Вернутся к фанфику

Часть 8

18 августа 2026, 11:22
Ночь опустилась на Нечистую Юдоль густой, непроглядной пеленой — из тех, что случаются лишь глубокой осенью в Цинхэ, когда ветер с севера приносит запах снега, а небо затягивает так плотно, что даже звёзды кажутся далёкими воспоминаниями о свете. Крепость спала. Спали слуги в своих каморках, спали стражники на постах, клевавшие носами в воротники тулупов, спали адепты в казармах, утомлённые дневными тренировками. Даже собаки на псарне, и те затихли, свернувшись клубками в соломе. Не Минцзюэ спал в их общих покоях — спал глубоко, тяжело, как человек, измотанный до предела. День выдался долгим и нервным: стратегические споры с Сюэ Яном, составление планов, отправка гонцов, тревога за раненого возлюбленного. Все эти заботы легли на плечи главы клана Не неподъёмным грузом, и теперь, провалившись в сон, он дышал ровно и глубоко, раскинувшись на постели во всю ширь. Одна рука его покоилась там, где ещё недавно лежал Мэн Яо — теперь пальцы бессознательно сжимали пустоту. Русал сидел рядом, прислушиваясь к этому дыханию. Он не спал уже давно — с той минуты, как получил весть. Не через официальные каналы, не через гонца с печатью, а через тот невидимый, неуловимый поток слухов и теней, которым обмениваются те, кто привык жить в тени. Лань Ванцзи покинул Облачные Глубины. Один. Без сопровождения. Без объяснения причин. Для всех — ночной патруль или внезапное решение навестить дальние земли. Но Мэн Яо знал правду. Второй Нефрит Гу Су искал то, чего нельзя найти — способ вернуть мёртвого. Способ, который сам Ляньфан-цзунь искал много лет и, в отличие от Ванцзи, нашёл. Он дождался, пока дыхание Минцзюэ стало совсем глубоким и ровным, а мышцы расслабились окончательно. Затем бесшумно выскользнул из-под одеяла. Босые ноги коснулись холодного каменного пола — и Мэн Яо на мгновение замер, чутко вслушиваясь в тишину. Не разбудил ли? Но Минцзюэ лишь пробормотал что-то неразборчивое — кажется, его собственное имя, произнесённое с нежностью, какой от Чифэнь-цзуня никто никогда не слышал, — и повернулся на другой бок, уткнувшись лицом в подушку, где ещё хранился запах волос русала. Рана на виске пульсировала тупой, ноющей болью. Грудь, стянутая свежими бинтами, отзывалась на каждое движение — не остро, как в первые часы, а глухо, словно внутри поселилось что-то тяжёлое и тёплое. Мэн Яо привык к боли. Она была его постоянным спутником с детства — с тех пор, как мать впервые заметила чешую на его запястьях и, заплакав, сказала: «Никому не показывай, А-Яо, никому, иначе тебя убьют». Боль не мешала. Она лишь напоминала, что он ещё жив. Что сердце всё ещё бьётся. Что у него ещё есть время. Он накинул на плечи тонкий шёлковый халат — скорее по привычке, чем для тепла. Ткань легла на плечи почти невесомо, скрыв чешую, что проступала на лопатках в минуты волнения. Мэн Яо скользнул к двери — не той, главной, что вела в коридор, а боковой, потайной, скрытой за гобеленом с изображением битвы при Нечистой Юдоли. Эту дверь он обнаружил ещё в первое своё пребывание здесь, когда был не названным братом главы, а лишь безвестным слугой, ищущим любой способ быть полезным. Петли, смазанные маслом, не скрипнули. Половицы, притёртые друг к другу за десятилетия, не дрогнули. Ляньфан-цзунь покинул покои так же незаметно, как тень покидает стену на рассвете. Он знал, куда идёт. Знал с того самого момента, как получил известие. Лань Ванцзи был уже где-то рядом — Мэн Яо чувствовал его присутствие, как чувствуют приближение грозы. Не духовной силой — та у русалов была не особенно велика, — а тем особым чутьём, что выработался за годы жизни среди заклинателей. Он научился распознавать следы чужой ци в воздухе, словно зверь, чующий охотника. А ци Лань Ванцзи теперь была особенной — пропитанной тьмой Луаньцзан, горечью утраты, скорбью, которая не тускнела со временем, а лишь крепла, пуская корни всё глубже. Коридоры Нечистой Юдоли тонули во тьме. Масляные лампы на стенах давно погасили, и лишь редкие ночные светильники — сферы с духами-светлячками, изобретение клана Не, — отбрасывали тусклое зеленоватое свечение на каменные стены. Но русалу не нужен был свет. Ночное зрение, унаследованное от народа воды, окрашивало мир в серебристо-серые тона, делая видимым каждое препятствие. Он двигался быстро, но осторожно, минуя посты стражи по давно изученным маршрутам. Служебная лестница для прислуги — вниз, на два пролёта. Узкий коридор, ведущий к старым кухням — заброшенным, потому что новые построили ближе к казармам. Здесь пахло плесенью и старым деревом, но зато не было ни души. Ещё одна лестница, винтовая, скрипучая — Мэн Яо ступал по самому краю ступеней, где дерево держало вес лучше всего. И наконец — подвал, из которого вёл ход в древнюю купальню. Об этой купальне не помнили даже старейшины клана Не. Построенная во времена основания крепости, она питалась от подземных горячих источников, что снабжали водой всю систему прудов и каналов Цинхэ. Позже, когда крепость перестроили и провели новые водоводы, старую купальню забросили. Вход в неё замуровали. Но вода осталась — и Мэн Яо, с его чутьём на всё, что связано с влагой, обнаружил этот путь много лет назад. Он сбросил халат, аккуратно сложил его на каменном бортике. Бинты снимать не стал — рана в груди всё ещё была слишком свежа, а ледяная вода подземных источников могла вызвать воспаление, с которым ослабленный организм не справится. Оставалось надеяться, что трансформация пройдёт быстро. Боль при превращении была неизбежна — он знал это с детства, с того первого раза, когда, испугавшись грозы, нырнул в бочку с водой и обнаружил, что ноги больше не слушаются. Тогда он кричал от ужаса, а мать, вбежавшая в комнату, прижимала его к груди и шептала: «Тише, А-Яо, тише, это твой дар, не бойся его». Теперь он не боялся. Теперь он использовал этот дар как оружие. Мэн Яо скользнул в воду. На мгновение — острая, пронзительная боль. Она начиналась всегда одинаково: от кончиков пальцев ног, поднимаясь выше, словно тысячи раскалённых игл вонзались в кожу одновременно. Он стиснул зубы, подавляя стон. Мышцы свело судорогой, кости затрещали, перестраиваясь на ходу, тазобедренные суставы вывернулись под неестественным углом, но лишь на секунду — плоть уже текла, менялась, сливалась воедино. Кожа на ногах источчилась, стала полупрозрачной, проступила чешуя — сначала мелкая, как песчинки, потом крупнее, пока не сложилась в сверкающий узор. Там, где только что были две человеческие конечности, теперь извивался длинный, гибкий хвост, заканчивающийся роскошным вуалевым плавником, переливающимся в тусклом свете подземелья всеми оттенками золота и киновари. Чешуя на плечах и скулах засветилась мягким внутренним светом — неярким, как светлячки в банке, но достаточным, чтобы осветить тёмную воду вокруг. Жабры на шее приоткрылись, втягивая растворённый в воде воздух. Дышать под водой Мэн Яо не умел — эта способность была утеряна его родом много поколений назад, — но жабры помогали ориентироваться: они улавливали малейшие колебания воды, температуру, направление течения. Он мог бы проплыть по этим тоннелям с закрытыми глазами. И сейчас, в темноте подземелья, это было как раз кстати. Боль постепенно стихла, сменившись привычной ломотой в трансформированных конечностях — такой же, какая бывает после долгой тренировки. Русал переждал несколько мгновений, давая телу привыкнуть к новой форме, а затем одним гибким, текучим движением нырнул в тёмный провал, ведущий в затопленный тоннель. Подземные ходы были тесными и извилистыми. Их проложили столетия назад — не люди, сама природа, вода, что веками точила камень, прокладывая путь от источника к источнику. В обычном состоянии Мэн Яо преодолевал их без труда — тело русала было создано для скольжения в толще воды, гибкое и сильное. Но сейчас каждое движение давалось с трудом. Рана в груди отдавалась болью при каждом взмахе хвоста. Висок, всё ещё не заживший после удара подставкой, пульсировал в такт биению сердца. Мэн Яо плыл, ориентируясь по памяти и по едва уловимому току воды: здесь поворот налево, здесь нужно нырнуть глубже, чтобы не задеть плечом о выступ скалы, здесь — узкая щель, в которую приходилось протискиваться боком, сдирая чешую о шершавый камень. Он шипел от боли, но не останавливался. Останавливаться было нельзя. Слишком многое стояло на кону. Тоннель шёл то вверх, то вниз, повторяя рельеф местности. Один раз пришлось переждать, пока мимо проплывёт стайка слепых подземных рыб — они были безобидны, но их движение могло привлечь внимание, если бы кто-то следил за водой. Ещё один раз Мэн Яо едва не застрял в особенно узком проходе: плечи прошли, а бёдра — вернее, та часть хвоста, что когда-то была бёдрами, — застряли. Он рванулся, сдирая ещё несколько чешуек, и вырвался на свободу в небольшой подземный грот. Здесь вода была спокойнее, и русал позволил себе минутную передышку, привалившись спиной к замшелому камню. Жабры на шее судорожно втягивали воду — не для дыхания, а чтобы успокоиться, как человек делает глубокий вдох. Боль в виске постепенно утихала. Мэн Яо закрыл глаза, считая до десяти, как учила его мать, когда он был ребёнком и не мог справиться с превращением. «Считай, А-Яо. Медленно. Когда досчитаешь до десяти, всё пройдёт». Не проходило. Но помогало. Наконец тоннель пошёл вверх. Вода посветлела — сначала до серого, потом до серебристого. Где-то над головой уже брезжил лунный свет, пробивающийся сквозь толщу. Русал вынырнул на поверхность в старом заброшенном колодце, что находился на самой границе Цинхэ, в получасе ходьбы от крепостных стен. Место было глухое, безлюдное — с одной стороны тёмной стеной стоял густой лес, с другой чернел скалистый обрыв, за которым начинались нейтральные земли. Колодец когда-то принадлежал небольшой деревушке, но деревушка сгорела ещё во время войны с Вэнь, и теперь о ней напоминали лишь замшелые камни фундаментов да этот колодец, чудом сохранившийся среди руин. Мэн Яо подтянулся на руках, усаживаясь на край колодца. Хвост ещё не успел превратиться обратно в ноги — для обратной трансформации требовалось время и тепло, — и длинный вуалевый плавник свешивался вниз, почти касаясь замшелых камней. В лунном свете, что как раз выглянула из-за туч, чешуя переливалась золотом и киноварью, словно драгоценный шёлк. Халат остался в крепости, и русал сидел обнажённым по пояс, прикрытый лишь собственными распущенными волосами да чешуёй, что покрывала плечи и грудь, словно драгоценная кольчуга. Киноварная точка на лбу, единственное, что оставалось неизменным в обеих формах, слабо светилась в темноте. Боль в виске почти утихла. Мэн Яо запрокинул голову и посмотрел на луну — полную, круглую, серебристую, залитую призрачным сиянием. Где-то в лесу ухнул филин, и этот звук, резкий и одинокий, разорвал тишину, словно крик потерянной души. Ветер шевелил верхушки деревьев, и они отвечали ему тихим, печальным шорохом. Мэн Яо не обернулся. Он знал, что больше не один. Тёмная ци, тягучая и горькая, коснулась его чувств за мгновение до того, как он услышал шаги — вернее, не шаги даже, а едва уловимое колыхание воздуха, какое бывает, когда кто-то очень сильный и очень скорбящий стоит в тени. Русал улыбнулся — мягко, почти печально, — и заговорил. — Выходи. Я знаю, что ты здесь. Тишина была ему ответом. Лишь ветер продолжал шелестеть в кронах. — Я знаю, что ты следишь за мной с тех пор, как я покинул крепость, — продолжил Мэн Яо. Голос его звучал негромко, почти интимно, словно он беседовал со старым другом, а не с тем, кто мог в любой момент обнажить меч. — Ты хорошо прячешься, Ханьгуан-цзюнь. Но я чувствую твою ци. От неё… от неё пахнет пеплом. И немного — лотосами. Так пахла энергия Вэй Усяня, я помню. Ты впитал её там, на Луаньцзан, верно? Когда искал его тело и не нашёл. Снова молчание. Но теперь оно было другим — настороженным, звенящим. — И опусти Бичэнь, — добавил русал, всё ещё не поворачивая головы. — Я сейчас не в том состоянии, чтобы драться. И не за тем я сюда пришёл. Если бы я хотел тебя убить, я бы привёл с собой дагэ. Или Сюэ Яна. Или обоих. Поверь, у меня есть на это причины — ты никогда мне не доверял, и правильно делал. Но сегодня… сегодня я здесь не как враг. Кусты справа от колодца дрогнули. Ветви раздвинулись — не резко, а плавно, словно их отвела в сторону чья-то невидимая рука, — и из темноты выступила фигура. Высокая. Прямая, как клинок, замерший в стойке. Закутанная в чёрный дорожный плащ с глубоким капюшоном, который, впрочем, был откинут. Лань Ванцзи. Он был одет не в белое, как подобало Второму Нефриту Гу Су. Не в те церемонные одеяния, что он носил в Облачных Глубинах, с их безупречными линиями, серебряной вышивкой и лобной лентой, сияющей чистотой. На нём были чёрные одеяния — цвет траура, цвет скорби, цвет той тьмы, что поселилась в его сердце и отказывалась уходить. Но это был не простой чёрный. Ткань отливала серебром, а вышивка — те же облака, что украшали парадные одежды клана Лань, — была выполнена серебристой нитью, тускло мерцающей в лунном свете. Словно он всё ещё принадлежал своему клану, но уже не мог носить его цвета. На поясе висел Бичэнь. Рука Ванцзи лежала на рукояти — не угрожающе, но настороженно. Пальцы, длинные и бледные, нервно поглаживали нефритовую головку эфеса, словно искали в этом привычном жесте успокоения. Но не одежда поразила Мэн Яо. И не меч. Даже не то, что Лань Ванцзи, всегда безупречный и собранный, с осанкой наследного принца, сейчас выглядел так, будто не спал несколько недель — под глазами залегли глубокие тени, скулы заострились, губы потрескались от ветра. Поразила тёмная ци, что окутывала его фигуру. Она была повсюду. Клубилась вокруг плеч, словно саван, стекала по рукавам ленивыми дымными спиралями, закручивалась у ног, цеплялась за полы плаща. Это была не злая энергия — не та, что питает тёмных заклинателей и нежить. Не та, что Мэн Яо чувствовал от Сюэ Яна в моменты его веселья. Это была ци скорби, что впиталась в кожу и кости Второго Нефрита, когда он, обезумев от горя, три дня и три ночи бродил по Луаньцзан среди мёртвых тел и бродячих марионеток. Он искал его. Единственного. Того, чьё тело так и не нашли, потому что нечего было находить — лишь клочья одежды, пропитанные кровью, да флейту, чудом уцелевшую среди пепла. Тогда Лань Ванцзи, израненный, полуживой, впитал в себя всю тьму проклятой горы — не специально, а потому что его духовные щиты рухнули, и скорбь оказалась сильнее заклинательской защиты. С тех пор эта тьма жила в нём, проступая наружу в моменты особого отчаяния. От некогда светлого нефрита, чья духовная сила сияла чище горного снега, теперь несло могильным холодом. Лань Ванцзи стоял перед Мэн Яо, и русал видел то, чего не видели другие: трещины в этой безупречной броне. Не физические — душевные. Глубокие, как расселины в скале, и такие же незаживающие. — Ты знал, что я здесь, — произнёс Ванцзи. Голос его звучал глухо, надтреснуто. Не так, как раньше, когда каждое слово Второго Нефрита было подобно удару нефритового колокола — чистому, звонкому, не допускающему возражений. Сейчас в нём слышалась лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. Та, что не проходит после сна. Та, что копится годами. — Знал, — кивнул Мэн Яо. Он наконец повернул голову и посмотрел на Лань Ванцзи прямо. Медовые глаза русала, светящиеся в темноте мягким золотом, встретились с тёмными, почти чёрными глазами заклинателя. В этом взгляде не было вызова. Не было страха. Было лишь странное, почти родственное понимание — так смотрят друг на друга люди, прошедшие через одно и то же пламя. — Ты не так хорошо прячешься, как думаешь, Ханьгуан-цзюнь. Или, возможно, я слишком хорошо умею замечать тех, кто прячется. Мы с тобой в чём-то похожи. Оба носим маски. Оба потеряли… — он запнулся, подбирая слово, — …тех, без кого жизнь перестала иметь смысл. Оба ищем способ то ли отомстить, то ли воскресить. Разница лишь в том, что я уже нашёл свой способ. А ты — ещё нет. Лань Ванцзи не ответил. Он стоял неподвижно, как статуя, и лишь тёмная ци вокруг него колыхалась, выдавая внутреннюю бурю. Но Мэн Яо видел: пальцы на рукояти Бичэня дрогнули. — Зачем ты пришёл? — спросил Ванцзи наконец. — Потому что я хочу предложить тебе сделку, — Мэн Яо чуть сменил позу, устраиваясь поудобнее на краю колодца. Хвост лениво шевельнулся в воде, подняв небольшую волну. — Ты поможешь мне уничтожить моего отца. А я помогу тебе вернуть Вэй Усяня. Тишина, последовавшая за этими словами, была такой глубокой, что, казалось, даже ветер замер, а филин в лесу перестал кричать. Лань Ванцзи застыл. Его лицо — обычно бесстрастное, как маска из белого нефрита, — на мгновение утратило свою невозмутимость. Что-то промелькнуло в тёмных глазах. Что-то острое, как лезвие, и такое же опасное. — Это невозможно, — произнёс он. Но голос дрогнул — едва заметно, почти неуловимо. Мэн Яо, привыкший различать малейшие оттенки лжи в чужих голосах, услышал эту дрожь. — Вэй Ин мёртв. Его душа уничтожена. Никто не возвращается оттуда, куда он ушёл. Я… я искал. Брат искал. Все искали. Нет способа. — Ты прав, — спокойно согласился Мэн Яо. — Обычными способами — невозможно. Твой брат, мой Эргэ… он потратил годы, перерыл все библиотеки Гу Су, опросил всех известных заклинателей. Он искал способ вернуть Вэй Усяня — для тебя. И не нашёл. Потому что искал в светлых источниках. А такие вещи, Ханьгуан-цзюнь, в светлых источниках не хранятся. Он сунул руку в мешочек цянькунь и извлёк из него небольшой тубус, запечатанный воском с обеих сторон. Тубус был сделан из тёмного дерева, отполированного временем, и покрыт мелкими иероглифами, вырезанными с ювелирной точностью. — Здесь, — сказал он, протягивая тубус Ванцзи, — записи. Тёмный ритуал. Не тот, что используют глупцы для создания марионеток или поднятия ходячих мертвецов, что оскверняет могилы и тревожит покой умерших. Этот ритуал… он древний. Старше орденов, старше заклинательских кланов, старше, возможно, самого понятия тёмного искусства. Он позволяет вернуть душу из небытия в добровольно отданное тело. Лань Ванцзи смотрел на тубус. Его пальцы, сжимавшие рукоять Бичэня, побелели до костяшек. Тёмная ци вокруг него заколебалась сильнее, закрутилась спиралями, словно реагируя на его внутреннее смятение. — Добровольное пожертвование тела, — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, произнёс он. — Это запрещённый ритуал. Тёмное искусство. Совет кланов… — К демонам совет кланов, — оборвал его Мэн Яо резко, но без злобы. — Совет кланов убил Вэй Усяня. Не своими руками, нет. Но своим молчанием. Своим попустительством. Когда мой отец и Цзинь Цзысюнь травили его, распускали слухи, устраивали ловушки, где был совет? Где был великий и справедливый совет кланов? Они молчали. Они ждали, кто победит. А когда Вэй Усянь погиб, они облегчённо выдохнули и назвали это справедливостью. Он замолчал, переводя дыхание. Грудь болела, висок пульсировал, но Мэн Яо заставил себя продолжать — ровно, спокойно, убедительно: — Ты спрашиваешь, тёмное ли это искусство. Я отвечу тебе: да. Но посмотри на себя, Ханьгуан-цзюнь. Твоя ци уже пропитана тьмой Луаньцзан. Ты впитал её, когда искал его тело. Она стала частью тебя — нравится тебе это или нет. Ты можешь бороться с ней, можешь пытаться очиститься, но она всегда будет с тобой. Так используй её. Не для разрушения — для восстановления. Верни его. Не для мести. Не для войны. Просто верни. Лань Ванцзи молчал. Его лицо, ещё мгновение назад дрогнувшее, вновь стало бесстрастным. Но Мэн Яо видел: что-то изменилось. Тёмная ци, клубившаяся вокруг его плеч, больше не выглядела угрожающей. Она словно прислушивалась. Ждала. — Кто? — спросил Ванцзи отрывисто. Голос его звучал так глухо, словно доносился из-под земли. — Кто согласится добровольно отдать тело? Кто пожертвует собой ради… ради него? Мэн Яо улыбнулся. Улыбка вышла мягкой, почти печальной — совсем не такой, как те фальшивые улыбки, что он раздавал направо и налево в Башне Золотого Карпа. — Мо Сюаньюй. Лань Ванцзи вздрогнул — едва заметно, одними ресницами. — Мо Сюаньюй… — повторил он. — Ученик, которого изгнали из Башни Золотого Карпа. — Он не безумен, — покачал головой Гуанъяо. — Он сломлен. Мой отец использовал его как подопытного. Годами, Ханьгуан-цзюнь. Представь: юноша, совсем мальчик, приходит в великий клан, надеясь научиться заклинательству. А его запирают в подземельях и проверяют на нём действие тёмных артефактов. День за днём. Неделя за неделей. Пока его разум не даёт трещину. А потом, когда он перестаёт быть полезным, его выбрасывают обратно в клан Мо — как сломанную игрушку. Там над ним издеваются ещё хуже. Бьют. Морят голодом. Заставляют работать как скотину. У него нет будущего. Нет надежды. Нет причин жить. Но есть одна вещь, которой он всё ещё обладает, — его тело. И он готов отдать его. — Откуда ты знаешь? — Ванцзи подался вперёд, и в его голосе впервые прорезалось что-то помимо глухой апатии. Что-то острое, почти агрессивное. — Откуда ты можешь знать, что он согласен? Ты говорил с ним? — Да, — просто ответил Мэн Яо. — Я говорил с ним. Много раз. Ещё до того, как всё это началось. До того, как Цзинь Гуаншань приказал убить меня. Я… я навещал его иногда. Тайно. Под видом проверки дальних владений клана. Мне было жаль его. Мы оба были игрушками в руках моего отца. Мы оба знали, каково это — когда тебя используют, а потом выбрасывают. Мы говорили. О жизни. О смерти. О том, есть ли смысл продолжать. И когда Мо Сюаньюй узнал, что есть способ отдать свою жизнь не просто так — не броситься со скалы, не повеситься в сарае, а отдать её ради чего-то великого, — он согласился. Сразу. Без колебаний. Он выдержал паузу, давая Ванцзи время осмыслить услышанное. Потом добавил — тише, доверительнее: — Знаешь, что он сказал мне тогда? Он сказал: «Если моя смерть поможет отомстить Цзинь Гуаншаню и вернуть в мир кого-то, кто сделает его лучше, — значит, моя жизнь была не напрасной». Это слова не безумца, Ханьгуан-цзюнь. Это слова человека, у которого отняли всё, кроме права выбрать, как умереть. Лань Ванцзи молчал. Тёмная ци вокруг него теперь дрожала мелкой рябью — не угрожающе, а скорее взволнованно. Мэн Яо видел: Второй Нефрит Гу Су борется с собой. С одной стороны — строгие правила клана Лань, запрещающие любые контакты с тёмным искусством. С другой — возможность вернуть того, кого он любил больше жизни. Борьба отражалась в его глазах, в напряжённой линии плеч, в пальцах, судорожно сжимающих рукоять Бичэня. — Почему? — спросил Ванцзи наконец. Голос его звучал хрипло, словно он долго кричал и сорвал горло. — Почему ты предлагаешь мне это? Мы никогда не были союзниками. Я не доверял тебе. Я говорил брату, что ты опасен. Ты знал это. — Знал, — Гуанъяо пожал плечами, и чешуя на них заискрилась в лунном свете, словно кто-то рассыпал по воде золотую пыль. — Я всегда знал, что ты меня недолюбливаешь. И, честно говоря, у тебя были на то причины. Я не святой, Ванцзи. Я делал вещи, за которые мне должно быть стыдно. Но сейчас… сейчас у нас общий враг. И общая цель. Ты хочешь вернуть Вэй Усяня. Я хочу уничтожить своего отца. Мы можем помочь друг другу. Он помолчал, глядя на луну, что уже начала клониться к горизонту. — Кроме того, — добавил он почти легкомысленно, — есть ещё кое-что. То, о чём ты, возможно, не знаешь. Вэй Усянь… он тоже знал. — Знал? — Ванцзи напрягся. — О чём? — О делишках моего отца, — Мэн Яо перевёл взгляд на собеседника, и в его медовых глазах мелькнуло что-то похожее на давнюю, застарелую горечь. — Он докопался до правды. Не знаю как — возможно, через Вэнь Нина, возможно, через свои источники среди тёмных заклинателей. Но он знал. Знал о коллекции. О тайных сделках с Вэнь Жоханем. О том, что Цзинь Гуаншань использовал войну, чтобы набить карманы и прибрать к рукам власть. Вэй Усянь собирал доказательства. Он хотел выступить на совете кланов. Хотел разоблачить моего отца публично, при всех. Он замолчал. Лань Ванцзи побледнел — даже в лунном свете было заметно, как отлила кровь от его лица. — Почему… — начал он и осёкся. — Почему он не сказал мне? — Потому что не хотел втягивать тебя, — мягко ответил Мэн Яо. — Ты же знаешь Вэй Усяня. Он всегда всё брал на себя. Всегда защищал тех, кого любил, даже ценой собственной жизни. Он знал, что если он расскажет тебе — ты пойдёшь с ним. А это означало бы, что клан Лань окажется втянут в прямое противостояние с кланом Цзинь. Он не мог так с тобой поступить. Поэтому он собирался действовать в одиночку. Он выдержал паузу и добавил — тихо, почти шёпотом: — Он не успел. Мой отец узнал. Не знаю как — возможно, у него был шпион среди тёмных заклинателей, возможно, кто-то из приближённых Вэй Усяня предал его. Но Цзинь Гуаншань узнал о готовящемся разоблачении. И тогда он сделал то, что умеет лучше всего, — использовал чужие руки. Он не сам убил Вэй Усяня. Он натравил на него Цзинь Цзысюня. Раздул конфликт на Ночи Бессолнечной. Организовал ловушку при осаде Луаньцзан. Он уничтожил его — не лично, но методично, шаг за шагом, лишая союзников, распуская слухи, настраивая кланы против него. И когда Вэй Усянь погиб, мой отец выдохнул спокойно. Ещё бы — главный свидетель исчез. Лань Ванцзи стоял неподвижно. Тёмная ци вокруг него больше не клубилась — она замерла, словно притаилась, ожидая чего-то. Чего-то страшного. Его лицо превратилось в белую маску, на которой жили только глаза — тёмные, горящие таким огнём, какого Мэн Яо никогда прежде не видел у Второго Нефрита. — Ты знал, — произнёс Ванцзи. Это был не вопрос. — Ты всё это время знал. — Да, — спокойно ответил Гуанъяо. — Я знал. Потому что мой отец хвастался этим. Не публично, конечно. Но в узком кругу — мне, Цзинь Цзысюню, нескольким доверенным старейшинам. Он говорил: «Смотрите, даже великий Старейшина Илин не смог противостоять мне. Я уничтожил его, не замарав рук. Вот что такое настоящая власть». Он снова посмотрел на луну. Она уже коснулась верхушек деревьев — скоро рассвет. — Я не мог спасти Вэй Усяня тогда, — сказал он тихо. — Я был слишком слаб. Слишком напуган. Слишком зависим от отца. Но теперь… теперь у меня есть сила. Есть союзники. Есть план. И я хочу исправить хотя бы часть того, что натворил мой клан. Вернуть Вэй Усяня — это меньшее, что я могу сделать. Для тебя. Для Эргэ, который извёлся, глядя на твои страдания. Лань Ванцзи медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, протянул руку. Его пальцы сомкнулись на тубусе — осторожно, почти благоговейно, словно он держал не кусок дерева с тёмным ритуалом, а нечто бесконечно ценное. — Если ты лжёшь… — начал он, но осёкся, не закончив фразу. — Я не лгу, — твёрдо сказал Мэн Яо. — Не в этот раз. Не тебе. Я устал лгать, Ханьгуан-цзюнь. Ложь — это то, чему меня научил отец. Но я больше не хочу быть его сыном. Я хочу быть… просто собой. Тем, кого дагэ называет А-Яо. Тем, кто пытается всё исправить. Он улыбнулся — на этот раз открыто, почти беззащитно. — Всё, что я сказал — правда. Мо Сюаньюй ждёт. Он знает, на что соглашается. Ритуал готов — все записи здесь. Нужен лишь заклинатель, который сможет его провести. Заклинатель с достаточной духовной силой и… достаточной мотивацией. И нужна душа, которую можно призвать. — У меня есть… — Ванцзи запнулся. — У меня есть вещь, которая принадлежала ему. Которая хранит его духовный след. — Я знаю, — кивнул Гуанъяо. — Его флейта. Чэньцин. Ты хранишь её у сердца. Ты играешь на ней иногда, по ночам, когда думаешь, что никто не слышит. Но я слышал — однажды, когда был в Облачных Глубинах с визитом. Красивая мелодия. Лань Ванцзи вздрогнул, и его рука метнулась к груди — туда, где под чёрным плащом действительно покоилась флейта. Та, которую он никому не показывал. Та, с которой не расставался ни на миг с тех пор, как вернулся с Луаньцзан. — Ты следил за мной? — спросил он, и в голосе его прорезалась угроза. — Нет, — покачал головой русал. — Я просто знаю. Как знаю и то, что ты не спал нормально с тех пор, как вернулся. И что ты приходишь к тому месту, где он погиб, каждую ночь, когда можешь. И что ты ненавидишь мой клан так же сильно, как я ненавижу своего отца. Поэтому я здесь. Поэтому я предлагаю тебе сделку. Не как враг — как… как союзник. Как человек, который тоже хочет справедливости. Он соскользнул с края колодца обратно в воду. Хвост мелькнул в воздухе, рассыпая золотые искры — капли воды, подсвеченные чешуёй, — и скрылся под поверхностью. Но прежде чем нырнуть, Мэн Яо задержался, держась за замшелый край. — Лань Ванцзи, — позвал он. — Когда всё закончится… когда мой отец будет мёртв, а Вэй Усянь вернётся… передай ему кое-что от меня. — Что? — глухо спросил Ванцзи. Он всё ещё сжимал тубус в руке, прижимая его к груди, словно величайшую драгоценность. — Скажи, что я сожалею, — Мэн Яо смотрел на него снизу вверх, и в его медовых глазах плескалась искренняя, незамутнённая печаль. — О том, что не помог ему тогда. О том, что стоял в стороне и смотрел, как его загоняют в угол. О том, что улыбался, когда мой отец праздновал его смерть. Я был трусом. Я был марионеткой. Но теперь… теперь я пытаюсь исправить хотя бы часть того, что натворил. Пусть он знает это. Если захочет — пусть простит. Если нет — я пойму. Он отпустил край колодца и нырнул — глубоко, без брызг, лишь круги на воде расходились всё шире, пока не стихли совсем. Лань Ванцзи остался стоять у колодца. Тубус с тёмным ритуалом он спрятал под плащ, туда же, где лежала Чэньцин — так что два предмета теперь покоились рядом, у самого сердца. Тёмная ци вокруг него медленно, очень медленно начала рассеиваться, уступая место чему-то, чего он не чувствовал уже много месяцев. Чему-то тёплому. Хрупкому. Почти неощутимому. Надежда. Он посмотрел на восток, где край неба уже начал сереть, и прошептал одними губами: — Вэй Ин. Я верну тебя. Чего бы это ни стоило. Затем развернулся и растворился в предрассветном тумане так же бесшумно, как появился. У него был долгий путь впереди. Путь, который мог закончиться либо величайшим чудом заклинательского мира, либо величайшей катастрофой. Но ради Вэй Усяня он был готов рискнуть. Снова. Как всегда.

***

Обратный путь дался Мэн Яо куда тяжелее. Адреналин, поддерживавший его во время разговора с Лань Ванцзи, схлынул, оставив после себя лишь изнеможение — глубокое, вязкое, затягивающее в темноту. Каждый взмах хвоста отдавался тупой болью в груди. Висок пульсировал, а перед глазами всё расплывалось, и русалу приходилось останавливаться, прижимаясь плечом к шершавому камню подземного тоннеля, чтобы переждать приступ слабости. Вода здесь была ледяной — подземные источники не знали солнечного тепла, — и холод пробирался под чешую, заставляя мышцы деревенеть. «Ещё немного, — говорил он себе, вгрызаясь зубами в собственную ладонь, чтобы боль помогла сохранить ясность сознания. — Ещё немного. Дагэ ждёт. Он будет волноваться. Нельзя, чтобы он волновался». Мысль о Не Минцзюэ придала сил — как всегда. Мэн Яо представил его лицо, суровое и прекрасное, представил, как старший брат хмурится во сне, даже там, в мире грёз, продолжая сражаться с невидимыми врагами. Представил его руки — огромные, мозолистые, с въевшимися в кожу следами рукояти Бася, — но такие нежные, когда они касаются его, Мэн Яо, с трепетом, какого русал никогда не знал прежде. Эта мысль согревала лучше любого огня. Он плыл, преодолевая оставшиеся изгибы тоннеля. Узкий проход, где по пути туда он ободрал чешую, теперь миновал осторожнее, почти не задев камней. Подземный грот с замшелыми стенами — знакомая веха на обратном пути. Последний поворот — и вода потеплела, потому что здесь уже примешивались горячие источники, питавшие старую купальню Нечистой Юдоли. Вынырнув в заброшенной купальне, Мэн Яо ухватился за каменный бортик и несколько мгновений просто висел, переводя дыхание. Превращение обратно всегда давалось труднее первичной трансформации — тело сопротивлялось, не желая расставаться с водной формой. Он стиснул зубы и заставил хвост расщепиться. Кости заскрипели, перестраиваясь, плоть запульсировала, чешуя втянулась под кожу — и вот уже две дрожащие человеческие ноги коснулись каменных ступеней. Мэн Яо выбрался из воды и на негнущихся ногах и натянул оставленный халат. Ткань прилипла к мокрому телу, но это было неважно. Важно было вернуться. Обратный путь по коридорам Нечистой Юдоли прошёл как в тумане. Мэн Яо двигался на чистом автоматизме — годами отработанная привычка скрываться и прятаться вела его, даже когда сознание уплывало. Служебные лестницы. Тёмные галереи. Потайная дверь, скрытая гобеленом. Вот и их покои. Он скользнул внутрь, стараясь не дышать. В комнате было тепло и тихо. Масляная лампа у изголовья давно погасла, но сквозь щель в шторах пробивался лунный свет — тонкая серебристая полоса, пересекающая пол и край кровати. Не Минцзюэ лежал на спине, раскинувшись, как и прежде, — одна рука всё ещё покоилась на том месте, где должен был находиться Мэн Яо. Одеяло сползло, обнажая мощную грудь, и в лунном свете старые боевые шрамы казались дорожками расплавленного серебра. Мэн Яо замер на мгновение, просто глядя на него. На лицо, расслабленное во сне и от этого кажущееся моложе. На губы, чуть приоткрытые, с которых срывалось ровное, глубокое дыхание. На ресницы, длинные и тёмные, бросающие тени на скулы. В такие моменты он почти верил — почти, — что всё будет хорошо. Что они победят. Что Цзинь Гуаншань ответит за всё. Что они с дагэ смогут просто… жить. Он сбросил халат, оставшись в одних бинтах, и осторожно, стараясь не потревожить старшего брата, скользнул под одеяло. Едва его голова коснулась подушки, а тело прижалось к тёплому боку Минцзюэ, как тяжёлая рука шевельнулась. Огромная ладонь легла на поясницу русала, притягивая его ближе, вжимая в себя с собственнической, но бесконечно нежной силой. Вторая рука обвила плечи, пальцы зарылись в мокрые волосы. Мэн Яо замер, боясь дышать. Неужели проснулся? Но Минцзюэ не открыл глаз. Он лишь прижал возлюбленного крепче, уткнулся носом в его макушку, вдохнул запах — волосы русала пахли подземной водой, тиной и ночным ветром, совсем не так, как должны были, — и пробормотал что-то неразборчивое. Кажется, «А-Яо». Или «моё». Или и то, и другое сразу. Русал выдохнул — медленно, беззвучно, — и позволил себе расслабиться. Тепло тела дагэ окутывало его, прогоняя озноб, оставшийся после ледяной воды. Боль в груди постепенно стихала — то ли от усталости, то ли от того, что близость истинной пары действительно обладала целительной силой, как говорилось в легендах народа воды. Веки налились свинцом. «Я сделал это, — подумал он, проваливаясь в сон. — Я договорился с Лань Ванцзи. Теперь у нас есть шанс. Настоящий шанс. Отец… отец даже не подозревает, что его дни сочтены». Последнее, что он почувствовал перед тем, как тьма сомкнулась над ним, — мягкое, едва ощутимое прикосновение губ к своему лбу. Но он не понял, было ли это на самом деле или лишь сном. Мэн Яо спал. Дышал тихо, ровно, доверчиво прижавшись щекой к плечу старшего брата. Его пальцы, тонкие и бледные, расслабленно лежали на груди Минцзюэ — прямо над сердцем, отсчитывая его удары. Чешуя на скулах, всё ещё заметная после недавней трансформации, мягко мерцала в темноте, но с каждой минутой становилась всё бледнее, пока не исчезла совсем. Он не заметил, что Не Минцзюэ не спит. Глава клана Не лежал неподвижно, прижимая к себе хрупкое тело возлюбленного, и смотрел в потолок. Взгляд его, тёмный и тяжёлый, был полон невысказанных мыслей. Он проснулся в тот самый момент, когда Мэн Яо выскользнул из постели — не от шума, нет, русал двигался совершенно бесшумно. Разбудила его пустота, возникшая рядом, там, где только что было тепло. Рука, обнимавшая диди, сжала воздух — и Чифэнь-цзунь мгновенно открыл глаза. Он мог бы окликнуть. Мог бы спросить, куда А-Яо собрался посреди ночи. Мог бы пойти следом — и, возможно, предотвратить то, что сейчас так тревожило его мысли. Но он не стал. Во-первых, потому что доверял. Точнее, пытался доверять — он дал себе слово, что больше никогда не заподозрит Мэн Яо в предательстве, не имея на то веских причин. А во-вторых… во-вторых, он знал, куда и зачем ушёл его возлюбленный. Знал, потому что сам следил за перемещениями Лань Ванцзи. Знал, потому что на границе Цинхэ были расставлены посты, докладывающие о любых чужаках. Знал, потому что не зря был главой клана Не — военной крепости, где каждый шорох, каждый след, каждый чужак брались на заметку. И ещё он знал — знал с самого начала, с той минуты, как Мэн Яо пришёл к нему с планом мести, — что его возлюбленный что-то скрывает. Не предательство. Не заговор против него. Что-то иное — что-то, что Мэн Яо считал слишком опасным, чтобы втягивать в это дагэ. Что-то, что он решил сделать сам, в одиночку. И теперь Чифэнь-цзунь понял, что именно. Он подождал, пока дыхание Гуанъяо станет совсем глубоким и ровным — верный признак того, что русал провалился в сон без сновидений, — и осторожно, чтобы не потревожить, вытащил из-под подушки небольшой кусочек пергамента. Обрывок, что попался ему на глаза несколько дней назад, когда он перебирал бумаги А-Яо в поисках списка союзников. Тогда Минцзюэ не придал находке значения — просто клочок с какими-то пометками на полях. Но потом присмотрелся. И узнал. Это была Песнь Очищения Сердца. Первая часть — знакомая, правильная, выверенная до последней ноты. Минцзюэ слышал её бессчётное количество раз: Мэн Яо играл эту мелодию для него каждодневно, пытаясь утихомирить дух Бася. Мягкие, плавные переходы, успокаивающие душу, выравнивающие ток ци. Эту часть Ляньфан-цзунь знал наизусть и исполнял безупречно. Но вторая часть… Вторая часть была перечёркнута. Густо, яростно, красными линиями — такими жирными, что бумага местами оказалась протёрта до дыр. Казалось, писавший в какой-то момент обезумел и пытался уничтожить собственные записи. Но сквозь эти хаотичные алые полосы всё ещё проступали ноты. И они были… другими. Не Минцзюэ не был музыкантом. Он не мог, просто глядя на запись, напеть мелодию. Но он был заклинателем с многолетним опытом, и он узнавал тёмные знаки, когда видел их. Эта вторая часть Песни Очищения Сердца была переписана — не просто искажена случайной ошибкой переписчика, а намеренно изменена. Каждая нота, каждый переход, каждый акцент вели к одному: к провокации искажения ци. Не к очищению — к разрушению. Не к покою — к хаосу. И эта часть не происходила из архивов Гу Су. Минцзюэ знал это точно. Он видел оригинальные записи Песни Очищения Сердца, хранящиеся в библиотеке Облачных Глубин, — Лань Сичэнь показывал их ему, когда обучал основам музыкальной терапии. Те свитки были старыми, бережно хранимыми, переписанными поколениями адептов клана Лань. В них не было ничего подобного. Ни одного тёмного знака. А здесь — здесь была другая рука. Чужая. Тот, кто создал эту версию, не просто понимал тёмное искусство — он владел им в совершенстве. Он знал, как обратить целительную мелодию в орудие убийства. Знал, как заставить ци течь вспять, разрывая меридианы изнутри. «Кто? — подумал Минцзюэ, вглядываясь в перечёркнутые ноты. — Кто написал это? И зачем А-Яо хранит такое?» Ответ пришёл сам собой — холодный, чёткий, как удар клинка. Цзинь Гуаншань. Это он заказал переработку Песни Очищения Сердца. Возможно, через Су Шэ, укравшего секреты клана Лань. Возможно, через кого-то ещё — мало ли тёмных заклинателей кормилось с руки главы Ланьлин Цзинь? И Мэн Яо, послушный сын, должен был использовать эту мелодию. Для кого? Для него, Не Минцзюэ? Для Лань Сичэня? Для кого-то ещё? Но Мэн Яо не использовал. Он перечеркнул половину второй части, заменив некоторые темные ноты на другие. Когда он показал записи лекарю, тот ужаснулся. Мелодия, действительно провоцировала искажение, но переработанная часть наносила урон играющему, а не слушателю. Играть такое с духовными силами — медленное и мучительное самоубийство. Чифэнь-цзунь долго смотрел на спящего Мэн Яо. Тот лежал, прижавшись к его плечу, — бледный, израненный, но умиротворённый. Ресницы отбрасывали тени на щёки. Тонкие пальцы, всё ещё покрытые едва заметными чешуйками, слегка подрагивали во сне — должно быть, русалу снилось что-то тревожное. Алая киноварная точка на лбу слабо светилась в темноте. Минцзюэ вздохнул — тяжело, как вздыхает человек, принявший решение. Он не станет спрашивать. Не сейчас. Возможно, никогда. Если А-Яо решил, что этот секрет нужно хранить в тайне, — значит, у него были причины. Не Минцзюэ научился доверять своему возлюбленному. Точнее, учился — шаг за шагом, день за днём, преодолевая годы подозрений и гнева. Но он будет рядом. Когда начнётся то, что задумал А-Яо, — ритуал, воскрешение, разоблачение, всё, что угодно. Когда Цзинь Гуаншань ответит за каждое преступление. Когда мир перевернётся. Он будет рядом — не впереди, не позади, а плечом к плечу. Как и подобает истинному хранителю «жемчужины Инлуна». Минцзюэ аккуратно свернул пергамент и спрятал его обратно под подушку. Затем повернулся на бок, обнимая Мэн Яо обеими руками, и прижал его к груди так крепко, словно боялся, что русал исчезнет, растворится в предрассветных сумерках. Уткнулся лицом в его волосы, всё ещё влажные и пахнущие ночным ветром, и закрыл глаза. — Спи, А-Яо, — прошептал он едва слышно. — Что бы ты ни задумал… я с тобой. Мэн Яо не ответил. Он спал — глубоко, спокойно, без сновидений. Впервые за долгое время на его губах застыла не вымученная, фальшивая улыбка, а настоящая — лёгкая, умиротворённая, как у человека, наконец-то сделавшего то, что должен был. За окном занимался рассвет. Новый день. День, приближавший их — всех их — к финальной битве. К разоблачению. К мести. К возрождению. И где-то далеко, на границе Цинхэ, Лань Ванцзи, всё ещё сжимая под плащом тубус с тёмным ритуалом, смотрел на светлеющее небо и повторял про себя одно и то же имя — как молитву, как заклинание, как обещание. — Вэй Ин. Я иду.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!