-

      Анна-Генриетта распахнула глаза и осмотрелась. Безумство красок вновь хлынуло на неё бурным потоком, но она отнеслась к этому равнодушно — её заботила сестра, а не какие-то там гигантские мухоморы да ядрёно-зелёная листва.       Княгиня, преисполненная двоякого волнения, двинулась вперёд. Пальцы, держащие края верхней юбки платья, заметно дрожали. Оно и понятно — сейчас каждый раз видеть Сианну после долгой разлуки оказывалось чрезвычайно беспокойным делом. А уж тем более теперь, когда Анариетта собиралась выпустить сестру из Страны Сказок не ради одних лишь душевных бесед.       Княгиня не сомневалась, что Сильвия-Анна не станет сидеть на том самом месте, где она её оставила. Именно поэтому она не глядела по сторонам, не искала между деревьев знакомый силуэт; уверенными шагами следовала по тропинке из жёлтых кирпичей, пока первой остановкой не стала хижина Злой Ведьмы.       Скрипнула дверца ограждения. Княгиня остановилась, спустившись на пару ступенек.       — Злая Ведьма?       Её пробрал холод, когда она не получила ответа. Что-то здесь было не так. Слишком тихо, слишком пусто. В иное время Ведьма носилась между своими жаровнями да летела навстречу девочкам, чтобы угостить их пирожками — удивительно, но не отравленными, — а тут…       Анна-Генриетта медленно двинулась к центру поляны, затем к самой крупной жаровне, дверца которой была открыта. Возле неё покоилась большая груда тряпья.       — Злая Ведьма? Сианна? — снова позвала Анариетта, но ей никто не ответил. Вдруг княгиня оступилась, почувствовав, как туфля соскальзывает с возвышения. Посмотрев вниз, Анариетта обомлела. Кровь.       Охнув и спрятав рот за ладонью, княгиня ещё раз обратила внимание на валяющееся шмотьё. Стоило лишь внимательно присмотреться, так сразу же становилось видно, что прямо к гостье обращаются подошвы старых замшевых туфель большого размера, а кровавый шлейф как раз стелется из-под режущей вонью тканевой кучи. Анариетта опасливо поднялась выше, пока не убедилась в том, что перед ней лежал труп той самой Ведьмы. Лоскуты чепчика вперемешку с мозгом, глазные яблоки, выдавленные из глазниц; длинный скрюченный нос оказался сломан, будто веточка, а лицо за ним предстало сплошным месивом. Орудия, которым могло быть совершено сие бесчинство, рядом не оказалось.       «Кто это сотворил? — Княгиня молнией метнулась в сторону хижины, не замечая, как подол платья собирает ошмётки мозга. — Что за чудовище?!»       Страх склизкими пальцами обхватил её шею, свёл мышцы. Нельзя сказать, что Анариетта когда-либо испытывала особую приязнь к колдунье, имеющей привычку пожирать детишек — скорее она начала бояться за сестру. Но если та не покоилась рядом с Ведьмой, значит, она ещё жива! Анна-Генриетта должна была в это верить…       Внезапно её начали звать, а она как будто не услышала. Стали раздаваться даже звуки шагов, переходящих в откровенный бег, дабы поспеть за княгиней с её-то длинными ногами. Когда некто вцепился в юбку платья, Анариетта едва не взвизгнула от страха. Но паника унялась, как только она различила знакомое в тонком голоске. Вместо неё и вовсе проявилось раздражение, с которым княгиня обернулась.       — Аннушка… Аннушка, постой, не иди дальше! — обратился к ней мальчик Джек из сказки «Джек и бобовый стебель». Выглядел он довольно помятым, одежду в некоторых местах ему как будто подпалили. Но сильнее всего в глаза бросился длинный шрам на лице, идущий от правого уха до самого подбородка. Глубокий, от того до сих пор кровоточащий.       — Почему я не должна идти дальше? Что случилось, Джек? Где Сианна?       — Не скажу, не скажу тебе!       — Послушай сюда, маленький… — княгиня откровенным образом рассвирепела, из-за чего её прелестное лицо стало походить на уродливый лик тролля. Мальчик пискнул от страха при виде такой «Аннушки», а когда она присела и схватила его за плечи, чтобы потрясти, вовсе возопил. Но не только из-за испуга — ему было по-настоящему больно.       Лишь робкая демонстрация живота и боков, сплошь покрытых синяками, немного уняли гнев княгини, поскольку она поняла, что ими может быть покрыто всё тело.       — Кто тебя так, Джек? И Злую Ведьму…       — Сианна! Это всё она, всё это чудовищная Сианна сделала!       «Твоя сестра тяжело больна, моя милая. Тебе больше нельзя с ней видеться».       — Ч-что?       Внезапно перебившее диалог болезненное воспоминание заставило голос дрожать. Джек, видимо, восприняв это как знак своей победы, стал с ещё большим усердием уговаривать не бегать за Сианной, а ни то хуже будет.       — Я ещё могу поверить, что она тебя так измучила, — не без подозрения парировала княгиня, — но Злую Ведьму? Моя сестра не настолько сильна, чтобы её одолеть. Она ведь даже не чародейка.       — Она хуже чародейки! Хуже! Ты… это было кошмарно. Это было отвратительно настолько, что меня вырвало несколько раз. Да лучше бы Ведьма сожгла меня, чем я такое видел, а потом сам пережил!       «Твоя сестра тяжело больна и опасна, дорогая: как для себя, так и для всех нас. Поэтому рыцари отвезут её туда, где она сможет вылечиться».       Нет-нет, она запомнила совсем другое.       «Да, отвезут. И оставят там, пока не очистится её рассудок, не снимется проклятье. Возможно, это займёт целую жизнь, поэтому ты должна быть готова. И лишний раз не лить слёзы».       Нет, не то!       «Наличие проклятья Чёрного Солнца характеризуется такими аспектами, как особая степень жестокости, возникновение беспричинной злобы и жажды насилия. Наблюдается душевное помутнение на фоне резкого подскакивания адреналина. Больной может получать преждевременное сексуальное удовольствие в раннем возрасте, когда вызывает у кого-то страдания. Разумеется, знать о таком юной княжне не положено, но кто я такой, чтобы отказывать…»       …глубокий вдох и шумный выдох.       — Где моя сестра?       То, с какой интонацией княгиня произнесла свой вопрос, казалось, напугало Джека ещё пуще.       — Она… она пошла туда, — указал мальчик за спину Анариетты. Там тропинка из жёлтого кирпича погружалась в мрачные тени сказочного леса. — Оську, наверно, искать. Сианна спрашивала про волшебные бобы, но я же не знаю, куда ты их дела, но вот Оська…       Анариетта порывисто поднялась, развернулась и продолжила путь. У неё не было времени выслушивать дальнейшие россказни, которые могут оказаться всего лишь фантазией, рождённой паникой. И на того же Оську Анна-Генриетта не хотела растрачивать драгоценные минуты, ведь она и без этого лжеца от природы знала, где именно находятся бобы.       Заметив, что один из единорогов пропал — а они всегда вместе паслись на лужке за дремучим лесом, — Анна-Генриетта даже как-то облегчённо вздохнула. Ещё одна подсказка в пользу того, что с сестрой всё в порядке, придавала уверенности. Пока княгиня не представляла себе, что будет делать, если Сианна вдруг нападёт на неё, да и вовсе о таком не думала. С чрезмерной наивностью она воображала, как бросается к сестре, как заключает в крепкие родственные объятия и плачет у плеча, не горюя, но будучи полностью счастливой.       «Забудь, наконец, о ней! Это демон воплоти. Это ошибка, которую мы с твоей матерью совершили. И если не ради себя, то хотя бы ради нас с ней забудь о чудовище, которое могло уничтожить здесь всё!»       Она нерасторопно и неуклюже вскочила на оставшегося волшебного коня — платье мешало маневрировать, — поскакала. Снова со всех сторон княгиню обступила тишина, перебиваемая лишь редким песнопением волшебных птиц. Блистающая вдалеке башня Рапунцель своим видом дарила ложное ощущение спокойствия и умиротворения. А потом и вовсе стала казаться омерзительной, когда Анариетта наткнулась на тело Оськи. Так же изуродованное, как и Злой Ведьмы, только на сей раз мальчишку, который всё время лгал о волках, как будто убили не сразу.       По два деревянных колья в ноги и по одному в руки, чтобы пригвоздить к земле. Пальцы, ладони и запястья, ступни, щиколотки и лодыжки — всё оказалось отрезано, что явно намекало на спланированную пытку и методичность её совершения. Последним штрихом стала рана на горле, и что-то Анариетте подсказывало, что из-за неё Оська мучился ещё очень долго…       Не выдержав, она перегнулась по другую от единорога сторону и выблевала на собственное платье желчь да завтрак из реального мира. Не выдержав ещё раз — вязкую кашицу былого ужина.       — Н-нет… — с дрожью во всём теле зашептала княгиня и вытерла губы тыльной стороной ладони. Больше на несчастного Оську она не смотрела. — Это… это не могла быть она. Не могла… здесь что-то не так. Не так…       Даже если единорог оказался солидарен с ней в этом мнении, он ни единым движением головы или ржанием этого не показал. Зато немедленно сорвался, когда его лягнули каблуками. Анна-Генриетта зажмурилась, как только в лицо ударило сильным воздушным порывом, пригнулась ниже. Затем вовсе прижалась к мощной шее коня, обняла отчаянно, поскольку так было легче. Легче даже во время душераздирающего плача, прорвавшегося сквозь завесу всё такой же глупой надежды.       Спустя время перед княгиней обрисовался высокий забор и ворота во двор, где проживал Серый Волк. Анна-Генриетта уже была осведомлена о том, что зверь, наконец, исполнил свою давнюю мечту — убил Красную Шапочку, эту маленькую, как он выразился, потаскуху, которая в полной мере заслужила сей печальный конец. Единственное, о чём Серый Волк сожалел, так это о собственной поспешности, сумбурности действий. «Я мог бы надругаться над ней, как она всё время делала!» — выл он в колодец, куда сбросил бездыханное тело.       Княгиня спрыгнула с единорога, подошла к воротам. Изящные кисти легли на деревянные доски в готовности их вот-вот толкнуть.       …и сразу же Анариетту обдало ужасом. Скрытые, интуитивные чувства мощным зарядом прошлись по всему телу, из-за чего княгиня задержала дыхание, ощутила в области лопаток и на висках холодный пот. Задрожавшие пальцы согнулись. К и без того раскрасневшимся глазам вновь подступили слёзы.       «Она точно пришла сюда, — обречённо подумала Анариетта и всхлипнула. — Если это всё-таки она пытала Оську… если именно она с ним сотворила тот ужас, то она точно узнала…»       Княгиня зажмурилась и изо всех сил прикусила нижнюю губу, заскулила, заныла из-за появления новой душевной раны. Анариетта ведь не поверила тогда родителям, внушавшим ей, что у Сианны страшная болезнь, сводящая с ума; пусть сама была виновата в изгнании сестры из Туссента, всё равно довольно быстро сообразила, что здесь что-то не так, необходимо «вернуть сестричку домой». А теперь? Что же теперь?       Раздался печальный скрип, когда на створы ворот надавили сильнее.       А во дворе, внезапно, оказалось довольно оживлённо. И громкое чавканье, и оголтелое ржание, до сего момента не раздававшееся. И… метания да удары перламутровыми копытами по брусчатке садовой дорожки, пока нежно-розовое лошадиное тело с усердием пожирал тот самый Серый Волк. Анариетта не сумела разглядеть голову единорога, однако из-за одной только фантазии о взгляде, умоляющем о помощи, она едва не потеряла равновесие.       Княгиня медленно перевела внимание в сторону. Подальше от чудовища, от его пищи, подальше от колодца. Подальше от внятного восприятия реальности до сих пор живущей иллюзии. Вскоре она увидела то, что заставило её резко побелеть, шире распахнуть глаза и застыть. Руки сами собой потянулись к волосам, собранным в причудливую, но уже знатно растрепавшуюся причёску. И затем раздался душераздирающий крик.       Сильвия-Анна. Или то, что от неё осталось. Сестру Анна-Генриетта узнала больше по сапогам да лоскутам одежды, чем по каким-либо иным признакам, поскольку вся верхняя половина тела оказалась будто вывернутой наизнанку и выпотрошенной. Сломанные кости торчали во все стороны, каких-то вовсе явно не хватало. Крик заставил Серого Волка испуганно взвизгнуть да отскочить от умершего в агонии единорога, после чего он воззрился на княгиню до неподобающего робко. Ещё более жалким предстал его раболепный поклон и дрожащее: «Аннушка!..» Не пристало грозному хищнику и на землю падать; этого, впрочем, княгиня не заметила.       Она смотрела только на Сильвию-Анну, на ошмётки внутренностей и разбросанные в стороны конечности, и как будто не понимала, почему сестра до сих пор не поднялась и не поприветствовала её. Милая сестричка, солнышко хоть чёрное, хоть золотое, вороница дорогая! — губы двигались в беззвучном произношении всех известных только им двоим ласковых слов, которые теперь не будут услышаны. Анариетту вновь начинала обуревать тошнота, но в желудке, наверно, уже ничего не осталось, поэтому она так и не сумела испытать полноценный рвотный позыв. Ноги мучительно медленно стали переносить её вперёд, навстречу растерзанному телу. Как того велели долг и сердце, и попытка признать своё окончательное поражение.       — Аннушка, — продолжал обращаться к ней Серый Волк, когда поднялся и, сминая одной лапой другую, немного приблизился, — Аннушка, послушай…       «Если ей будет суждено умереть в борьбе со своей болезнью, — снова вдруг вспомнила княгиня слова отца, — значит, она умрёт. И точка! Я не позволю тебе подвергать ни себя, ни нас, ни весь Туссент опасности. Или ты отчего-то загорелась мыслью свести в могилу всё наше государство?!»       Она слышала это, когда стала постарше, заимела больше влияния при дворе и уже собралась было отправить крупную экспедицию на поиски Сианны, от которой совершенно нет никаких вестей. Сейчас же Анна-Генриетта совсем взрослая, но точно так же не в силах что-либо сделать.       — Аннушка, дорогая, — Серый Волк так и заискивает позади, — твоя сестрица… понимаешь… это был несчастный случай! Я сам-то не хотел этого делать. Но она!..       От головы остались только волосы. Те лежали на земле в самом неприглядном виде — наверно, Волк их срыгнул, уже когда проглотил весь пережёванный череп. То и дело их образ терялся в зрительной фокусировке, размывался, и тогда застывшая Анариетта рьяно жмурила глаза.       — Сианна явилась ко мне за теми самыми бобами, да. Но не с доброй волей, это уж явно! Вся какая-то перевозбуждённая, грубая… Дышала как бык, потела прескверно!..       Одна рука сестры всё ещё сжимала меч, которым та явно пыталась защищаться. Наверно, даже умеючи; но кто, кроме ведьмака, справился бы с таким чудовищем как Серый Волк? Потом Анариетта направила взгляд чуть дальше, обратно и ближе к растерзанному единорогу. Возле него лежала походная крупная сумка, из которой вывалились некоторые вещи. Молоток с очень крупной и почти квадратной ударной частью. Очень древние и пугающие своей кривизной клещи, и пусть смутно, но можно было догадаться, кому именно они когда-то принадлежали.       Все вещи покрывали уже остывшие, но по-прежнему яркие пятна крови.       — Она давай угрожать мне. Всячески… и… рассказывала всякие ужасы, которые за всю жизнь натворить успела! — в говоре Серого Волка сквозил неподдельный страх. Чудовище из ещё одной известной сказки подобралось к Анне-Генриетте ближе, силясь добиться её милости. — И какие ужасы здесь!.. Ох, Оська. Ох, бедная Ведьма и Джек… Я даже не верю, что он всё-таки живой остался!       — Он жив.       Волк резко замолк, навострился и немедленно подал назад, ведь в хриплом голосе княгини нет ни капли доброты и снисхождения.       — Аннушка…       — Он жив. Его, скорее всего, измучила сама Злая Ведьма.       — Нет, Аннушка, это точно не…       — Сианна его спасла, но Джек настолько сильно сошёл с ума, что начал проклинать её, дурачок. А Оська… был просто в сговоре с Ведьмой. Определённо. Или же…       — Да не так же всё было, не так!       — С ТОБОЙ! — проревела Анариетта, и перекошенное гримасой боли и ненависти лицо обратилось к Серому Волку. Безумие наделило княгиню абсолютно отталкивающим уродством. — С тобой он был в сговоре! Вы убили мою сестру! Вы все. Хотя я просто просила скрывать от неё бобы!       Серый Волк не успел ничего ответить, как в него уже полетела тиара, сорванная с дивной княжеской головы. Зубчики и края драгоценных каменьев больно порезали под правым глазом, куда чудовищу уже прилетало от Сианны, однако он лишь заскулил и бросился прочь, вокруг колодца. Тогда Анариетта рывком подлетела к мечу сестры, подняла его и побежала следом. Жажда мести захлестнула её с головой. Она уже не слышала, что Серый Волк пытался до неё донести.       Взмах за взмахом, выпад за выпадом. И каждый раз, как ей удавалось попадать то по выставленной вперёд лапе, то по голове, Анна-Генриетта в исступлении верещала. Красная пелена застилала ей глаза, и проступающая на волчьем теле кровь даже в малом количестве подогревала азарт, адреналин, желание уничтожить!       Всё чаще вместо слов от Волка можно было услышать рыки. Всё чаще он отвечал княгине не словами, полными паники и неуверенности, но злобным взглядом, в котором не было ничего человеческого.       В какой-то момент он не выдержал, резво развернулся, припав к земле, и лягнул Анну-Генриетту задними лапами, из-за чего та отлетела аж на десяток метров. Упала на нетронутый круп единорога, тут же скатилась на землю и страдальчески застонала, стоило ей начать подниматься. Но не успела она опомниться, как Серый Волк настиг её.       Когти сначала одними кончиками подхватили дорогие туссентские рюши. Затем, проникая всё глубже и идя снизу вверх, окунулись в роскошные ткани, под жемчуга и кожу, разорвали мясо, рассекли шею и нижнюю часть лица. Анариетта, ещё не осознавая, что произошло, упала обратно на круп единорога, заверещала. Она всё ещё бесцельно размахивала мечом, когда Серый Волк набросился сверху и зажал пастью весь череп, клыками вонзаясь в височные полушария. Княгиня забилась в конвульсиях, стоило Волку сильнее сдавить челюсти, и кровь фонтаном залила ему в глотку, сладким нектаром затопила язык. Княгиня дрыгала ногами и руками, всё ещё слыша режущее звучание, с которым лезвие ранило зверя, рассекло ему бок. Однако она завопила ещё громче, бешено! — мощными ударами обеих лап Серый Волк пробил грудную клетку, заставил лопаться лёгкие и раздробил рёбра. Всё перепуталось, перемешалось. Все ощущения обратились в осиный рой: нескончаемо жужжащий, трепещущий, с омерзительными, склизкими и ядовитыми созданиями внутри.       Когда сердце княгини отказало биться, тело всё ещё продолжало дрожать, но Серого Волка это уже нисколько не волновало. Он с удовольствием пожирал его и думал, что ничего вкуснее в жизни он больше не попробует.