Часть 1

Смерть, боль, ненависть — это Дазай знал прекрасно. Понимал, что в этом мире жестокости много, ведь она абсолютно и полностью свойственна людям. Рано или поздно любой себя поведёт эгоистично и жестоко. Это нормально, такова людская сущность, которой не избежать, прямо как и смерти. Забавно даже. Осаму не верил в бескорыстное добро. Никогда. Глупо. Слишком глупо. Мафия не была местом где учили добру и хорошему, там всё было в точности наоборот — работа доводила до твёрдой уверенности что за помощью и доброй улыбкой стоит какой-то план, злой умысел. Одасаку был хороший. Он действительно добрый. Изначально Осаму вечно казалось что этот человек не искренен. За сиротами ухаживает не просто так, а от какой-то выгоды. Например: пытается показать всем что он добрый, что изменился, а на деле является жестоким убийцей, цель которого кто-то из верхушки мафии. К таким просто так не доберёшься. Со временем эти мысли были опровергнуты — Ода не убивал. Он старался никак не выделяться, оставаться где-то в самом низу, также помогая сиротам и поедая карри в любимом заведении. Дазай впервые искренне поражался человеку. *** Тёмноволосый шёл вперёд, даже не задумываясь куда конкретно. В голове царствовал хаос из мыслей, требующих разложения по полочкам. Они этого не дождутся. По крайней мере не сейчас. Он покинул мафию неделю назад, прервав какую-то очередную миссию. Одасаку. Единственный близкий друг, единственный человек который давал понять что не всё так плохо — мёртв. Он умер на руках Осаму Дазая, открывая взгляду, привыкшему ко тьме, свет. Пока только больно. Глаза болят от чересчур яркого света, но задёрнуть штору нельзя — обещал привыкнуть к жгучему солнцу, к по бескорыстному добрым улыбкам, радостному смеху и миру в мире. Только вот один вопрос: Это вообще возможно? Либо люди слишком наивны и глупы, либо это он, идиот полный, не понимающий какой-то простой истины. Добро. До-бро. Чего особенного в нём? Нет, серьёзно, почему люди творят это? Бесит. Всё бесит. Особенно эти описания, на подобии: «От добра теплее становится», «Полезным себя чувствуешь». «Теплее»? «Полезным»? Ага, конечно. Почему должно стать теплее от помощи человеку, которого ты и не знаешь? Он для тебя что, важен что ли? Нет. Так почему от этого «лучше» и «легче на душе»? Да взять в пример то самое «нужным себя чувствуешь»! С хрена ли он должен себя чувствовать полезным от того, что незнакомцу помог, которого и не встретит больше никогда? Все эти мысли забивали голову, путали между собой и вечно ускользали из головы самоубийцы, что ощущал бессильную злобу перед всем миром. Он не хотел такого. Не хотел смерти Оды, не хотел вставать под прожигающие бинты и плоть лучи… Точнее не понимал этого. Да-да, именно не понимал. Зачем вставать под удар для спасения другого, если они все умрут в какой-то момент? В чём смысл? Самоубийство получше будет. Там ты хоть можешь решить как, где и когда тебе умереть, а не вот эти спонтанные «Так не должно быть! Я спасу его ценной своей жизни!». Почему вообще родители читают сказки детям на ночь, а не сразу рассказывают о жестокости и радостях этого мира? Так ведь легче. Легче сразу познать прелести и ужасы данного мира, чтоб потом не ощущать себя абсолютно разбито и преданно от «не такой как ожидалось реальности». Разве существует настоящее, искреннее добро, без какой-либо выгоды для…- В него кто-то врезается, от чего уже бывший мафиози на ногах еле остаётся, зато влетевший в него падает. И неудивительно, ведь, как оказалось, ребёнок, по физическим причинам на ногах не устоит от столкновения со взрослым парнем. Во рту собирается едкое «Совсем не смотришь куда идёшь?», но вовремя прикусив язык, неполноценный молчит, на ребёнка глядя. Тому лет 9 на вид. Чёрные волосы и ярко-голубые глаза, которые без тени страха и раскаяния смотрят на недовольство парня. — Извините, — произносит мальчишка, на ноги быстро поднимаясь. — Я не хотел. — добавляет тот. Дазай смотрит теперь уже непонимающе. В Портовой мафии окружающим пешкам стоило только слишком близко пройти, как те уже извинялись под леденящий душу взгляд, но этот ребёнок улыбался как ни в чём не бывало. Хотя, Дазай ведь и не в мафии теперь… Пора отвыкать всё с теми временами сравнивать. — Ничего страшного. — выдавливает из себя улыбку перебинтованный, стараясь всем своим видом дурака строить. — Вам не больно? — странно, этот вопрос Дазай должен был ему задать. Что тут происходит? — Мне мама всегда говорит, что если болит что-то, надо сказать: «у кошки боли, у собаки боли». — прерывает голубоглазый сам себя, прекращая улыбаться и задумчиво отводя взгляд в сторону. — Погодите-ка, или «у собаки боли, у кошки боли»? Я забыл! Ладно, это не важно. В любом случае, надо это сказать — и всё пройдёт! Представляете? — снова улыбается тот, весело так глазами большими на него смотря. А шатен даже не знает что этому мальчишке ответить, путаясь лишь больше. — Да, конечно представляю. — отвечает он, не осознавая что должен сделать: спросить как дела и не ушибся ли он? Может, просто попрощаться и уйти? Выбор Осаму падает на второе, как вдруг звонкий голос прерывает ход мыслей. — Вы какие-то не весёлые. Подождите здесь! — и сорванец уноситься на площадку детскую, которая совсем близко. Самоубийца решает послушать мальчика и остаётся на месте, спиной к столбу фонарному припав и обдумывая: как он может так радостно улыбаться? Так широко и весело, по-настоящему искренне? Вопросов больше и больше, а ответить некому. Сам Осаму никак не может ответа найти, теряясь в тысячи «оно не просто так». Но разве ребёнок может быть замешан в каком-то плане? «Конечно ж нет!» — про себя выдаёт он, стараясь заглушить громкие «Может, себя вспомни». Но в плане может замешан быть каждый. И старик, и девушка, и мужчина, и ребёнок. А Дазай упрямо старается отбросить эти мысли, лишь бы отвертеться от тьмы, несчадно тянущей на себя, в тень города. Проходит пару минут, как вдруг раздаются детские шаги, по которым сразу ясно что ребёнок бежит. Дазай открывает прикрытые глаза, а до слуха доносится что шаги тише и медленней стали. Крадётся? Забавно, но попытка провальная — слышно, казалось бы, на другом конце планеты. Но кареглазый не рушит мечты мальчика, перед собой смотря. От громкого «бу» за спиной — испуганым притворяется, смех улавливая звонкий. Неполноценный не понимает зачем подыгрывает. «Это забавно, не больше» ставит у себя в голове, отрицая некое приятное чувство в глубине души от чужого, такого весёлого, детского смеха. И вскидывает брови в неподдельном удивлении, ведь брюнет конфету ему протягивает. — Вот! Как раз последняя была, а я не хочу её, слишком сладкая! — он улыбается так чисто, так бескорыстно. Детская улыбка, от которой внутри что-то вздрагивает, застывает, горячим напитком разливается. — Так Вы будите брать? У меня уже рука затекла-а! — через минуту тянет мальчик, недовольный бездействием со стороны парня в песчаном плаще. А у последнего чуть не слетает «просто так?», звучащее слишком удивлённо в мыслях его. Он забирает конфету, осматривая розовый фантик в белый горошек, затем улыбается, на ребёнка взгляд уводя. — Ого, я обязательно это съем. А тебя мама не наругает за это? — спрашивает шатен. — Не знаю. Если скажу что сам съел — не наругает! — самоубийца, не сдержавшись, со смеху прыскает. — Да ты прям тактик, — весело подшучивает он, с интересом наблюдая за реакцией — мальчик смеётся, выдав радостное «ага!». Этот момент прерывает женское «Хаджиме*, нам пора уже!» и, судя по тому как быстро мальчик голову поворачивает, смеяться прекращая — зовут его. — Оооо, значит тебя Хаджиме звать? — улыбается Дазай, голову вбок наклонив немного. — Да! — снова улыбается мальчишка, внимание на парня возвращая — А как Вас зовут? — тут уж Осаму чуть теряет улыбку, облегчённо в душе вздыхая от повторно раздающегося голоса матери мальчика. — Это ты уже потом узнаешь, когда снова встретимся. — с этими словами рука забинтованная на голову брюнету опускается. Тот жмурится, кивая, видимо не задумавшись даже о том, что они и не встретится могут. Голубоглазый уже быстренько убегает, в надежде успеть до уже третьего крика матери, но на секунду останавливается. Повернув голову рукой машет, «до свидания» выкрикивая, прежде чем перелезть через забор, ограждающий площадку, и за горкой жёлтой скрыться. А Осаму улыбается, пока горячительный напиток в душе разливается, как вдруг мысли недавние вспоминает. Смех — единственное что вызывают такие противоречия от самого себя, которых самоубийца не ожидал. Бескорыстная помощь, бескорыстная улыбка, бескорыстный подарок в виде конфеты. Всё вот так сразу. Как иронично выходит, даже подумать не успеешь — как в обратном убедишься. Ребёнок ведь не фальшивил не в одной из своих улыбок, искренне радостным оставаясь. И это так. Так хорошо? Интересно? Дазай не знал ответа на этот вопрос, но точно мог сказать — добро есть, хоть и просто так не появится. Оно влетит в тебя, с ног чуть не сбив, а также начало объявив. Новое, совсем чистое начало, на котором даже близко крови нет. Чистое начало, прям как улыбка, которая лишь у детей бывает. Чистое, словно новые бинты, снег только что выпавший. Такая чистая бескорыстная улыбка… *** Парень зажмурился, язык высовывая. — Чёрт, а ведь конфета и правда слишком сладкая! — он налил в стакан воды, залпом опустошая. А ведь Хаджиме не солгал — сладко настолько, что кажется язык сводит, если это вообще возможно. Осаму был бы не против с ним снова встретиться, но это потом, когда он уже начнёт новую жизнь, наполненную по бескорыстному добрым улыбкам, радостному смеху и миру в мире.