанка, но теперь ему едва ли удастся распрямить спину полностью. Разве что он заново переломает все хрящи. Он нездорово бледен, даже в сравнении с самим Джонатаном, ярко-алые белки глаз горячечно блестят; глядя ему в лицо — черты заострились и из-за этого былая миловидность точно рассеялась — Джонатан не может прогнать мысль о разбитой чашке из костяного фарфора, об осколки которой кто-то до крови порезал пальцы. Время от времени они все еще пытаются заниматься заниматься сексом, но тело Эдгара слишком истощено и неспособно на настоящее возбуждение. Так что чаще Джонатан просто ложится на некоторое время с Эдгаром рядом — его тело слишком горячее, как у страдающего от сепсиса, кожа покрыта липкой испариной. Иногда к его собственному запаху примешивается что-то солоновато-горькое, похожее на морскую воду или гной. Иногда то, что находится внутри тела Эдгара, движется, натягивая кожу, и Джонатан видит очертания длиннопалой узкой руки. В начале Джонатан полагал, что желание Эдгара произвести на свет тварь, о которой он прочел в каком-то алхимическом трактате, в основном порождено интересом к самом деторождению, особенно тайному для мужчины, предпочитающего мужскую компанию. Теперь он понимает, что за этим экспериментом стоит нечто более сложное, и, пожалуй, более пугающее, но Джонатан знает, что не попытается это прекратить. Не потому, что, возможно, остановиться опаснее, чем продолжать, а потому, что ему все равно, его мир разрушен, он дважды держал в руках мертвую сестру и слышал, как кричит от боли сотканная из крови богиня. Прежде чем уйти, он целует Эдгара на прощание и рот заполняет гнилой кисловатый привкус, наводящий на мысли о мертвечине, но подобные ассоциации давно не вызывают у Джонатана отвращения. Он сам — мертвец, ходящий среди умирающих. Всякий раз покидая Эдгара, Джонатан думает, что мог бы оставить его здесь, по крайней мере — на время. Он думает об этом каждый раз, но никогда не решается. Дело даже не в том, что Эдгар оказался в нынешнем состоянии отчасти по вине самого Джонатана, скорее в том, что встречи с ним, и чувства, не важно, какие — брезгливость, сочувствие, страсть — часть повторяющихся ритуалов, из которых складывается его рутина, хрупкая преграда, отделяющая реальность от кошмара. Хотя иногда Джонатан не уверен в том, по какую сторону этой преграды сейчас находится.