Часть 1

Руины моего прошлого Стоят так спокойно и беззвучно, Погруженные в вечный сон. (Battle Beast «Sea of Dreams»)       Глина.       Пальцы мнут ее, увязая и придавая ей форму, не похожую ни на что. Игрушки забыты и сиротливо жмутся к стенам, пытаются спрятаться в густой тени по углам. Солнце стоит в зените, потом медленно клонится к горизонту, а Аммел все возится с глиной. Вот в его руках лопоухая собака, что смешно высунула язык, вот цветок, распустившийся вчера на чахлой клумбе у дома.       Мама смеется, утирая глину с его щеки, мама говорит: ты совсем как я. Она тоже лепит, но раньше обжигала и раскрашивала свои кувшины и свистки, тарелки и статуэтки, а теперь они стоят на полках и стеллаж — сырые, с каждым днем опускаясь под тяжестью собственного веса, с глубокими следами ее пальцев на боках. Мама раньше всегда их заглаживала. Теперь нет.       «Войну не удержать в кувшине», — как-то говорит она однажды с легкой улыбкой.       Аммел не понимает, о чем она. Он продолжает лепить, сосредоточенно вытягивая глину в ствол дерева и ветви.       Отец предпочитает, чтобы он так занимался боевой магией.       Все чаще и чаще его исхудалое лицо расчерчивают морщины, все чаще и чаще взгляд наполняется острым холодом, и ничего в нем больше не остается. Отец сидит на диване в гостиной, сложив на коленях руки, по его челюсти ходят желваки, будто где-то глубоко внутри он борется с невидимым врагом. Иногда Аммел дергает его за штанину — он не реагирует, не гладит его по голове, как это бывало раньше, даже не смотрит слегка раздраженно.       Старший брат готовится учиться.       Аммел видит на картинках в книге место, куда тот отправится: огромный сказочный замок на берегу озера, окруженный звездами, что весело перемигиваются на пронзительно черном небе. Он трогает озеро пальцем, и по воде бежит рябь, неся вперед лодки, а керосиновые фонари озаряют им путь вперед.       Однажды он тоже туда поедет.       Однажды, но так нескоро!       Одним днем тишина трескается на осколки. Аммел снова играет с глиной, снова она изменяется по воле его пальцев и желания, как внизу вдруг разносится грохот, такой оглушающий, что закладывает уши. Пол выскальзывает из-под ног, и Аммел падает навзничь, сбив щеку о сосновые доски.       На глаза накатывают слезы, а внизу все грохочет и содрогается, с потолка сыплется штукатурка. От лестницы видно кусок гостиной и входную дверь, и сквозь нее, будто сквозь портал в страшной сказке, в дом врываются черные тени.       Зеленая вспышка пронзает полумрак, и мама врезается спиной в сервант, осколки стекла и глиняные фигурки со звоном осыпают ее и падают на пол.       Крик застревает в горле, клокочет в груди, но Аммел не плачет, не может заплакать. Из гостиной выскакивает отец, его глаза пылают горше ведьминских костров, из пальцев сыплются искры. Миг — в его руке вспыхивает багровый кнут и отбрасывают одну из теней обратно к двери.       Остальные двое бросаются на отца, черные плащи ураганами вьются вокруг, но ноги у одного вдруг смыкаются вместе, так что он валится вперед.       Вторая красная вспышка очерчивает черными тенями мебель, и человек на полу замирает.       У Аммела захватывает дух. Страх уходит, будто его и не было. Папа… папа всех победит! Он выгонит злые тени!       Рука брата ложится ему на плечо, тянет за собой, хотя он кричит и вырывается, а внизу снова разливается грохот, отдается в стенах, но Аммел больше не может видеть папу и страшную тень в капюшоне — их заслонила стена.       Через пару бесконечно долгих мгновений, что он кусает и лягает брата (тот даже не разжимает пальцев, вцепившись намертво), — разливается тишина.       Неожиданная, холодная, звонкая, как стекло.       Будто он оглох.       Эта тишина еще не раз настигнет Аммела, и тогда он поймет: это предвестник смерти. Когда жизнь человека обрывается, все звуки исчезают. Тишина застынет, когда через несколько лет его брат упадет на каменный пол, перевалившись через перила лестницы от заклятия тени. Тишина застынет, когда его друзья один за другим лягут под сводами замка, на мосту, у корней черных деревьев…       Неожиданная.       Холодная.       Звонкая, как стекло. ***       Аммел бежал.       Ноги легко скользили по мокрым камням — он хорошо перевязал ступни, чтобы сандалии не слетали. Вокруг бурлил водопад, срываясь вниз, на острые выбеленные солнцем зубцы скал. Аммел перелетал с камня на камень, взмахивая деревянным посохом при каждом движении, чтобы удержать равновесие, и от краткого мига полета захватывало дух. Ни капли страха. Страха вообще уже давно не было, с тех самых пор, как он потерял все.       Рывок — острый выступ ударил по ступне, от боли сжался желудок, но Аммел даже не поморщился.       Аммел бежал.       Скала неохотно отступала перед ним, открывая дорогу среди своих выступов. Он цеплялся за них пальцами, подтягивался легко, будто сам ветер подталкивал его к цели. Внизу бушевала река, пузырящиеся белые волны тянулись к нему, но тщетно: он был уже слишком высоко. Скоро. Совсем скоро.       Он снова увидит родителей. Брата. Своих друзей.       На глаза навернулись слезы, но он моргнул, и ветер хлестнул в лицо, высушив их.       Дальше начиналась лишь отвесная скала, непреодолимая даже для его ловких сильных пальцев. Он повис на выступе, аккуратно разжал правую руку и направил магию в пальцы. Красная вспышка отразилась в воде, и его дернуло вверх невидимой веревкой. Аммел рухнул на вершину и прокатился по земле, сминая траву. Сбитые локти засаднило, но он не почувствовал боли.       Боли уже тоже давно не было, с тех самых пор…       Слегка запульсировали шрамы на груди, когда-то давно оставшиеся от режущего заклинания, но он и на это не обратил никакого внимания.       Он уже давно не обращал внимания ни на что, кроме одного.       Там, где вершина смыкается с небесами и растут эдельвейсы… там разливается озеро, где вода чиста, как душа святого… там обитает феникс, древний, как сам мир, и если искренне попросить, то его слезы залечат все раны — те, что оставляют след, и те, что невидимы глазу… И если твое желание будет самым сильным, самым самоотверженным, самым искренним из всех, что только у тебя есть, то феникс исполнит и его, каким бы оно ни было. Аммел много раз читал эту легенду в древней книге, так много, что каждое слово отпечаталось на душе.       Он поправил повязку на ноге и бросился вперед, сквозь плотный ряд тонких светлых деревьев, разметав руками ветви. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Скоро, совсем скоро!       Не будет больше черных фигур в капюшонах и масках, не будет больше зеленых вспышек, не будет больше его родителей, брата, друзей, с грохотом падающих оземь, не будет хлесткого слова «Круцио!» и выжигающей боли во всем теле. Сверкнут мягкие красные перья, повернется к нему умная птичья голова на длинной тонкой шее, блеснут на солнце черные глаза…       И он снова будет с теми, кого у него отняли.       Аммел подставил ветру лицо, продираясь сквозь чащу. Наконец деревья расступились, и перед ним распростерлось озеро. Вокруг чуть покачивалась на ветру трава, усеянная белыми звездами эдельвейсов, а вода сияла на солнце, волны мягко посверкивали россыпью драгоценных камней, и сквозь них проглядывало поросшее водорослями дно. Чистая, как душа святого. Совсем как в легенде!       С плеч будто свалился камень. Он наконец достиг нужного места. Пусть волосы его уже тронула седина, а глаза потускнели от горя, он наконец достиг нужного места.       И когда он снова будет с теми, кого у него отняли, душа воспрянет из пепла, вернувшись в тот день много лет назад, когда они еще не расстались. Отец покажет ему парочку заклинаний, так быстро водя рукой, что захватит дух, мама улыбнется, и с губ ее сорвутся теплые слова, брат потреплет его по волосам, а друзья похлопают по плечам, и его озарит сияние их глаз, солнечный свет улыбок, огоньки голосов…       — Ты здесь? — выдохнул он хрипло и вздрогнул, вжав голову в плечи от звуков собственного голоса. Они казались совершенно неестественными здесь, среди буйства зеленой травы, достававшей почти до пояса, среди головок цветов, что показывались то тут, то там, среди залитых светом деревьев. Здесь не было места человеку, а может, здесь не было места именно ему.       Помедлив, Аммел осторожно зашагал вперед, пока не остановился у самой воды. Среди ветвей вокруг щебетали птицы, а он смотрел на свое отражение в озере, не в силах оторвать взгляд. Неужели это и правда он? Рука против воли поднялась, скользнула по подбородку и щеке, по отросшим жестким волосам. Что-то в нем было не так, но что? Как будто… как будто прошло уже очень много лет…       Он не мог больше смотреть и отступил на шаг.       Нога слегка увязла в чем-то, и, опустив взгляд, он увидел влажную глину, окружавшую озеро.       Что-то давнее всколыхнулось в груди. Тело опустилось на корточки неожиданно для самого Аммела, руки зачерпнули глины, мягкой и белой, как в детстве. Хватая ртом воздух, он аккуратно выбрал из нее камушки, покатал в ладонях. Слишком мокрая. Так ничего не получится.       Минуты срывались водопадом со скалы, а он несильно дул на глину, будто позабыв, что маг, позабыв, зачем пришел сюда.       Как в детстве.       Наконец она начала меняться по воле его пальцев и желания, приобретать форму, не похожую ни на что. Это будет феникс, два изящных крыла, тонкая шея, оперение, похожее на огонь.       Однако белая глина превращалась в лошадиную морду, в крепкие мышцы под лоснящейся шкурой, в густую гриву и хвост, растрепанный, словно сноп колосьев.       Аммел отставил фигурку от лица. Его вдруг прошиб холодный пот. Разве эту лошадь он только что хотел создать?..       По озеру пробежала рябь. Что-то мелькнуло у самой поверхности и медленно поднялось над водой. Через миг показалась вытянутая, белая, как глина, морда, острые уши и спутанная грива. Ноздри лошади раздулись, когда она увидела его и, отряхиваясь, выбралась на берег. Ее копыта не оставляли следов на траве.       Аммел приоткрыл рот. Нет, он искал не ее. Где же феникс?       Лошадь смотрела на него, и, казалось, чувствовала его смятение, потому что чуть склонила голову набок, совсем по-человечески. У нее были блестящие белые глаза, наполненные слезами.       Аммел взглянул на свою руку, но в голову не приходило ни единого заклинания. Да и было ли подходящее?       Он отбросил фигурку, и она шмякнулась на берег, потеряв очертания и слившись с остальной глиной.       Лошадь махнула хвостом, разбрызгивая искристые капли, и призывно заржала. От нее веяло легкостью и силой, под шкурой бугрились мышцы, а копыта со звоном стучали по земле, будто молоты по наковальне. Приглядевшись, Аммел увидел, что ее грива на самом деле пенный гребень, что пузырится и сверкает на солнце.       Он отступил на шаг. Лошадь будто звала его вскочить на нее и позволить нести себя вперед, против ветра и солнца, сквозь рощу до самого края, где бы он ни был. Будто… она ждала его все это время.       Картинка сложилась воедино. Да. Да, она ждала его. Аммел последовал за легендой, он до последнего был верен ей и своей мечте, и это чудесное создание встретило его в конце пути, вознаграждая за долгий путь. Может быть, в книге речь шла не о фениксе вовсе. Может, это просто был символ — символ возрождения из пепла, символ бессмертной надежды.       Раскрыв руки, Аммел шагнул к лошади, погладил ее по пенистой гриве, заглянул в полные слез глаза. Восторг подкатывал к горлу, туманил мысли, будоражил его впервые с того дня, как он все потерял.       Осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть!       Лошадь даже ощущалась как глина — влажная, мягкая, вязкая…       Аммел рванул руку вниз, но она намертво приклеилась к белой шкуре. С оглушающим ржанием лошадь бросилась в озеро, потащив его за собой. Ноги запутались в водорослях, черный ил затянул чистую воду, и мокрая одежда потянула его вниз.       Захлебываясь, Аммел рвался на берег, но лошадь без труда скользила на глубину. Ее очертания плыли расплавленным воском. Ледяное озеро поднималось под подбородок, а рука все глубже и глубже утопала в белой глине лошадиной шеи.       «Это же кельпи, — обожгла мысль затуманенное сознание. — Нужно накинуть узду и сказать заклинание подчинения!».       Да только пальцы чувствовали пустоту вместо магии, а слова нужного заклинания не приходили.       Кельпи нырнул, и вода сомкнулась над головой Аммела. В ушах загудело, легкие сильно сдавило, рука онемела. Он больше не видел дна, не видел поверхности — в илистой черноте вокруг, мерцая, проступали лица. Мама и отец. Старший брат. Друзья.       Над озером разлилась тишина.       Неожиданная.       Холодная.       Звонкая, как стекло.