***

Вэй Усяню с детства снились необычные сны. Там он открывал для себя большой и невероятно-магический мир, видел причудливых людей, их жизнь, видел то, о чем никогда бы не мог помыслить любой другой человек. Ему всегда снилось что-то особенное. Там, во снах, Вэй Усянь бродил в волшебных лесах, вдыхал пьяные запахи ночи на вершинах хрустальных гор, любовался закатом на берегу неизвестного моря, а в небе летали пятнистые совы размером с автомобиль… А потому, он ужасно удивился, когда вместо волшебных миров уткнулся носом в обшарапнную дверь с полинялыми буквами. Табличка гласила: «Бар», что было ещё менее интересно. Вэй Усянь, никогда раньше не видевший скучных снов, недоуменно надул губы. Такое развитие событий его не устраивало. Однако, не стоять же на месте? Он толкнул дверь бара и оказался внутри. Помещение было темным и крохотным. В воздухе витали тонкие пёрышки пыли, в узкие окна не проникало ничего, кроме вязкой, туманной тьмы, такой толстой, словно сам ужас небытия заглядывал внутрь. Ряды лаковых столиков и пластиковые стулья, расставленные вокруг, были абсолютно пусты. На тусклых поверхностях был тонкий налет пыли. В углах мерцало тонкое кружево паутин. Было прохладно. Вэй Усянь поежился и сделал несколько торопливых шагов, плохо понимая, что происходит. Гулкое эхо вылетало из-под массивных платформ его обуви и рассеивалось по углам. Это нагоняло в атмосферу некую долю жути. — Хэ-эей! — крикнул Вэй Усянь, приложив к губам обе ладони и складывая их наподобие рупора. — Есть кто живой? — Вой-вой-ой-ой-ой… — повторило громогласное эхо. «Неприятное место, — подумал Вэй Усянь, нервно оглядываясь. — И слишком уж напоминает что-то такое… опасное. Как перифирия глубинных миров, да! Вообще, да, похоже… И если это так, надо драпать живее, пока есть возможность». — Эй! Я сплю! Да-да, сплю! —заорал Вэй Усянь что есть мочи. — Я сплю, сплю, сплю! И я осознаю это! Давай, разорви связь! Он начал подпрыгивать на месте, деланно весело и невпопад напевая эти простые слова. Для верности даже уши заткнул — а вдруг пригодиться? С астральными мирами все было как-то неправильно. А главное, если все шло наперекосяк, любое действие могло стать решающим. Сам Вэй Усянь сравнивал похождения в осознанном сне с балансом над пропастью, где на твоей тропке-канате, старый, жирный паук наплел паутины. И случайно задетая нить легко могла заставить тебя полететь вниз головой в неизвестную пропасть. За годы практики Вэй Усянь научился виртуозно бродить по мирам, подсматривать за людьми и видеть много интересных вещей, не нарушая заповедных правил. И все шло хорошо. Шло… Именно. А теперь даже проснуться не получалось. То ли глупый, неведомый Страж, пристально следящий за появлением неумелых сновидцев, где-то заснул, то ли Вэй Усяня занесло далеко. Обычно, ему приходилось таиться, чтобы не выдать собственной "осознанности" и не вылететь из сна как пробка из винной бутыли. Теперь же он страстно желал этого. Но проснуться не мог. Вэй Усянь выбился из сил и совсем опечалился. Ему было неуютно в этом крошечном, пыльном мирке, тоскливо и страшно. А главное — невозможность сбежать из него наводила на нехорошие мысли. Двери тоже исчезли. Усянь обошел помещение по периметру, потрогал стены, попробовал распахнуть настежь окна, но ничего не добился. Помещение странно пульсировало, рассыпая вперемешку с пылью красные искры. Но выпускать глупого мотылька не желало. От безысходности он принялся размышлять. Мирок по своему виду очень напоминал отколотую часть чьего-то сознания, домотканнную реальность, так и оставшуюся на грани с иллюзией. В подобные призраки-чердаки обычно превращаются фрагменты человеческой жизни, принадлежащие особенным людям. Смертные "логосы" из множества разных миров скрепляют душевными переживаниями и половинчато "оживляют" все то, что вполне могло быть воспоминаниями о неразделённой любви. К примеру. Эти самые призраки миров были опасны как для создателей, отчаянно пожирая их силу, так и для астральных сновидцев, случайно забредающих в них. И это было ужасно. Хрупкие реальности не приспособлены для приема гостей, а уж таких как Вэй Усянь они и подавно не переварят — лопнут как мыльный пузырь, и дело с концом. И Усянь лопнет в них за компанию. Он отчаянно метался из угла в угол, чихая от щекочущей пыли и отчаянно пытаясь сообразить что теперь делать. Двигаться приходилось осторожно, дышать через раз — слабый мирок и так хрипел от натуги, стены грелись, пыль светилась огненно-рыжим. Не хватало ещё убиться по глупости. — Дай мне знак, дай знак… — отчаянно лепетал Вэй Усянь, прикрывая губы руками. Впервые за двадцать семь лет он действительно испугался. За его спиной что-то звякнуло. Вэй Усянь обернулся и обнаружил на краю ближнего столика высокий стакан, наполненный прозрачным коктейлем, в котором плавали кусочки клубники. Он настороженно прищурился, но все же сделал два шага вперёд. На стакане был наклеен листок, на коротком смутно знакомым подчерком было введено ровно два слова: «Первая любовь». — Что это? — сам у себя спросил Вэй Усянь, не сводя глаз с коктейля. — Что это значит? Гм. Первая любовь, первая любовь… Название, место, событие, что?.. И почерк. Кому принадлежит этот подчерк? Таа-ак, спокойно! Посмотрим. Красивый, жёсткие черты, идеальное написание… У кого я мог видеть такое? Он отвернулся, мотнув головой. В рот попали собственные волосы. — Думай! — почти прикрикнул на себя Вэй Усянь. — Думай. Что это за место, что это за коктейль, чей это почерк. Как это связанно с тобой… Думай же, ну! Он сделал шаг и буквально споткнулся о запыленную книгу с отсыревшей обложкой. Когда-то она была ярко-красной, нет, пунцово-малиновой, но безнадежно, уродливо выцвела. Название автора, оформление — все затерлось и сгнило. И только посередине угадывались буквы, соединённые в слово названия: «Серд...еед». — Дамский роман? Женщина? — лихорадочно соображал Вэй Усянь, сбитый с толку. — Или.. Человек, который терпеть не мог дамских романов, но как-то писал по ним курсовую? Он остановился, пораженный каким-то смутным воспоминанием, пронзенный им в самое сердце. Перед внутренним взором витали смутные образы, неразличимые лица, неузнаваемые голоса… И руки, тонкие, красивые руки с ухоженными ногтями, пишущие конспекты этим красивым подчерком, листающие страницы, поправляющие волосы, осторожно держащие чашку горячего чая. Вэй Усянь закусил губу. Во снах душа обнажилась, чувства рвались наружу, врать себе он не мог. — О, я понял… — тихо прошептал он, засмеялся. Смех сошел на истерику, булькнул в глубине горла, вздрогнул и замер, засвербел, перешёл в истерический плач. Он хохотал как безумный, глотая слезы, и думал, что болит где-то в груди, что вкус алкоголя на языке горчит кровью, что на запястьях болят давно зажившие шрамы. Он весь стал одной проблемной зоной — одной раной, заживающей ссадиной, которая разнылась под вечер. Он стал незабываемой памятью. Он вспомнил. — Лань Чжань… — выдохнули дрожащие губы, и он отер рукавом невольные слезы. Эхо повторило ненавистно-любимое имя. Лань Чжань был той самой любовью, которая глупая и настоящая, юная. Они познакомились на первом курсе, два парня на группу — два филолога. Вэй Усянь как посмотрел, как вздохнул, так и не выдохнул, отравился взглядом янтарных глаз, обманулся собственной беззаботностью. Влюбился. Потом полгода возни и раздражающих приставаний, три месяца хрупкой дружбы, и шесть лет отношений, любви, секса, признаний, понимания, совместных праздников и почти семейной, клятвенной преданности. И один-единственный год, все это разрушивший. Вэй Усяню было двадцать три, может, чуть меньше. Он испугался влиятельных родственников своей половинки, неодобрения собственной родни: разочарования дяди, наседания брата. Огласки. Он был глуп, так глуп, что позволил себя убедить, позволил вырвать из рук хрупкое счастье. Променял любовь на химеру. И остался один. День за днём старался забыть, внушить себе, что поступил мудро и правильно, что внял советам старших и не пустил свою жизнь под откос. Не загнил в "неправильной связи". И когда это любовь стала неправильной?! Теперь он вдруг увидел, вдруг вспомнил и осознал — все это было одной-единстенной глупостью. Он потерял свое счастье, а мог бы тогда встать на дыбы, мог бы бороться… Мог бы сказать Лань Чжаню. Мог бы поступить как взрослый и рассказать все ему, а не позорно сбегать, отнекиваясь и сочиняя какие-то небылицы. Мог бы все объяснить, а не оставлять на столе унизительную записку, лететь на другой конец страны и напиваться в дешёвом отеле, блокируя номер контакта «гэгэ». Он старался не думать, что случилось с Лань Чжанем. Он только надеялся, что тот быстро смирился, оправился и позабыл Вэй Усяня как одну из ошибок юности. Вэй Усянь почти себя убедил. Вэй Усянь больше в это не верил. — Лань Чжань… — вновь повторил он, закрывая глаза. — Вэй Усянь. Он распахнул глаза и увидел в двух шагах от себя высокую фигуру, облаченную полностью в белое. Красивое лицо было похоже на погребальную маску, бестрасстная холодность затопила глаза и отняла краски у щек. На ресницах дрожал влажный след слез, о которых никто не прознает. Лань Чжань смотрел сквозь него. В точеных руках была темная бутылка с дорогим алкаголем. «Бар же, бар!..» — вспомнил вдруг Вэй Усянь и нервно хихикнул. Дышать стало сложно. Лань Чжань с минуту глядел в пустоту, а потом Вэй Усянь увидел как в его руке что-то тускло блеснуло. Он перевел взгляд. Лань Чжань вскинул руку к виску. Прозвучал оглушающий выстрел, перекрываемый надсадным, истерическим воплем. … Вэй Усянь не сразу понял, что это был его собственный крик. Две минуты он мелко дрожал, прижавшись к стене, и обливался холодным потом. На столике у кровати тускло светился ночник, рассыпая вокруг волны голубого свечения. В углах таилась тошнотворная темнота. Часы показывали 3:20 ночи. — Лань Чжань… — тупо повторил Вэй Усянь, протянул руку и щёлкнул выключателем. — Лань Чжань… На постель вскарабкался белый котенок, подобранный с неделю назад. Пушистый зверёк щурил золотые глазенки и пронзительно громко мяукал, требуя полуночного перекуса. Вэй Усянь рукой подвинул котенка в сторону и зашарил рукой, ища телефон. Пальцы дрожали, совладать с собой не представлялось возможным. Пока Вэй Усянь снимал блокировку и выуживал из бана смутно знакомый номер, его колотило как в лихорадке. После первого гудка он почувствовал, что задыхается и готов выплюнуть сердце. В висках било болью. Прошло добрых десять минут, Вей Усянь успел порядком отчаяться, когда на звонок ответили. Он был так потрясен, что даже не подумал, что Лань Чжань мог давным-давно сменить номер. — Слушаю? — послышался сонный голос, и Усянь вынужден был зажать рот ладонью, чтобы не издать ни звука. Говорить он не мог — душило щиплющей болью. — Вы видели время? — тихо продолжал Лань Чжань, видимо, со сна соображающий туго и по какой-то причине вежиливо поддерживающий односторонний диалог с неизвестным ему абонентом. — Сейчас ночь. Ложитесь спать. Если хотите, вы можете позвонить мне завтра. Скажем, утром. Вы можете… — Лань Чжань! Вэй Усянь сам удивился как страшно и сломанно позвучал его голос. Две минуты они оба молчали. — Ты всё-таки позвонил, да? — наконец произнес Лань Чжань и по его тону нельзя было сказать о чем он думает. Вэй Усянь нервно улыбнулся. — Я… — Четыре года прошло. — Но я… — Ты заметил? Вэй Усянь попытался перевести дыхание и позорно всхлипнул. — Прости меня... — совсем жалко пролепетал он. — Ты пьян? — тихо спросил Лань Чжань. — Н... нет, — ответил Усянь, сам не веря в реальность происходящего. — Ты не бросишь трубку, Лань Чжань? — Мгм. — Лань Чжань?! — Нет — ответил тот после паузы. Вэй Усянь засмеялся. В глазах стояли слезы. — Ты знаешь, — вдруг тихо сказал он. — Я люблю тебя. — Да? — удивились с другой стороны. — Очень — подтвердил Вэй Усянь. — Придурок — фыркнул Лань Чжань, после паузы. Равнодушно-менторский тон, казалось, немного оттаял. — Да? — удивился Усянь. — Очень! Он засмеялся, улавливая как на другом конце его собеседник сдержанно смеётся, заглушая голос ладонью. — Я могу приехать к тебе? — наконец спросил Вей Усянь, отсмеявшись. — Или… — Ложись спать, — мягко ответил Лань Чжань. — А завтра… Если не передумаешь, можешь приехать. Помнишь куда? — Вылечу первым самолётом! Лань Чжань вздохнул. — А я тебя встречу. Они опять помолчали. — Скажи мне, — вдруг заговорил Лань Чжань, заметно и странно волнуясь. — Я должен знать. Ты ведь соврал мне тогда? Про другую любовь, карьеру, что ты там ещё написал?.. — Неправильные отношения? — виновато вставил Усянь, передергивая плечами. — Да. Вэй Усянь вздохнул. — Да. Воцарившаяся тишина казалась неприятной до боли. — Спасибо, — вдруг сказал Лань Чжань и его голос сорвался. — Спасибо! Спокойной ночи, А-Сянь. И отключился. Вэй Усянь с секунду смотрел прямо перед собой и слизывал с прокушенной губы солоноватые капельки крови. Затем отбросил мобильник, кинулся к шкафу, выудил из глубины дорожную сумку. Открыл, принялся кидать в нее вещи, затем бросил, включил ноутбук, кинул котенку корма, не глядя в миску, вернулся. Пошел покупать билет. Сердце билось спокойно, движения обрели твердость, мысли окрепли, эмоции стали эмоциями молодого мужчины, а не истеричной девицы. Все будто бы ожило, восстановилось. Все стало правильно. Вэй Усянь выглянул в окно, за которым шумел вечно живой город и вернулся к постели. Перетряхивая подушки, он уронил телефон. Включился дисплей. Вэй Усянь протянул руку и поднял его. Взгляд зацепился за столбики уведомлений. «Пользователь _.Lan_Wangji._ запросил заявку в друзья» «Пользователь _.Lan_Wangji._ хочет отправить вам сообщение» «Пользователь _.Lan_Wangji._ : стикер» В графе сообщений пользователь_.Lan_Wangji._ был в сети, а стикер представлял из себя беленького котенка, рисующего прямо перед собой голубое сердечко.