кенма знает

— почему не спишь? куроо усталый, он всегда знает почему, но задаёт вопрос для того, чтобы он был. кенма знает, он никуда никогда не уйдет, не разрушится камнем под его рукой, он не посмеет этого сделать. кенма такой же усталый, абсолютно настолько же, но это ощущение хруста гвоздей на зубах рядом с черепной коробкой вдребезги под подошвой. куроо разглаживает его синяки под глазами большими пальцами, пока кенма хрустит спиной и костяшками пальцев, ёрзает на стуле. наконец он поднимает едкие глаза. — а ты почему не? кенма быстро перегорает, он пылкий, ядовитый, сквозливый, его пальцы всегда холодные и солёные, куроо целует его ладони, пока он спит, куроо всегда игнорирует его беспокойные вопросы, потому что уверен, что кенма знает на них ответы. кенма знает. куроо голой спиной натыкается на дверной косяк и шипит, кенма над ним смеётся и откладывает приставку. в такие моменты он всегда называет его по имени. — тецуро, — он говорит, всё ещё разглядывая его узкими, почти кошачьими зрачками. куроо сглатывает, он ведь всегда анализирует, всегда всё знает, и всегда есть в его глазах что-то страшное. — тецуро, зачем ты пришёл? — он спрашивает только об этом. куроо выдыхает. — а зачем ты дал мне ключи? мне одиноко, у меня кончились кружки для кофе, у меня завтра встреча, а я никак не могу заснуть, если ты об этом. — это были ключи от машины. — тогда я влез в окно? может быть, я хочу позвать тебя покурить или поплевать с моста, чтобы потом упасть на колено и предложить тебе вечные парикмахерские услуги, а потом, — он ложится на пол и смотрит на потолок, наскоро побеленный и обсыпающийся крошкой и думает, думает, думает о том, что это не только потолок, это он сам, это его карьера профессионального волейболиста, которая вдребезги, которая придумана им самим и разбилась (волейбольным мячом под дверью, неудачным окрашиванием, чужим яростным ревностным собственническим рвением к победе, выламывающим пальцы и локти, и запястья, и себя самого целиком). — я потерял нить разговора, кажется, давай что-нибудь другое обсудим. — давай. ты можешь стричь мне волосы и делать вид, что гладишь моё плечо совершенно случайно. куроо фыркает в ладонь и напевает национальный гимн японии себе под нос, достаёт ножницы из глубины шкафа, какие-то заколки — они могли бы быть где угодно в этом мягко поглощающем беспорядке, но он всегда находит. он здесь почти живёт, он всегда почти живёт там, где кенма. кенма — почти его дом, его самая холодная цитадель, в которой ломались кости, в которой они оба ломались. — ты будешь болеть за шоё? — он наклоняется к самому уху и шепчет так, будто ему трудно дышать. — я буду болеть за того, кто интереснее. куроо улыбается уголком рта, рассматривает его ломкие жёлтые плечи, глаза, измождённые и сухие, будто засыпанные песком, кончики волос, голые колени, и думает, что это ужасно несправедливо — смотреть и думать, посмотри же на меня, я здесь, я сделаю для тебя всё, что угодно, я буду целовать твои колени, волосы, слипшиеся ото сна ресницы— но спрашивает: — ты хоть ел сегодня, сердце моё? кенма жмёт плечами.