Часть 1

Когда первая нота касается его сердца коротким уколом, у Сальери начинает кружиться голова. Он чуть приоткрывает рот, пытаясь вдохнуть, и почему-то это даётся с трудом. Музыка давит на него многозвучием, смеётся сотней колокольчиков, элегантно, стреляя из-под ресниц глазами. О нет, оркестром дирижирует не человек. Сальери смотрит на Моцарта, на всю вселенную, космос, что заключены в хрупком теле, и за ребрами нещадно колет. Он уходит из театра на негнущихся ногах, уже в экипаже невольно сжимая ткань жилета на груди. Сальери приходит в себя не сразу. А как приходит — тут же бросается творить. Он нервно ходит по большой квартире, долго сидит за столом с пером в руке, ещё больше — за фортепиано. Из-под его пальцев звучит мелодия: громкая, обманчиво-радостная, привлекающая. Сальери недовольно, резко ударяет пальцами по клавишам, разрушая свою музыку дисгармонией. Дыхание перехватывает то ли от досады, то ли от боли, что сжимает латной перчаткой сердце. Сальери думает о чуде, что слышал тогда в театре, и перед глазами темнеет. Он дышит вопреки, раздирая воздухом глотку, а потом с новой силой берется за работу. Пусть он встанет из-за инструмента глубокой ночью, но свое состояние его не волнует. Он обязан, должен доказать всем себе!, что он лучше, что это он заслуживает признание, он, потом и кровью пробивавший себе путь, а не этот… Кашель звучит как не свой, но боль, когтями царапающая грудь и горло, доказывает обратное. Сальери сгибает пополам, он больно ударяется лбом о столешницу, за которой работал. Когда он разлепляет зажмуренные от боли глаза, приподнимается на дрожащих руках — на партитурах, испачканных густой кровью, разбросаны лепестки. За алыми пятнами почти не видно желтого, но Сальери видит за своей кровью его вкрапления. Австрийские розы. Лепестки похожи на оторванные крылья фей. Сальери думает, что именно такие крылья носила бы его Мечта. *** Моцарт воодушевлен. Иногда ему кажется, что он готов взлететь, улететь, но что-то неведомое до сих пор держит его на земле. С трудом — Моцарт порхает по сцене, прыгает от эмоций — почти как летает, а его музыка летит дальше, приходя весенней капелью в каждый дом и каждую застывшую от холода душу. Кажется, что Моцарт ещё никогда не был так переполнен жизнью, что она щедро выплёскивается за край. Однажды, давно, может пару месяцев назад, он пересекается с этим надменным, но таким забавным Сальери. Тот смотрит на него нечитаемым мрачным взглядом, Моцарт думает, что может они бы и стали приятелями, но… Он ловит на себе ещё один ненавидящий взгляд, и ребра словно сжимают изнутри, пытаясь вытеснить, умять лёгкие, не давая дышать — но когда черная фигура композитора исчезает из поля зрения, все ладится. А ближе к утру, когда Моцарт возращается после затянувшегося приема домой, несколько уставший и хмельной, он понимает — он никогда не чувствовал себя лучше, чем сейчас. Даже зубная боль, уже так привычная с детства, перестает его беспокоить внезапными приступами. Моцарт не сразу замечает это, но очень быстро принимает как данность, даже не пишет об этом отцу. Он рад, что больше ничего не отвлечет его от музыки, и она сможет достучаться до каждого. Мелодии сами выстраиваются в голове. Моцарт слышит звучание мира как никогда отчётливо, и стремится его запечатлеть. Мяуканье кошки, шуршание ветра по крышам, запах пряных трав — все это отдается, дёргает за струны в его душе, только успевай записывать. Он просиживает за инструментом долгими днями и ночами, пытаясь как можно точнее описать все великолепие, которое, словно в насмешку, слышит только он. «Нет, не только», — напоминает ехидный голос в голове, и Моцарт видит, как сквозь туманную дымку, темный силуэт с невероятно ясными карими глазами. И тогда грудь снова сжимает, будто опутывает изнутри веревкой, а, когда он всё-таки может отдышаться, судорожно хватаясь за грудь, к нему приходит вдохновение и новый прилив сил. Надсадный кашель приходит вместе с провалом. Моцарт прислоняется к холодному стеклу горячим лбом, и этот контраст отрезвляет. За своей спиной он слышит мерное дыхание спящей Констанс, и в горле першит. Он смотрит на свою ладонь, краем глаза отмечая побуревший от алых капель воротник. Между пальцев мельтешат лепестки, тоненькие, измятые. Кровь не может скрыть их ядовитый жёлтый цвет, который прорывается сквозь ночную полутьму и словно сам освещает пространство вокруг. Моцарт медленно листает в голове цветочный справочник, с обреченным любопытством пытаясь опознать, угадать. — Это зверобой, — ложиться ему на плечо рука в разноцветной перчатке, а в полупрозрачном отражении оконного стекла Моцарт видит за своим плечом размалеванную, изукрашенную морду. Клоун улыбается в два ряда острых клыков и шепчет на ухо. Его дыхание доносит до Моцарта жар кухонной печи и запах гнили. — Маленький глупый Вольфганг… Через секунду рядом с ним никого нет. Моцарт прикрывает глаза и задерживает дыхание. Он слышит другой голос, и видит человека, которого точно не может здесь быть, — а зверобой сжимает лёгкие в объятьях, заполняя собой организм, просачиваясь, кажется, даже в вены. Мир замирает, а Моцарт думает, как милосердны по своей сути эти цветы.