Часть 1

Высокие, невероятные высокие дома стояли на большой, простирающейся во все стороны равнине. Около сотни серых бетонных зданий уходящих далеко ввысь к небосводу. Их верхушки тонули в облаках, а если смотреть на них с земли, снизу вверх, казалось, что все это огромный лабиринт с бесконечно большими стенами. Улицы же были в таком запущении, как будто только что здесь прошла кровопролитная война. Все было покрыто слоем пыли, перемешанной с пеплом и мелким сором. Наскоро положенный асфальт был усеян кочками, трещинами, некоторые куски поднимались на метр вверх, другие же уходили в глубь сухой, неплодородной почвы. Маленькие пешеходные улички разваливались прямо на глазах. Брусчатка валялась где попала. Ямы были на каждом шагу. Не было на этих улицах не дорожных знаков, не разделительных полос, не тем более светофоров и машин. Все что подавало признак жизни в этой разваливающейся местности, так это скукоженный человек, лежавший на углу одного дома. Его заносило пылью и пеплом, не оставляя свободного места. Человек стонал, поднывал и всячески пытался спасти свою жизнь. Но все тщетно. Реактивный ранец на его спине дымил, искрился и казалось, что он вот-вот взорвется и заберет с собой на небеса несчастного своего хозяина. Вечером воскресенья, в единственный выходной день в недели в 78 доме ( доме, который стоял вплотную к центральному округу, но все еще не входил в него, но своим внутренним убранством отличался от других домов средины), люди всячески стараются справить досуг. Кто-то слушает радио передачи, сидя на диване, кто-то играет с соседями в карты или в шахматы, а кто-то собирается душевной компании и ведут веселые светские беседы. Как раз такую кампанию и составляет "Воскресный вечерний разговорный клуб". В небольшой, но ухоженной комнате, убранной в восточном стиле, посередине поставили большой раскладной стол, напоминавший венгерские столы ХХ века и обставили его различными стульями. Среди них был и офисный стул на колесиках, и раскладной красный и такой, какой по видимому лучше всего подходил к столу. Остальную мебель как могли разместили у стен, чтобы не мешалась. За столом сидели люди среднего и преклонного возраста. - А помните ли вы, господа, что еще сорок лет тому назад нам обещали окончание пепельных бурь, что все это наконец-то осядет на землю и мы сможем спокойно разгуливать по улицам как нам угодно и никто не будет в праве нам помешать, - сказал высокий человек с вытянутым лицом с неубранными седыми волосами и маленькими круглыми очками на носу. - Доктор Мосли, не говорите чепуху, пока стоят эти дома и дует ветер пепельные бури некуда не денутся, - грустно сказал человек,который был помладше доктора, но отличался вечной меланхолией. Он был не высок и носил синий вязаный жилет вместе с рубашкой и бардовым галстуком. И медленно помешивая чай в фарфоровой чашке, тяжело вздыхая посмотрел в окно, где неумолимая стихия метала пыль и пепел в разные стороны, закручивая с ними пируэты. Доктор отпил из такой же чашки немного чая и расхохотался. На этого веселого человека, большого любителя веселых компаний, что чай, что вино или пиво все действует одинаково. - Ну не зывайте же меня доктором, я уже с десяток лет не занимаюсь врачеванием, а как вам известно перешел в политику,- сказал мистер Мосли, - А все же как сейчас помню, что во времена, когда я был студентом нам говорили, что все должно осесть в течении шестидесяти лет, но вот идут годы, умер уж мой отец, а пепел как волил с небес, так и валет, - Тот кто говорил это вам - сущий идиот. Шестьдесят лет, возможно, если была только одна бомба, но лишь америка выпустила на Израиль больше десяти атомных боеголовок, так что не думаю, что и в следующие шестьдесят лет пепел перестанет падать с небес, - сказал мистер Тэйлор - литератор, собравший свой собственный книгопечатающий аппарат. Доктор пожал плечами - Как вам угодно, - ответил Мосли. В дверь вошел юноша в коричневом кожаном плаще. Его лицо было очень бледно, и хоть никто в домах не отличался загорелой кожей, но этот человек был бел, как снег. - О, дорогой друг, вы запоздали, - сказал доктор, - присаживайтесь. Юноша сел напротив владельца дома, который сидел во главе стола, но о нем попозже. - Ну и черт с ними с этими бомбами, меня и так моя жизнь устраивает! - воскликнул человек, сидевший напротив доктора. Это был суровый и хмурый швед, который даже в выходной и в гостях не снимал свою серую фуражку начальника охраны. На ней желто-золотыми нитками было вышито "78". Начальник охраны все время натягивал ее на лоб, прикрывая густые черные брови. Юноша нервно усмехнулся и обратился к шведу. - Что же, мистер Бергман, не считаете ли вы, что наш дом, наш город лучше или по крайней мере так же хорош, каков был наш старый мир? - Бергман, не ожидавший такой вопрос, слегка растерялся, открыл рот и издал несколько гласных звуков. Но сейчас же принял вид гордого человека и ответил, - А почему бы мне так не считать? Я знать не знаю, как было раньше, до войны. А если бы и знал, как это было, то на личных моих весах поставил бы его на равне с моей нынешней жизнью, но никак не выше. К чему такие вопросы? Доктор рассмеялся. - И правда, к чему? Зачем же вы вспоминаете то, что давно прошло. Это тоже самое что если бы сравнивать какой-нибудь двадцатый век и древний Рим. Выпейте чаю, друг мой. Но юноша и не поглядел на налитый мистером Мосли чай. Доктор сделал большой глоток чая и обратился к литератору. - А как, мистер Тэйлор, поживают ваши книги? Много людей пристрастили вы к литературе? - Тэйлор не громко отвечал, стараясь отвезти взгляд от оживленного лица доктора - Не то чтобы много. Мой аппарат сейчас служит правительству. Как никак учебники по слесарному искусству куда важнее, чем какие-нибудь прозаические книги. Что тут поделаешь? Бумага и чернила дорого стоят, не следует их вот так растрачивать. - И вы считаете это нормальным? То что правительство ставит свои пособие выше художественной литературы! Они ведь просто не дают нам читать книги. Книги, как например антиутопии, которые так сильно напоминают наш город и строй общества! - горячо проговорил молодой человек. - Как! Что вы говорите, друг мой, неучто вы считаете, что мы живем в каком-то ужасном мире при кровавом диктаторе? Кто так запудрил вам мозги и передал эти идиотские мысли? Возможно да, наш город и не идеален, я не спорю, но такие люди как я и высокоуважаемый мистер Бергман делают все возможное, чтобы сделать наш дом и город в целом лучше! - в растерянности сказал доктор. - Правильно говоришь! - поддакнул Бергман, - делаем все возможное. Вот например, не ранее чем на прошлой недели я со своими ребятами накрыл банду горе-изобретателей, которые воровали электропроводку с верхних этажей и делали из них нелицензионных роботов. И ладно, если бы это были просто роботы-уборщики на продажу, а если убийцы или какие-нибудь шпионы для летающих разбойников? Нет, точно нет. Мы делаем все возможное, чтобы улучшить наш дом и город. С минуту весело тревожное молчание и только мистер Тэйлор помешивал свой чай и тяжело вздыхал, от чего хозяин дома смерил его не добрым взглядом. - Ну, а как поживает ваша столовая, добрый Ли Сан? Что бы вы не ответили, а чай у вас просто превосходный и я от лица всех ваших гостей поблагодарю вас за него, -доктор поднял чашку чая, словно бокал доброго вина и торжественно произнес - За здоровье доброго Ли Сана! - все последовали его примеру кроме юноши. Тост посвящался хозяину дома. Низенькому китайцу лет пятидесяти. Его маленькие, узенькие глаза смотрели всегда буд-то бы с пассивной злобой, хотя это было не так. Из под бордовой кофточки виднелся тяжелый куддиский амулет. что доказывало высокое приверженство к этой вере. - Ох, Мосли, моя столовая процветает как никогда, моя жена говорит, что уже через пару месяцев мы сможем конкурировать с самой городской столовой. И все благодаря мастерству моей супруги и рецептику моей бабушки, - сказал Ли Сан. - Ни одна столовая не сравниться с кафе или рестораном старого мира, смиритесь уже. Никогда вы не достигните и доли того, чего достигали сети тех заведений, что были уничтожены израильскими бомбами. Доктор, который только что собирался глотнуть еще чаю, поставил чашку на стол и взглянул на мертвецки бледное лицо юноши с крайней досадой и даже злобой. - Да что вы заладили, как малое дитя? Оскорбили дело рук нашего друга при нем же, в его же доме! И что по вашему в старых заведениях подавали какую-то особенную еду? Жидкую что ли? - мистер Мосли немного успокоился и продолжил - Я вижу, что вам не здоровиться. Успокойтесь, друг мой, идите домой, отдохните, никто вас здесь не держит. Повисло неловкое молчание. Все ждали, что ответит молодой человек, но он молчал как рыба. Только пот выступил на его лице. Молчание весело, пока начальник охраны не пробасил следующие. - Кхм, может, это, в картишки? Не услышав не согласия, ни отрицания Ли Сан взял карты и уже собирался их раздавать, как вдруг юноша встал, задвинул стул и сказал. - Господа, благодарю за компанию, но нам пора прощаться, - сказал он дрожащим голосом и слезы выступили у него на глазах. - Что такое, друг мой? - только и успел сказать доктор Мосли, как юноша скинул плащ и оголил револьвер, спрятанный у него за поясом. Револьвер был тонкой работы с рукояткой из слоновой кости. На баку красовалась гравировка на французский лад с надписью "Hussein and the weapons". Юноша выхватил револьвер и выпустил пулю сначала в начальника охраны, продырявив его фуражку, потом в мистера Тэйлора, в Ли Сана из рук которого вылетели все карты и наконец навел револьвер и на доктора Мосли. Несчастный только успел, что съежиться, закрыть уши руками и сделать гримасу неописуемого ужаса и мольбы о пощаде. Нет, не пожалел террорист и его. Так и пал доктор хладным трупом, опрокинув свою голову на стол. Слетели его очки, а глаза еще с минуту назад, бывшие живые и веселые, померкли и налились кровью. На шум выстрелов сбежалось много людей, стоявших теперь в дверях и с ужасом смотрели на кровавую картину бессмысленной жестокости. Интересно, что все карты либо упали на пол, либо на стол, но рубашкой вверх и только одна карта бубнового короля, на которой был нарисован султан арабского или турецкого происхождения. Террорист усмехнулся через лившиеся из его глаз слезы, такой забавной случайности и обернулся к народу, что с ужасом наблюдал на его деяния. Как ни тряслась его рука, как ни бледен он был в этот момент, покрытый кровью старых знакомых, а все же торжественно произнес "lilealam alqadim alshujae!!!", и выстрелил себе в весок