Часть 1. Глава 2

«…ей было слишком больно, чтобы плакать. Странно, иногда сердце продолжает биться даже когда разбито» Фэнни_Флэгг Жареные зеленые помидоры в кафе «Полустанок».

1986 год. 19 августа. 5 утра. Коукворт.

      Электричка начал медленно сбрасывать скорость, и за мутным, покрытым тонкой сеткой разводов окном стали проступать очертания небольшой станции. Сначала из предрассветной дымки выплыл одинокий фонарь, освещавший узкий клочок платформы тусклым жёлтым светом. Затем показалась старая деревянная скамья с облупившейся зелёной краской, на которой, казалось, уже много лет никто не сидел. Следом возникла покосившаяся табличка с названием станции — той самой, которую Петунья не видела почти десять лет. «Коукворт». Белые буквы давно потеряли былую яркость, местами облезли и покрылись трещинами, но всё ещё отчётливо читались в холодном сером сумраке раннего утра. Электричка дёрнулась в последний раз, тяжело выдохнула воздух через пневматические тормоза и окончательно замерла, словно сама устала от бесконечной дороги.       Гарри медленно потёр покрасневшие глаза. Уснуть ему так и не удалось. Всю дорогу он сидел настороже, прислушиваясь к каждому шороху вагона, к размеренным шагам проводника, к приглушённым голосам редких пассажиров и хриплым объявлениям, доносившимся из динамиков. Взрослая часть его сознания, принадлежавшая Эль, упрямо не позволяла расслабиться. Она привычно просчитывала возможные угрозы, автоматически отмечала лица, пути отхода, любые подозрительные мелочи. Даже сейчас, когда опасность вроде бы осталась далеко позади, мозг продолжал работать так, словно каждую секунду ожидал нового удара.       Лишь теперь, когда поезд остановился, усталость навалилась на него с новой силой. Она была тяжёлой, вязкой, почти материальной. Маленькое детское тело болезненно ныло после бессонной ночи. Затекли плечи, ломило спину, веки налились свинцовой тяжестью. Под кожей всё ещё жили последствия пережитого ужаса — сердце уже не колотилось, как несколько часов назад, но внутри оставалась неприятная дрожь, от которой невозможно было избавиться усилием воли.       Он машинально опустил взгляд на свои руки. На тонких детских запястьях отчётливо выделялись тёмно-фиолетовые следы от ремня. Кожа местами была содрана, появились кровоподтёки, а вокруг самых глубоких полос начинала проступать болезненная синева. Гарри осторожно провёл большим пальцем по одному из следов и невольно поморщился. Боль была вполне настоящей. Всё произошедшее вчера не являлось страшным сном, от которого можно проснуться. Оно стало частью их жизни и теперь останется с ними навсегда.       Напротив сидела Петунья. За одну ночь она словно постарела сразу на несколько лет. Её аккуратно уложенная причёска давно распалась, светлые волосы выбились из тугого пучка и беспорядочно спадали на лицо. Под глазами пролегли глубокие тёмные тени, губы побледнели, а кожа приобрела болезненный восковой оттенок. Она не сомкнула глаз ни на минуту. Всё путешествие женщина просидела неподвижно, крепко прижимая к себе Дадли, словно боялась отпустить его хотя бы на мгновение. Пальцы её время от времени бессознательно сжимали ткань куртки сына, будто проверяя, что он действительно рядом, что жив, что его ещё можно защитить.       Иногда её взгляд сам собой останавливался на Гарри. Каждый раз сердце болезненно сжималось. Перед глазами вновь и вновь всплывали обрывки недавних событий: кровь на ковре, разорванная футболка, ремень, валявшийся рядом, остекленевшие глаза Вернона, дрожащий Дадли, прижавшийся к кузену. Вместе с этими воспоминаниями возвращалась и вина. Не только за вчерашний день. За все предыдущие годы. За каждое грубое слово, сказанное племяннику. За каждый раз, когда она отворачивалась, предпочитая не замечать очевидного. За собственную слепоту, которой теперь не находилось оправдания.       Дадли проснулся лишь тогда, когда вагон окончательно остановился. Он открыл глаза медленно, словно сознание сопротивлялось возвращению в реальность. Несколько секунд мальчик просто сидел неподвижно, растерянно глядя перед собой. На короткое мгновение его лицо стало почти обычным — ещё сонным, беззаботным, каким оно было всего неделю назад. Но затем память вернулась. Это было видно сразу.       Плечи Дадли едва заметно опустились, взгляд потух, стал пустым и каким-то слишком взрослым для шестилетнего ребёнка. Он не заплакал. Не закричал. Не спросил, где отец и почему они оказались в незнакомом месте. Казалось, у него просто не осталось сил даже на вопросы. Он молча поднялся с сиденья и так же молча пошёл вслед за матерью к выходу из вагона, позволяя ей вести себя за руку, словно снова стал совсем маленьким ребёнком.       Это молчание пугало Гарри сильнее любой истерики.       Платформа была пуста. Станция Коукворта представляла собой крошечное здание из красного кирпича с единственным окошком билетной кассы, давно закрытым и заколоченным досками. Фонарь над входом мерцал, бросая на асфальт дрожащие оранжевые пятна. Вокруг не было ни души — ни встречающих, ни таксистов, ни случайных прохожих. Только ветер, пахнущий углём и речной водой, да далёкий гул просыпающейся фабрики нарушали предрассветную тишину. Где-то высоко над станцией пролетела одинокая ворона, каркнув так громко, что звук эхом прокатился между кирпичными стенами. Электричка ещё несколько секунд тихо гудела за их спинами, а затем, лязгнув сцепками, медленно тронулась дальше, оставляя троих беглецов одних посреди незнакомого, но в то же время до боли знакомого города.       — Нам сюда, — сказала Петунья, и голос её прозвучал глухо, словно она сама не до конца верила в происходящее.       Она повела их через пустырь, заросший сухим репейником, потом мимо старого кирпичного завода с высокой трубой, из которой уже валил густой серый дым. Запах угля становился всё сильнее, смешиваясь с ароматом сырой земли, ржавого железа и влажного кирпича. Где-то вдалеке лязгнул металл — должно быть, начиналась утренняя смена. Через несколько секунд раздался протяжный фабричный гудок, и вскоре на соседней улице показались первые рабочие в потёртых куртках и кепках. Никто из них не обращал внимания на женщину с двумя детьми. Каждый спешил к своему станку, к своей смене, к своей тяжёлой жизни. Гарри шагал рядом с Петуньей, стараясь не спотыкаться о разбитую брусчатку, и внимательно оглядывался по сторонам, машинально запоминая маршрут. Взрослая часть его сознания уже отмечала ориентиры: старую водонапорную башню, перекрёсток с покосившимся фонарём, кирпичное здание с облупившейся вывеской булочной. Если однажды придётся бежать, память сама выведет его обратно.       Коукворт оказался именно таким, каким он представлял его по описаниям из книг. Мрачный, промышленный, бедный. Узкие улочки тянулись между рядами старых домов с почерневшими фасадами, штукатурка местами полностью осыпалась, обнажив красный кирпич. На некоторых окнах висели выцветшие занавески, другие были наглухо заколочены досками. Редкие вывески давно потеряли краску, и названия магазинов едва угадывались под слоем времени. Даже воздух здесь казался тяжёлым, пропитанным копотью десятилетий. Никакой магии — только суровая, неприкрытая реальность маггловской глубинки, в которой люди жили от смены до смены, не ожидая от жизни ничего большего.       Дадли всё это время не произнёс ни слова. Он шёл рядом с матерью, послушно переставляя ноги и не поднимая взгляда от земли. Его лицо оставалось пустым, лишённым привычной детской живости. Иногда Петунья осторожно сжимала его ладонь, словно проверяя, что сын действительно рядом, что он жив, что его ещё можно удержать в этом мире. Каждый раз мальчик едва заметно вздрагивал, но не сопротивлялся. Это безмолвие пугало её всё сильнее. Она уже начинала понимать: некоторые раны не кровоточат снаружи.       Они свернули в переулок, и Петунья вдруг замедлила шаг. Гарри проследил за её взглядом и заметил уходящую вниз улочку, над которой висела покосившаяся табличка: «Паучий тупик». Он знал это место, знал его по книгам. Именно здесь Северус Снейп впервые встретил Лили Эванс. Именно здесь зародилась дружба, которая спустя годы изменит судьбу всей магической Британии. Гарри невольно задержал взгляд на старых домах, пытаясь представить маленького худого мальчика с чёрными волосами, который украдкой наблюдал за двумя сёстрами из-за кустов. Трудно было поверить, что именно на этой неприметной улице началась история, эхо которой докатилось даже до его мира.       — Тётя Петунья? — негромко окликнул он.       Она моргнула, словно очнувшись от долгих воспоминаний. Несколько секунд молча смотрела в глубину переулка, а затем медленно отвернулась. На её лице промелькнула тень боли — не о доме и не о городе, а о сестре, которую она потеряла слишком давно и слишком глупо, чтобы успеть что-либо исправить.       — Идём, — тихо сказала она. — Уже недалеко.       И, глубоко вдохнув холодный утренний воздух, Петунья первой пошла дальше, оставляя позади Паучий тупик — место, где когда-то началась история Лили Эванс и Северуса Снейпа, а теперь для неё самой оставались лишь призраки прошлого.       Дом Эвансов стоял на тихой улочке в десяти минутах ходьбы от завода. Это был двухэтажный кирпичный дом, аккуратный даже в своей запущенности, — из тех, что строили в начале века для рабочих семей: прочный, квадратный, с остроконечной крышей и двумя окнами на фасаде. Когда-то здесь цвёл сад — Гарри заметил одичавшие розовые кусты, разросшиеся до состояния колючего частокола, — а дорожку к крыльцу обрамляли каменные плиты, теперь покрытые мхом и трещинами.       Краска на стенах пошла пузырями и облупилась, обнажив местами серую штукатурку. Газон перед домом зарос так, что трава доходила почти до колен. Два окна — те, что выходили на улицу, — были разбиты, и в пустых проёмах темнела паутина занавесок. Третье, слева от двери, чудом уцелело, но покрылось таким слоем пыли, что сквозь него едва пробивался свет. Крыльцо просело, и деревянные ступени выглядели ненадёжно, словно могли проломиться под первым же шагом. Ржавая водосточная труба покосилась, а под самым карнизом ласточки когда-то свили гнездо, теперь пустое и наполовину разрушенное ветрами.       Петунья остановилась у покосившейся калитки, сжимая в руке ключ — старый, ржавый, на выцветшей верёвочке, которую она достала из спортивной сумки. Несколько секунд она просто стояла, не двигаясь. Гарри видел, как напряглись её плечи, как дрогнули пальцы, крепче сжавшие ключ. Этот дом был не просто старым зданием. Здесь прошло её детство. Здесь звучал голос матери, пахло воскресной выпечкой, здесь они с Лили бегали по саду, ссорились, мирились, мечтали о будущем, которое тогда казалось таким простым и понятным.       В памяти Петуньи неожиданно всплыло летнее утро. Отец, склонившийся над клумбой с розами, недовольно ворчал, что сорняки опять пробились сквозь землю. Мать смеялась, развешивая бельё на верёвке во дворе. Маленькая Лили кружилась по дорожке, раскинув руки в стороны и воображая себя феей, а сама Петунья сидела на ступеньках крыльца с книгой, делая вид, что не замечает младшую сестру. Тогда ей казалось, что так будет всегда. Что родители никогда не состарятся, дом никогда не опустеет, а Лили навсегда останется просто надоедливой младшей сестрой, а не девочкой, которую однажды заберёт другой мир. Она медленно выдохнула, прогоняя воспоминания.       — Я думала, он будет выглядеть хуже, — тихо произнесла она. — Или лучше. Не знаю... Я вообще не знала, чего ждать.       Гарри молча кивнул. Его собственное сердце билось где-то в горле. Он никак не мог избавиться от странного ощущения, будто стоит не просто возле старого дома, а рядом с частью собственной истории. Именно здесь жила его мать задолго до того, как стала Лили Поттер. Здесь она впервые узнала о магии. Здесь познакомилась со Снейпом. Здесь смеялась, плакала, росла. Гарри никогда не видел её живой, но сейчас присутствие Лили ощущалось почти физически. Казалось, стоит закрыть глаза — и где-то в глубине дома послышится детский смех или торопливый перестук босых ног по деревянной лестнице.       Он перевёл взгляд на Дадли. Кузен стоял рядом с матерью, безвольно держа её за руку. Лицо мальчика оставалось пустым, взгляд блуждал по фасаду дома, но было невозможно понять, видел ли он вообще что-нибудь перед собой. За всё время пути от станции он не произнёс ни единого слова. Это молчание тревожило Гарри гораздо сильнее любых слёз или истерики. Иногда человек кричит, чтобы выплеснуть боль. Но когда боль становится слишком большой, слов уже не остаётся.       — Нужно зайти внутрь, — негромко сказал он. — Дадли устал. Нам всем нужно отдохнуть.       Петунья кивнула. Подойдя к двери, она несколько секунд рассматривала старый замок. Когда-то отец смазывал его каждую осень, чтобы зимой механизм не заклинивал. Теперь железо почти полностью покрылось рыжей ржавчиной. Женщина осторожно вставила ключ. Сначала тот не хотел поворачиваться. Она сильнее нажала на него, раздался неприятный скрежет металла, затем что-то внутри замка с громким щелчком сдвинулось с места. Петунья медленно нажала на потускневшую латунную ручку.       Дверь открылась с долгим, протяжным скрипом, словно сам дом просыпался после долгого сна, и навстречу им сразу пахнуло холодом, сыростью, старым деревом и многолетней пылью. Ни один звук не нарушал тишину внутри. Лишь где-то наверху тихо поскрипывали балки, а ветер, пробравшийся через разбитое окно, едва заметно шевелил пожелтевшую кружевную занавеску.              Никто из них ещё не знал, что ждёт их за этим порогом, но каждый понимал одно: назад дороги больше не существовало. Это место должно было стать их новым домом. Или, по крайней мере, временным убежищем от мира, который уже считал их мёртвыми.       Внутри было темно и пахло сыростью, пылью и чем-то ещё, почти неуловимым, — может быть, сушёными травами, может быть, старыми книгами. Запах времени. Запах заброшенности. Петунья нащупала на стене выключатель, на мгновение замерла, словно не верила, что после стольких лет что-то вообще может работать, и осторожно нажала клавишу. К её удивлению, где-то под потолком негромко щёлкнуло, а затем вспыхнула небольшая лампочка с тёплым жёлтым светом. Она несколько раз мигнула, словно раздумывала, стоит ли окончательно просыпаться, но всё же загорелась ровно. Свет осветил прихожую: старую деревянную вешалку с пустыми крючками, овальное зеркало в потемневшей, местами треснувшей раме, узкий комод, покрытый толстым слоем пыли, и дверь, ведущую в гостиную. На полу лежала длинная выцветшая дорожка, когда-то красная, а теперь почти серая от времени. Электричество работало, это оказалось неожиданно хорошей новостью.       — Отец всегда платил за дом на год вперёд, — негромко произнесла Петунья, заметив удивление Гарри. Она провела ладонью по поверхности комода, оставив в пыли длинную светлую полосу. — А когда родители погибли... счета начали приходить уже на моё имя. Я продолжала оплачивать их. Газ, электричество, налог... Всё. Каждый год собиралась отказаться, но почему-то так и не смогла. Она невесело усмехнулась, качнув головой.       — Вернон каждый раз спрашивал, зачем я выбрасываю деньги на пустой дом. А я... даже объяснить не могла. Просто чувствовала, что нельзя его бросать. Будто однажды он ещё понадобится.       Гарри молча посмотрел на неё. Он почти не сомневался, что это была не просто сентиментальность. Возможно, остатки магии, связанной с родом Эвансов, а возможно — разрушившееся вместе с подковой влияние, которое годами заставляло Петунью забывать обо всём, связанном с семьёй. Какова бы ни была причина, её странное упрямство сейчас действительно спасло их. Он ничего не сказал.       Гостиная встретила их густым запахом застоявшейся пыли, старого дерева и едва заметной сырости. Солнечный свет почти не проникал внутрь из-за плотных занавесок, поэтому комната казалась полутёмной даже при включённой люстре. Вся мебель была аккуратно накрыта толстой полупрозрачной плёнкой, пожелтевшей за годы хранения. Она тихо зашелестела, когда Петунья осторожно потянула её за край.       Под плёнкой оказался старый диван с тканевой обивкой в мелкий голубой цветочек. Рядом стояли два кресла, небольшой журнальный столик и книжный шкаф, доверху заполненный книгами. На каминной полке всё ещё стояли фарфоровые статуэтки и старые часы, остановившиеся, вероятно, много лет назад. Даже семейные фотографии остались на своих местах, только стекло рамок покрылось тонкой сероватой пылью.       — Я сама накрывала мебель перед тем, как уехать, — тихо сказала Петунья, не отрывая взгляда от дивана. — Мама настояла. Она всегда говорила, что дом нельзя оставлять совсем пустым. «Пусть ждёт хозяев», — любила повторять она. Тогда мне казалось, что это глупость...       Она ненадолго замолчала, осторожно разглаживая ладонью ткань дивана, словно здоровалась со старым другом.       — А теперь выходит... она оказалась права.       Гарри подошёл ближе и помог снять оставшуюся плёнку. За годы она стала жёсткой и ломкой, поэтому местами трескалась прямо в руках. Когда диван был полностью освобождён, они осторожно подвели к нему Дадли.       Мальчик двигался медленно, словно каждое движение требовало огромных усилий. Он не сопротивлялся, не задавал вопросов и не смотрел по сторонам. Просто позволил усадить себя, а затем лёг набок, подтянув колени к груди. Через несколько секунд он уже лежал совершенно неподвижно, глядя куда-то в спинку дивана пустыми, отсутствующими глазами. Петунья принесла старый шерстяной плед, пахнущий лавандой и шкафом, бережно укрыла сына и поправила выбившуюся прядь волос. Её ладонь задержалась на его голове чуть дольше, чем следовало. Она осторожно гладила Дадли по волосам, словно убеждая саму себя, что он действительно жив, что она ещё может прикоснуться к нему, что не потеряла и его тоже.       Лишь убедившись, что мальчик хотя бы немного согрелся, она медленно поднялась. Гарри тем временем подошёл к окну. Осторожно отодвинув тяжёлую занавеску, он выглянул наружу. Предрассветный Коукворт постепенно просыпался. Где-то вдали уже слышались глухие заводские гудки, из фабричных труб поднимался густой дым, а по улице, кутаясь в тёплые пальто, спешили первые рабочие.       Мир продолжал жить так, словно ничего не произошло. А ведь всего несколько часов назад на другом конце страны сгорел дом на Тисовой улице. В его гостиной осталось тело Вернона Дурсля. Пожарные сейчас наверняка заливали ещё дымящиеся стены, полиция оцепляла место трагедии, соседи возбуждённо обсуждали случившееся, а газеты уже готовили заголовки о страшном пожаре.       Для всего мира семья Дурслей, скорее всего, уже перестала существовать. От этой мысли Гарри почувствовал, как внутри поднимается тяжёлый холод. Всё напряжение, державшее его на ногах последние часы, начало медленно отпускать. Вместо него пришла глухая, вязкая усталость, смешанная с тревогой. Они добрались сюда. Пока были живы. Но впереди лежала полная неизвестность, и впервые с момента своего пробуждения в теле Гарри Поттера Эль поймал себя на мысли, что у него нет готового плана. Только маленький старый дом, измученная женщина, сломленный ребёнок и собственная надежда, что этого окажется достаточно, чтобы начать жизнь заново.       Руки начали дрожать. Он сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь, но она только усиливалась, поднимаясь от пальцев к запястьям и выше. Перед глазами вновь всплыло тело Вернона на ковре. Кровь, медленно впитывающаяся в потёртый ворс. Глаза Дадли — пустые и страшные, слишком неподвижные для живого человека. Взрыв, на мгновение осветивший Тисовую улицу ослепительно-белым светом. И собственное отражение в окне электрички — маленький мальчик со шрамом на лбу и взрослым страхом в глазах.       Пальцы похолодели. Эль машинально попыталась сделать глубокий вдох, как делала это раньше, когда накатывала паника, но лёгкие будто не желали наполняться воздухом до конца. Детское тело плохо справлялось со стрессом. Оно дрожало, уставало и ломалось куда быстрее, чем хотелось бы.       — Гарри.       Голос Петуньи выдернул его из этого водоворота, как спасательный круг. Он вздрогнул и обернулся. Тётя стояла посреди гостиной, всё ещё в своём мятом платье, и смотрела на него — пристально, но без прежней враждебности. Скорее с усталым сочувствием. Под глазами залегли глубокие тени, а в уголках губ пролегли новые морщинки, которых, кажется, не было ещё вчера. За её спиной едва заметно колыхалась старая занавеска. Сквозняк, пробравшийся через разбитое окно, гулял по дому, шевеля пыль на мебели и заставляя тихо поскрипывать рассохшиеся половицы.       — Ты держишься, — сказала она. — Я не знаю, откуда в тебе это, но ты держишься. И я... я благодарна. Если бы не ты, я не знаю, что бы мы делали.       Гарри сглотнул комок в горле. До сих пор было странно слышать благодарность от Петуньи Дурсль. Какая-то часть его всё ещё ожидала, что сейчас она опомнится, подожмёт губы и велит не стоять столбом посреди комнаты.       — Я просто пытаюсь выжить, — ответил он честно. — Мы все пытаемся.       Петунья кивнула. Потом оглядела гостиную: затянутые плёнкой шкафы, пыльную люстру, фотографии на стенах — и вдруг решительно сжала губы. Старый дом словно затаил дыхание, ожидая, что они решат. В слабом утреннем свете лица на фотографиях казались почти живыми. Молодые мистер и миссис Эванс улыбались из-под стекла, не подозревая, чем закончится история их семьи.       — Нужно разобрать вещи. Проверить, что здесь есть из еды, есть ли вода, работает ли отопление. Это старый дом, и ночи здесь холодные. А потом — спать. Нам всем нужно поспать, иначе мы просто рухнем.       Гарри хотел возразить — сказать, что он не устал, что может подежурить, — но тело предательски напомнило о себе свинцовой тяжестью в ногах. Ныла спина после ночи в электричке, веки жгло от недосыпа, а мысли стали какими-то вязкими и медленными. Он кивнул.       — Хорошо. Но сначала я проверю окна. Разбитые нужно чем-то закрыть, пока мы не вставим новые стёкла.       Петунья чуть заметно улыбнулась — впервые за всё время.       — Лили тоже всегда говорила, что сначала — окна. Она терпеть не могла сквозняков.       Гарри замер. Каждый раз, когда Петунья говорила о Лили, образ матери становился чуть более настоящим. Не героиней войны, не женщиной с колдографии на каминной полке, а обычным человеком. Девушкой, которая мёрзла, ругалась на открытые форточки и, вероятно, заставляла домашних надевать свитера.       Странно, но именно такие мелочи почему-то задевали сильнее всего. Она отвернулась, скрывая навернувшиеся слёзы, и пошла на кухню проверять трубы. А Гарри остался в гостиной, чувствуя, как первый луч рассвета пробивается сквозь пыльное стекло и ложится на пол бледной золотой полосой.       Новый день начинался. И вместе с ним — новая жизнь.       Гарри устроился в старом кресле у окна — высоком, с потрескавшейся кожаной обивкой и продавленным сиденьем, которое помнило, кажется, ещё дедушку Эванса. Стоило ему опуститься в него, как старые пружины негромко скрипнули, а само кресло будто нехотя приняло вес нового хозяина. Он стянул с себя куртку, накрылся ею, как одеялом, и закрыл глаза, собираясь просто немного передохнуть. Однако тело, измотанное до предела бессонной ночью, дорогой и пережитым ужасом, распорядилось иначе — он провалился в сон почти мгновенно, даже не успев поправить подушку под головой.       Сон не принёс ни отдыха, ни забвения. Стоило сознанию погрузиться в темноту, как оно тут же вернуло его ко всему, от чего он так отчаянно пытался сбежать. Ему снился Вернон. Только это был не совсем Вернон — его лицо то расплывалось в багровую маску, то становилось лицом таксиста из прошлой жизни, того самого, что свернул не туда и остановил машину в тёмном лесу. Два чудовища сливались в одно, и их руки — огромные, потные, с толстыми пальцами — тянулись к горлу. Гарри пытался бежать, но ноги не слушались, будто увязли в густой грязи, пытался кричать, но голос пропадал, растворяясь в окружающей темноте. Запах сигар и виски смешивался с запахом дешёвого освежителя из такси, а где-то совсем рядом вновь прогремел взрыв, окрашивая мир в ослепительно-белый цвет. Всё происходящее закручивалось в удушливый, тошнотворный кокон, из которого, как бы он ни старался, не существовало выхода.       Он проснулся в холодном поту, резко сев в кресле и жадно хватая ртом воздух. Первые секунды сознание отказывалось возвращаться в реальность, лихорадочно цепляясь за обрывки кошмара. Лишь постепенно перед глазами проступили выцветшие цветочные обои, пыльная люстра под потолком и старый диван, на котором тихо посапывал Дадли. Понадобилось несколько долгих мгновений, прежде чем Гарри окончательно осознал, что находится не на Тисовой улице и не в том проклятом такси, а в доме Эвансов в Коукворте, куда им всё-таки удалось добраться.       Однако сердце продолжало колотиться как бешеное, словно не желая верить доводам разума, а лёгкие отказывались работать нормально — дыхание стало частым, поверхностным, и каждый вдох давался с трудом. Паническая атака, до боли знакомая Эль ещё по прошлой жизни, в этом маленьком, измученном теле накатывала с утроенной силой. Пальцы неприятно онемели, перед глазами заплясали чёрные точки, а где-то на периферии сознания настойчиво билась мысль о том, что он снова умирает. Гарри прекрасно понимал, что это неправда, понимал, что приступ пройдёт, как проходил всегда, но знание никогда не спасало от первобытного ужаса, который в такие моменты казался единственной существующей реальностью.       С трудом заставив себя сосредоточиться, он вцепился в подлокотники кресла так сильно, что костяшки пальцев побелели. Дерево было старым, шершавым и удивительно настоящим, а потому именно это простое ощущение помогло ему удержаться на плаву. Пять вещей, которые я вижу: кресло, окно, пыль на подоконнике, плед, стул. Четыре вещи, которые я чувствую: дерево под пальцами, ткань куртки, холодный воздух, пол под ногами. Три вещи, которые я слышу: дыхание Дадли, птицу за окном, гул завода вдалеке.       Он повторил всё ещё раз, медленнее, заставляя себя сосредоточиться на каждом слове. Этой технике его научил психолог после истории с такси, когда он ещё был Эль и искренне считал подобные упражнения чем-то бесполезным и даже немного нелепым. Иронично было осознавать, что они пережили смерть, переселение души и существование магии, продолжая работать даже здесь, в старом доме на окраине Коукворта.       Постепенно дыхание выровнялось, а сердце замедлило свой бешеный бег, хотя слабость и дрожь в руках никуда не исчезли. Гарри вытер рукавом пот со лба и посмотрел в окно. Рассвет уже полностью вступил в свои права — серое, пасмурное утро залило гостиную бледным светом, и в этом безжалостном освещении отчётливо проступила вся степень запустения, в которой пребывал дом. За грязным стеклом виднелись одинаковые ряды домов Коукворта, а над крышами медленно поднимался дым заводских труб, напоминая, что где-то там продолжалась обычная жизнь, совершенно равнодушная к его страхам и кошмарам. После пережитого сон казался чем-то невозможным. Разум категорически отказывался вновь закрывать глаза, словно опасаясь, что кошмар всё ещё терпеливо ждёт его по ту сторону сна.       Он встал с кресла, стараясь не разбудить Дадли, и огляделся. Пыль лежала повсюду — толстым серым слоем на подоконниках, на каминной полке и дверных косяках. Плёночное покрытие, которое они сдёрнули с дивана, валялось на полу смятым комком, а в углах гостиной темнели клочья паутины. Дом выглядел так, словно все эти годы терпеливо ждал возвращения своих хозяев и с каждым месяцем всё меньше верил, что они когда-нибудь переступят его порог. На кухне, куда он заглянул через минуту, дела обстояли не лучше: раковина пожелтела от времени, плита покрылась слоем жирной пыли, а пол явно не видел швабры с тех самых пор, как Эвансы покинули этот дом.       Гарри закатал рукава.       В чулане под лестницей — почти таком же, как на Тисовой, только чуть просторнее и без тонкого матраса на полу, — он нашёл веник, совок, старое оцинкованное ведро и несколько тряпок, пропахших затхлостью и временем, но всё ещё пригодных к использованию. На мгновение он даже замер, невольно отметив про себя, насколько странно устроена его жизнь: похоже, судьба была искренне убеждена, что чуланы должны играть в ней какую-то особую роль.       Вода в кране, к счастью, шла. Сначала она выплеснулась ржавой, с неприятным металлическим запахом, заставив его поморщиться, но спустя минуту очистилась и стала прозрачной. Гарри наполнил ведро, засучил рукава повыше и принялся за работу. Он начал с подметания. Методичные движения веника успокаивали, возвращали ощущение контроля над реальностью, которого ему так отчаянно не хватало последние несколько дней. Было что-то удивительно правильное в том, чтобы сосредоточиться на простых, понятных вещах: вот грязь, вот мусор, вот твоя задача — убрать их. Без пророчеств, тёмных лордов и переселения душ.       Горка пыли и мусора постепенно росла в центре гостиной, и вместе с ней росло странное, почти медитативное спокойствие. Он вымел коридор, потом кухню, затем маленькую прихожую, обнаружив под слоем пыли несколько старых монет, пуговицу и детский цветной карандаш, закатившийся под шкаф, вероятно, ещё много лет назад. Затем сходил за шваброй и принялся мыть полы, стараясь не пропускать углы и участки под мебелью. Вода в ведре быстро стала почти чёрной, и он сменил её трижды, прежде чем полы начали выглядеть хотя бы отдалённо прилично.       Он настолько увлёкся работой, что не сразу заметил, что больше не один. Дадли стоял в дверях кухни — босой, взлохмаченный, с красными от сна глазами и отпечатком складки от подушки на щеке, — и молча наблюдал за тем, как кузен с остервенением оттирает застарелое пятно на столешнице. Выражение его лица почти не изменилось — всё та же пугающая пустота, от которой у Гарри каждый раз болезненно сжималось сердце, — но в руках он держал совок, который тот оставил в гостиной.       Просто взял и принёс.       А потом так же молча опустился на колени и начал собирать мусор, который Гарри ещё не успел замести. Гарри не стал спрашивать, не стал благодарить, не стал говорить вообще ничего. Он чувствовал, что слова сейчас будут лишними. Дадли не нужны были слова. Ему нужно было что-то делать. Что-то простое, понятное, не требующее размышлений. Замести. Собрать. Выбросить. Повторить. Движения, которые не дают думать. Движения, которые спасают.       Эль слишком хорошо знала это состояние. После подобной истории, задолго до такси, она несколько недель жила практически на автомате: вставала, ходила на работу, отвечала на сообщения, пила кофе, возвращалась домой. Иногда человеческая психика была удивительно примитивной в своём стремлении выжить — если не можешь справиться с болью, займись чем-нибудь настолько обыденным, чтобы у мозга просто не осталось сил на мысли.       Они работали вместе молча, и это молчание странным образом не тяготило. Гарри драил кухонные шкафы изнутри, периодически чихая от поднявшейся пыли, а Дадли, закончив с мусором, взял тряпку и принялся протирать подоконники — медленно, неумело, но с неожиданным усердием, высовывая кончик языка так же, как делал это в детстве, когда ещё не разучился быть обычным ребёнком.       От этого зрелища у Гарри неожиданно защемило где-то под рёбрами. Слишком легко было забыть, что Дадли всего шесть. Что, несмотря на все издевательства и избалованность, он всё ещё оставался ребёнком, который вчера потерял отца, увидел смерть и был вынужден бежать из собственного дома.       К десяти утра дом было не узнать. Нет, он не превратился в роскошный особняк — краска на стенах всё ещё облупилась, а кое-где на потолке проступали жёлтые разводы от старых протечек, — однако внутри наконец стало чисто. Полы больше не липли к ногам, мебель была протёрта от многолетней пыли, паутина исчезла из углов, а старые занавески, которые Гарри аккуратно выбил во дворе, вновь висели на окнах, придавая комнатам жилой вид. Он даже затянул разбитые стёкла старой клеёнкой, найденной в чулане, чтобы по дому больше не гуляли сквозняки.       Дадли сидел на диване, усталый и заметно осунувшийся, но уже не такой пугающе пустой, как раньше. Его взгляд, то и дело следивший за передвижениями Гарри по комнате, стал чуть более осмысленным, будто простая физическая работа помогла ему сделать первый, совсем маленький шаг обратно к самому себе.       Петунья спустилась по лестнице ровно в полдень. Она проспала почти шесть часов, и сон явно пошёл ей на пользу: лицо немного порозовело, движения стали более уверенными, а в глазах вновь появился тот самый огонёк решимости, который Гарри впервые заметил ещё в больничной палате, когда она неожиданно для самой себя рассказывала о Лили и чердачном призраке. Даже её осанка изменилась — плечи больше не были так напряжены, словно за одну ночь она сумела отложить часть своего горя в сторону, чтобы заняться тем, что умела лучше всего, — заботой о доме и семье.       Она замерла на пороге гостиной, внимательно разглядывая преобразившееся помещение. Её взгляд скользнул по вымытым полам, очищенной от пыли мебели и старым занавескам, вновь появившимся на окнах, а затем остановился на мальчиках — уставших, растрёпанных и перепачканных пылью, но удивительно деловитых. На мгновение Петунья просто застыла, будто не до конца веря собственным глазам, а потом на её губах появилась улыбка — усталая, немного растерянная, но совершенно искренняя.       — Вы... — начала она и запнулась, переводя взгляд с Гарри на Дадли. — Вы всё это убрали сами?       Гарри пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело как можно более небрежно, хотя ноющая спина и натруженные руки были готовы немедленно выдать его с головой.       — Не спалось, — коротко ответил он. — А Дадли решил помочь.       Петунья медленно перевела взгляд на сына. Дадли сидел на диване, рассматривая собственные ладони, на которых ещё оставались следы пыли, однако в его позе больше не было той полной отстранённости, что так пугала её ночью. Спустя несколько секунд он поднял голову и встретился с матерью взглядом. И в этот короткий миг она увидела не прежнего Дадли — шумного, избалованного и уверенного, что весь мир обязан вращаться вокруг него, — но хотя бы слабый проблеск узнавания, за который сейчас была готова ухватиться обеими руками.       — Хорошо, — тихо сказала она, и голос её всё же дрогнул. — Вы оба большие молодцы. А теперь мне нужно сходить в магазин. Дом, конечно, никуда не денется, но нам всё равно необходимо что-то есть. Я заметила по дороге небольшую лавку на углу, и, если за последние годы здесь ничего не изменилось, она должна быть открыта.       Она подошла к спортивной сумке, оставленной у двери, и достала несколько купюр — тех самых, что они забрали из сейфа Вернона. Гарри заметил, как её пальцы на мгновение задержались на деньгах, а взгляд стал задумчивым. Наверняка она мысленно прикидывала, насколько им хватит этих средств и что делать потом, когда запасы подойдут к концу. Впрочем, своими тревогами она, как и всегда, делиться не стала.       — Я быстро, — пообещала Петунья, набрасывая на плечи лёгкое пальто и машинально поправляя воротник. — Куплю хлеба, молока и чего-нибудь к обеду. Если кто-то постучит, не открывайте. Мы пока не знаем, кто живёт по соседству и что эти люди помнят об Эвансах. Маленькие города имеют неприятную привычку хранить воспоминания гораздо дольше, чем хотелось бы. И ещё, Гарри...       — Да, тётя?       Она замолчала на несколько секунд, словно не привыкла произносить подобные слова вслух.       — Спасибо тебе. За то, что позаботился о доме, и за то, что не оставил Дадли, несмотря ни на что.       После этих слов Петунья быстро отвернулась, будто опасаясь, что ещё немного — и она окончательно утратит остатки своего знаменитого самообладания. Она аккуратно притворила за собой дверь, и через несколько секунд в доме остался лишь постепенно затихающий звук её шагов.       Гарри ещё некоторое время стоял посреди гостиной, прислушиваясь к этой тишине. На душе было странно — тревожно, непривычно и вместе с тем почти спокойно. Дом, который ещё вчера казался чужим и заброшенным, начал пахнуть иначе: не пылью и многолетним запустением, а мылом, свежевымытым деревом и чем-то едва уловимым, до боли знакомым. Почему-то ему казалось, что именно так могла пахнуть Лили — чем-то тёплым, домашним и удивительно живым, словно даже спустя столько лет эти стены продолжали бережно хранить память о девочке с рыжими волосами, которая когда-то называла это место своим домом.       Когда Петунья ушла в магазин, а Дадли, окончательно вымотанный уборкой, задремал на диване, свернувшись в непривычно маленький и беззащитный комок, Гарри решил, что останавливаться рано. Дом был большим, двухэтажным, и оставалось ещё одно место, куда он до сих пор не заглядывал, — подвал. Старые дома в Коукворте почти всегда имели подвалы: где-то там хранили уголь, где-то — банки с домашними заготовками, а где-то годами пылились вещи, о которых хозяева предпочитали не вспоминать. Учитывая, что в этом доме выросла Лили Эванс, Гарри был готов увидеть всё что угодно — от старых семейных альбомов до случайно забытого учебника по зельеварению.       Он ошибался.       Причём ошибался настолько сильно, что впоследствии не раз будет вспоминать этот момент и удивляться, как вообще мог ожидать чего-то настолько обыденного. Дверь в подвал обнаружилась в дальнем конце коридора, рядом с чуланом, где они нашли уборочный инвентарь. Тяжёлая, обитая потемневшими от времени железными полосами, она выглядела так, будто не открывалась много лет. На ней висел старый замок, покрытый толстым слоем ржавчины, однако стоило Гарри осторожно коснуться его пальцами, как металл с тихим хрустом рассыпался прямо у него в ладони. В доме Эвансов определённо было слишком много вещей, переживших своих владельцев.       Гарри потянул дверь на себя, и та отворилась с протяжным, неприятным скрипом, от которого по спине невольно пробежали мурашки. Звук эхом прокатился по дому, заставив его на мгновение замереть и прислушаться, не проснулся ли Дадли. Однако наверху по-прежнему царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов и приглушённым шумом улицы за окнами.       Лестница вниз оказалась каменной и заметно стёртой посередине, словно когда-то по ней поднимались и спускались почти каждый день. На стене обнаружился старый выключатель с пожелтевшей пластиковой рамкой. После короткого колебания Гарри нажал на него, и где-то под потолком вспыхнула одинокая лампочка, залив подвал тусклым жёлтым светом. Он начал спускаться, осторожно проверяя каждую ступеньку носком ботинка, поскольку меньше всего ему хотелось объяснять Петунье, почему он умудрился сломать себе шею в первый же день пребывания в доме её родителей.       Когда он достиг пола, то невольно остановился. Подвал был разделён на две части. В первой, сразу возле лестницы, стояли деревянные стеллажи, заставленные пустыми банками, старыми газетами и разнообразным хламом, который, казалось, самозарождается в любом подвале спустя несколько десятилетий. В углу пылился сломанный велосипед без переднего колеса, а рядом стоял ящик с рождественскими украшениями, поверх которого лежала аккуратно сложенная, но безнадёжно выцветшая скатерть.       Однако вторая часть помещения, отделённая широким арочным проёмом, выглядела так, словно принадлежала совершенно другому миру. Гарри сделал несколько шагов вперёд и замер, не веря собственным глазам.       Это была зельеварня.       Не импровизированный уголок для экспериментов и не детское увлечение, а самая настоящая, пусть и небольшая, лаборатория, оборудованная по всем правилам. Вдоль стены тянулся массивный каменный стол с вмонтированными в него держателями для колб и реторт. Над ним располагались полки, на которых сиротливо стояли несколько пустых склянок из тёмного стекла, пара банок с давно выцветшими этикетками и опрокинутая набок медная мензурка, покрытая зелёным налётом времени.       В углу стоял маленький котёл на треноге — старый, чугунный, с толстым слоем застывшего зелья на дне. Несмотря на прошедшие годы, от него всё ещё исходил слабый, почти неуловимый запах сушёных трав, чего-то горького и удивительно знакомого. На крючках вдоль стены висели пучки растений, настолько старых, что казалось, будто они рассыплются в пыль от одного неосторожного прикосновения. Гарри медленно провёл рукой по поверхности стола, оставляя на толстом слое пыли чёткий след. Кто-то действительно работал здесь. Долго и регулярно. И этот кто-то прекрасно разбирался в зельеварении.       — Ничего себе, — тихо пробормотал он, и собственный голос прозвучал в подвале неожиданно громко, отражаясь от низкого каменного свода.       Взгляд скользнул дальше, и только тогда он заметил ещё одну дверь — узкую, почти незаметную в полумраке, словно специально спрятанную от случайных глаз. Она находилась в глубине зельеварни, и её ручка, в отличие от всего остального, выглядела почти новой, будто время по какой-то причине решило обойти её стороной. Сердце неприятно кольнуло от предвкушения. Подавив внезапное желание позвать Петунью, Гарри подошёл ближе, осторожно повернул ручку и толкнул дверь. За ней оказалась крошечная комнатка, не больше чулана, однако её содержимое заставило его сердце на мгновение пропустить удар.       За дверью скрывалась ритуальная комната.       Она была совсем небольшой — не больше кладовки, — но стоило Гарри переступить порог, как воздух вокруг будто стал тяжелее. Здесь пахло не пылью и сыростью, как в остальном подвале, а чем-то сухим и древним, словно само помещение долгие годы оставалось нетронутым и терпеливо ждало, когда кто-нибудь вновь зажжёт в нём свечи. Пол был выложен гладким чёрным камнем, необычно холодным даже на вид. В его центре, едва различимая под слоем времени и пыли, была вырезана семиконечная звезда, вписанная в круг. Линии оказались настолько ровными и глубокими, что становилось очевидно: их создавали не любители. По углам комнаты стояли четыре старые свечи — толстые, оплывшие, с потёками воска, застывшими много лет назад. Казалось, будто их потушили только вчера, хотя здравый смысл подсказывал, что прошло не одно десятилетие.       На стене висела узкая деревянная полка с книгами. Гарри подошёл ближе, осторожно провёл пальцем по корешкам и почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось любопытство. «Основы защитных кругов». «Руны крови: теория и практика». «Древние ритуалы Британских островов». Названия говорили сами за себя. Книги были старыми, потрёпанными и определённо не маггловскими.       Некоторое время он просто стоял посреди комнаты, пытаясь осмыслить увиденное. Лили? Нет, это казалось маловероятным. Когда она погибла, ей был всего двадцать один год. Конечно, по канону она считалась талантливой ведьмой, но подобное место не походило на студенческое увлечение или тайный уголок любопытного подростка. Здесь чувствовались годы практики, систематическая работа и знание того, что именно делает человек. Может быть, родители Лили? Но они были магглами. По крайней мере, все вокруг всегда считали их магглами.              Гарри поморщился. За последний месяц он успел убедиться, что мир обладает крайне раздражающей привычкой оказываться гораздо сложнее, чем описывалось в книгах. Возможно, кто-то из Эвансов был сквибом. Возможно, в роду имелся давно забытый маг. А возможно, эта комната существовала задолго до рождения Петуньи и Лили и просто переходила от одного владельца дома к другому.       Вопросов становилось всё больше, а ответов по-прежнему не было. Однако сейчас существовала более насущная проблема — подвал всё ещё напоминал декорации к фильму ужасов, и оставлять его в таком состоянии Гарри не собирался. Кроме того, мысль о том, что у него под боком может находиться полностью оборудованная зельеварня и ритуальная комната, оказалась слишком заманчивой, чтобы её игнорировать. Человек с памятью взрослой женщины, знакомой с каноном, и телом Гарри Поттера просто не имел морального права проходить мимо подобных находок. Он закатал рукава и принялся за работу.       На уборку подвала ушло почти два часа. Вековая пыль поднималась в воздух серыми облаками, заставляя его бесконечно чихать и мысленно проклинать прежних владельцев дома за отсутствие привычки хотя бы иногда спускаться вниз. Он вынес несколько ящиков с бесполезным хламом, отмыл каменный стол в зельеварне от въевшейся грязи и аккуратно сложил найденные книги в ровную стопку, решив позже внимательно изучить каждую из них.       Котёл он благоразумно трогать не стал. Застывшее на дне вещество могло оказаться чем угодно — от безобидного укрепляющего отвара до чего-то настолько неприятного, что от него останутся только воспоминания и крайне неловкий разговор с Петуньей в загробной жизни.       Ритуальную комнату он лишь осторожно подмёл, стараясь не задевать линии, вырезанные в камне. Интуиция, помноженная на весь прочитанный канон, подсказывала, что любые действия с древними ритуальными кругами лучше совершать исключительно после того, как ты хотя бы примерно понимаешь, для чего они предназначены.       Когда работа была закончена, Гарри остановился посреди подвала и окинул его внимательным взглядом. Здесь всё ещё пахло старым камнем, травами и сыростью, а тени по углам выглядели достаточно зловеще, чтобы вдохновить какого-нибудь готического писателя, однако теперь это место больше не казалось заброшенным. Впервые с момента переезда возникло странное ощущение, что дом действительно начинает принимать их как своих.       Наверх он поднялся грязный, уставший и неожиданно довольный собой. Едва оказавшись в коридоре, он услышал доносящиеся с кухни звуки и почувствовал запах чего-то горячего и сытного, от которого желудок немедленно напомнил о своём существовании недовольным урчанием.       — Гарри, это ты? — донёсся голос Петуньи. — Я купила суп, хлеб и немного выпечки к чаю. Ты, наверное, ужасно голоден после всей этой уборки?       — Уже иду! — крикнул он в ответ, стряхивая с рукавов очередной слой пыли. — Только сначала помоюсь.       Душевая на втором этаже была маленькой и явно помнила лучшие времена, однако утром Гарри успел привести её в порядок, так что теперь кафель выглядел почти прилично, а из крана даже текла горячая вода — пусть и с таким выражением, будто делала всем огромное одолжение. Он встал под душ и прикрыл глаза, позволяя горячим струям смыть с кожи пыль, пот и накопившееся напряжение. На несколько минут стало удивительно спокойно. Однако стоило разуму расслабиться, как мысли вновь вернулись к подвалу.       Чья это была зельеварня? Почему Петунья ни разу не упомянула её, рассказывая о доме? Знала ли она вообще о существовании этой комнаты? И, что гораздо важнее, кто оставил после себя книги по ритуалистике и семиконечную звезду, вырезанную в чёрном камне? Гарри открыл глаза и провёл ладонью по мокрым волосам. Ответы могли подождать ещё несколько часов. Сейчас существовала задача куда более важная и, что уж скрывать, гораздо более приятная.       Сначала — поесть.       Когда он спустился на кухню, переодевшись в чистую футболку из тех, что Петунья успела захватить из дома, его встретила картина почти мирного домашнего уюта. Настолько обычная и спокойная, что на мгновение она показалась почти чужой после всего, что произошло за последние дни. Старый деревянный стол был накрыт на троих: три глубокие тарелки, аккуратно разложенные ложки, блюдце с нарезанным хлебом, большая кастрюля с ещё дымящейся похлёбкой посередине и даже три чашки, уже приготовленные для чая. По кухне разносился тёплый запах овощного бульона, лаврового листа и свежего хлеба, создавая почти забытое ощущение дома. Петунья молча раскладывала суп по тарелкам, внимательно следя, чтобы каждому досталось одинаково. Дадли уже сидел на своём месте и, хотя выглядел всё таким же подавленным и осунувшимся, в его глазах появилось то, чего Гарри не замечал с самого утра, — голод. Самый обычный, человеческий, мальчишеский голод. И почему-то именно эта маленькая деталь показалась ему хорошим знаком.       Они ели молча. Лишь негромкий стук ложек о тарелки нарушал тишину, а за окнами размеренно моросил мелкий дождь, тихо барабаня по стеклу и старому подоконнику. Но это молчание уже не казалось тяжёлым или неловким. Скорее, оно было наполнено общей усталостью, объединявшей троих людей, переживших одну и ту же катастрофу. Каждый слишком устал, чтобы искать слова. Гарри исподтишка наблюдал за родственниками. Он отметил, что Дадли больше не вздрагивал от каждого резкого звука и не озирался испуганно по сторонам, словно ожидая новой беды. Петунья тоже изменилась. Она уже не выглядела так, будто вот-вот сорвётся и расплачется. Конечно, тревога никуда не исчезла, но перестала лежать на её лице тяжёлой маской. Что-то постепенно менялось. Медленно, почти незаметно, по крошечным крупицам, но менялось.       Когда с супом было покончено, Петунья собрала пустые тарелки, поставила их в раковину, после чего вернулась к столу и разлила по чашкам крепкий чай. Несколько секунд она молча смотрела на тонкие струйки пара, поднимающиеся над горячей водой, словно пыталась собраться с мыслями, а затем наконец негромко заговорила, не поднимая взгляда:       — Нам нужно обсудить, что делать дальше.       Гарри молча кивнул. Он прекрасно понимал, что этот разговор был лишь вопросом времени. Рано или поздно им всё равно пришлось бы перестать думать только о сегодняшнем дне и решить, как жить дальше.       — Денег, которые мы взяли с собой, хватит ненадолго, — продолжила Петунья. Голос её звучал спокойно, но за этим внешним спокойствием отчётливо чувствовалась тревога человека, который уже не раз мысленно пересчитывал каждую купюру. — Я всё подсчитала. Если экономить, покупать только еду и самое необходимое, нам хватит... может быть, на пару месяцев. Дом тоже требует ремонта, а это дополнительные расходы. Пока он ещё держится, но неизвестно, сколько это продлится. Я могу попробовать найти работу, однако в Коукворте с этим всегда было непросто. А уезжать куда-то ещё нам пока нельзя... — она ненадолго запнулась, подбирая слово. — Мы слишком... заметны.       Последнее слово прозвучало почти шёпотом. Никто не стал уточнять, что именно она имела в виду. Все трое и без того прекрасно понимали: официально они должны были находиться совсем в другом месте, а если магический мир уже заметил исчезновение Гарри Поттера, то искать его наверняка будут очень активно.       Гарри ненадолго замолчал, собираясь с мыслями. Именно этого момента он и ждал с тех пор, как они оказались в доме Эвансов. Нужно было заговорить о Грингготсе, но сделать это так, чтобы не вызвать лишних вопросов. Сейчас, пожалуй, был самый подходящий момент.       — Тётя Петунья, — осторожно начал он, — у моих родителей должно было остаться наследство. В банке. В Грингготсе.       Петунья подняла голову и внимательно посмотрела на него. В её взгляде уже не было прежнего почти инстинктивного страха, который появлялся всякий раз, когда речь заходила о магическом мире. Осторожность осталась, но теперь она уже не перерастала в панику.       — Я знаю о Грингготсе, — тихо ответила она после короткой паузы. — Лили как-то рассказывала о нём. Банк волшебников, да?       — Да. И если у Поттеров был счёт, то он до сих пор существует. А я — их единственный наследник. Это значит, что я могу получить доступ к этим деньгам. К своим деньгам.       Последние слова дались Гарри чуть тяжелее, чем он ожидал. Где-то глубоко внутри неприятно шевельнулось чувство неловкости. Формально он говорил чистую правду. По крови, по документам, по законам этого мира наследником был Гарри Поттер. Но Эль всё ещё иногда ощущала себя человеком, который занял чужое место. Впрочем, сейчас речь шла уже не о её моральных терзаниях, а о выживании. Петунья медленно кивнула, явно обдумывая услышанное.       — Но как ты попадёшь в этот банк? — спросила она. — Я даже не знаю, где он находится. И потом... разве за тобой не следят? Разве эти волшебники не ищут тебя?       Гарри задумчиво провёл пальцем по краю чашки.       — Маловероятно, — произнёс он после небольшой паузы. — Но мне всё равно рано или поздно придётся туда попасть. Лучше сделать это сейчас, пока мы ещё не оказались совсем на мели, и взять столько денег, чтобы несколько лет вообще не думать о том, чем платить за еду, одежду или ремонт дома.       Петунья отпила немного уже успевшего остыть чая, продолжая внимательно смотреть на племянника. В её глазах читалась сложная смесь эмоций — страх, надежда, решимость и что-то ещё, похожее на гордость.       — Ты говоришь как взрослый, — сказала она наконец, и в её голосе не было ни насмешки, ни недоверия — лишь тихое удивление. — Я до сих пор не могу ни принять, ни до конца осознать всё, что ты мне рассказал. Не понимаю, откуда в тебе всё это, и, наверное, ещё долго не пойму... но я тебе верю. Мы пойдём в этот Грингготс. Вместе.       Гарри молча кивнул. От этих слов внутри стало неожиданно тепло. Мысль о том, что Петунья — обычная маггла, всю жизнь ненавидевшая всё, что связано с магией, — теперь без колебаний соглашалась отправиться вместе с ним в самое сердце волшебного мира, казалась почти невероятной. Ещё совсем недавно он был один против всех, а теперь рядом были люди, готовые разделить с ним опасность. Пусть эта семья получилась странной, собранной буквально из осколков разбитых судеб, но всё же это была семья. И впервые за долгое время он перестал чувствовать себя одиноким.       — Тогда завтра, — спокойно сказал он. — Завтра утром поедем в Лондон.       После обеда, когда со стола убрали остатки еды, а вся немногочисленная посуда была вымыта и расставлена по местам, на дом опустилась странная, вязкая тишина. Не та уютная, которая бывает долгими семейными вечерами, когда каждый занят своим делом и молчание приносит покой, а совсем другая — тяжёлая, тревожная, похожая на ту, что повисает в комнате ожидания перед оглашением приговора. Казалось, сам старый дом затаил дыхание вместе с ними. Каждый из троих пытался найти себе хоть какое-нибудь занятие, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями, но ни у кого это по-настоящему не получалось.       Петунья сидела в гостиной на старом продавленном диване, сложив руки на коленях, и неподвижно смотрела в одну точку. В её руках лежала старая фотография в деревянной рамке, которую она обнаружила в шкафу во время уборки. Маггловский снимок давно выцвел, уголки немного загнулись, но лица всё ещё можно было разглядеть без труда. Две девочки в одинаковых светлых платьях держались за руки на фоне цветущего сада. Рыжеволосая Лили широко улыбалась прямо в объектив, а рядом с ней стояла серьёзная светловолосая Петунья, старательно изображавшая взрослость. Две сестры, когда-то искренне верившие, что всегда будут рядом друг с другом.       Петунья не плакала. Слёз уже не осталось. Она просто смотрела на старую фотографию, а по её лицу одна за другой пробегали тени давно забытых чувств — тоски, сожаления, нежности, боли. Эмоций, которые она столько лет старательно запирала глубоко внутри себя, убеждая весь мир и прежде всего себя, что давно ничего не чувствует. Теперь эти стены наконец начали рушиться. Иногда её губы едва заметно шевелились, словно она разговаривала с той маленькой девочкой на фотографии, просила прощения за всё, что произошло между ними, или пыталась сказать слова, на которые при жизни так и не хватило ни смелости, ни времени.       Дадли устроился рядом с матерью почти вплотную, словно маленький зверёк, инстинктивно искавший тепло и защиту. Он не смотрел на фотографию, не задавал вопросов и вообще, казалось, почти не замечал происходящего вокруг. Но его плечо постоянно касалось плеча Петуньи, и это простое прикосновение оставалось единственным якорем, удерживавшим его в реальности. Время от времени мальчик едва заметно вздрагивал — то ли от тяжёлых воспоминаний, то ли от эха пережитого магического всплеска, всё ещё отзывавшегося где-то глубоко внутри. Каждый раз Петунья, даже не отрывая взгляда от фотографии, молча накрывала его ладонь своей рукой, и дрожь постепенно утихала. Они держались друг за друга — мать и сын, двое выживших, которые ещё не представляли, какой станет их дальнейшая жизнь, но уже понимали главное: они будут жить. Как-нибудь. День за днём. Шаг за шагом.       Эль не находила себе места.       Она мерила гостиную шагами, словно запертый в клетке зверь. Четыре шага до старого камина. Поворот. Четыре шага обратно. Короткая остановка. Взгляд в окно, за которым всё так же моросил серый дождь. Затем всё повторялось снова. Маленькое детское тело двигалось автоматически, но разум отчаянно пытался удержать контроль. Стоило остановиться хотя бы на минуту, как из глубины сознания начинала медленно подниматься знакомая тяжёлая волна. Она подкатывала к самому горлу, сжимала грудную клетку невидимыми тисками и заставляла сердце биться всё быстрее. Паническая атака подкрадывалась терпеливо и бесшумно, как опытный хищник, ожидающий, когда добыча наконец перестанет сопротивляться. Эль знала это чувство слишком хорошо. Поэтому она упрямо продолжала ходить, заставляя себя дышать глубоко и ровно, считать вдохи и выдохи, цепляться за простые факты, раскладывать мысли по полочкам и снова включать холодную логику, не позволяя страху взять верх.       Факты были таковы, и Эль заставляла себя снова и снова прокручивать их в голове, не позволяя эмоциям взять верх. Дом на Тисовой улице сгорел дотла. Для полиции, пожарных и страховой компании всё выглядело предельно просто — взрыв бытового газа, за которым последовал пожар. Именно так напишут в газетах. Именно к такому выводу придут следователи. Соседи всегда считали Дурслей образцовой семьёй — немного заносчивой, немного помешанной на приличиях, но вполне благополучной. Никому даже в голову не придёт мысль, что они могли инсценировать собственную смерть и сбежать. Вернон был мёртв, и его тело, если после такого пожара вообще что-то осталось, скорее всего, опознают по зубам или другим уцелевшим фрагментам. Петунью, Дадли и Гарри автоматически запишут в число погибших. А это означало самое главное — искать Петунью Дурсль, её сына Дадли и её племянника Гарри Поттера никто не станет.              Больше всего её мысли вновь и вновь возвращались к Альбусу Дамблдору. Гарри мерил шагами скрипучие половицы гостиной, а сознание без конца прокручивало образ старого директора. Великий волшебник. Директор Хогвартса. Человек, который, если верить канону, долгие годы присматривал за Гарри через миссис Фигг и наверняка использовал какие-то защитные или следящие чары, о которых книги просто не рассказывали. Но миссис Фигг жила на Тисовой улице. Она увидит последствия пожара, услышит официальную версию и, как все остальные, поверит, что мальчик погиб. А что касается чар... Какие вообще чары могли пережить подобный взрыв? Даже если на Гарри действительно висел какой-нибудь магический маяк или следящее заклинание, его вполне могло уничтожить вместе с домом. Или же оно перестало работать в тот момент, когда обычный взрыв смешался с мощнейшим стихийным выбросом магии Дадли. Такое сочетание могло нарушить любые плетения, оставив после себя лишь хаотичный магический фон.       Нет, Дамблдор поверит. Просто обязан поверить. Каким бы проницательным он ни был, даже он не станет искать человека, смерть которого подтвердят буквально все возможные обстоятельства. Он увидит обугленные развалины дома, прочитает отчёт авроров о трагической гибели маггловской семьи и, возможно, даже искренне расстроится. Может быть, почувствует вину за принятое когда-то решение оставить Гарри у Дурслей. Но искать мальчика, которого все считают погибшим, он не станет. Все факты будут говорить против этого. А значит, у них появится то, чего раньше никогда не было, — время. Несколько месяцев. А если очень повезёт, то, возможно, и несколько лет.       Эта мысль немного успокаивала. Совсем немного, едва ощутимо, но этого хватало, чтобы тяжёлый ком в груди ослабевал, а подступающая паника вновь отступала куда-то на задворки сознания. Эль слишком хорошо знала, что страх нельзя победить полностью. Его можно только загнать глубже, заставить подождать, пока разум снова возьмёт управление на себя.       Она продолжала бесцельно ходить по комнате, позволяя мыслям цепляться одна за другую. Грингготс. Наследство Поттеров. Что именно она скажет гоблинам и как объяснит своё появление? Затем мысли перескочили на подвал дома Эвансов, на ритуальную комнату и старые книги по рунам. Кто из Эвансов занимался магией? Когда? И почему об этом никто никогда не говорил? Но дольше всего она задерживалась на Дадли. Его вспышка была слишком сильной, слишком необузданной для обычного ребёнка. Если у него действительно пробудилась магия, это меняло всё. Министерство должно было засечь подобный выброс. По крайней мере, обязано было. Но засекло ли? И если да, то как именно истолковало произошедшее? Магический всплеск в эпицентре взрыва газа выглядел странно, однако вовсе не обязательно подозрительно. Вполне возможно, чиновники решили, что перед самой смертью именно у Гарри произошёл мощный выброс стихийной магии, вызванный страхом или отчаянием. Для ребёнка-волшебника подобное выглядело вполне правдоподобно.       Вопросов оставалось слишком много, а ответов не было почти ни на один. Слишком много неизвестных, слишком много переменных, которые невозможно просчитать заранее. Гарри устало потёр виски, чувствуя, как начинает глухо ныть голова, но всё равно продолжал свой бесконечный маршрут от старого камина к окну и обратно. Половицы тихо поскрипывали под ногами, за пыльными стёклами медленно сгущались вечерние сумерки, а дождь всё так же монотонно стучал по крыше, пока день незаметно уступал место ночи.       Ночь прошла тихо.       Петунья уложила Дадли на старом диване в гостиной, заботливо подоткнув ему под голову потёртую подушку и накрыв тонким пледом, который нашёлся в одном из шкафов. Мальчик почти сразу свернулся калачиком, будто инстинктивно пытаясь стать меньше, и вскоре его дыхание выровнялось. Сама она поднялась наверх, в одну из спален, где когда-то, вероятно, жили её родители. Гарри ещё долго слышал приглушённый скрип старой кровати и осторожные шаги за потолком. Петунья ворочалась, никак не находя себе места, словно даже здесь, в доме своего детства, не могла избавиться от тревоги. Лишь спустя долгое время всё стихло. Сам Гарри устроился в старом кресле, накрывшись курткой вместо одеяла. Спать в таком положении было неудобно, но усталость оказалась сильнее. На этот раз кошмары его не потревожили — то ли организм окончательно выдохся после пережитого, то ли разум постепенно начинал принимать этот дом как безопасное место, где можно было хотя бы ненадолго расслабиться.       Утро встретило их привычной для Коукворта серостью. Небо затянули тяжёлые свинцовые тучи, сквозь которые не пробивался ни единый луч солнца. Где-то вдали уже курилась высокая заводская труба, выбрасывая в холодный воздух густые клубы дыма, а запах угольной гари смешивался с ароматом мокрой травы, сырой земли и старого кирпича. Дом тихо поскрипывал, словно нехотя просыпался вместе со своими новыми жильцами. Гарри поднялся первым. Стараясь никого не разбудить, он умылся ледяной водой из-под крана, от которой мгновенно свело скулы, вытер лицо старым полотенцем и, проходя через прихожую, невольно остановился перед овальным зеркалом в потемневшей деревянной раме.       Несколько долгих секунд он просто смотрел на собственное отражение. Худое лицо, растрёпанные чёрные волосы, детские плечи, слишком серьёзный взгляд, совершенно не соответствующий возрасту. Затем его внимание привычно остановилось на очках. Они сидели немного криво, постоянно сползали на кончик носа и, если честно, уже давно только раздражали. Гарри осторожно снял их и машинально прищурился, ожидая, что мир тут же расплывётся мутными пятнами, как происходило всегда. Но ничего не изменилось. Наоборот, окружающее стало таким же чётким, как и секунду назад. Он видел каждую трещинку на старом зеркале, каждую царапину на деревянной вешалке, каждую пылинку, кружившуюся в полоске тусклого утреннего света. Ни малейшего намёка на близорукость.       Гарри медленно моргнул, проверяя, не кажется ли ему. Затем поднёс очки к глазам и снова опустил их. Нет. Зрение действительно восстановилось полностью, словно никогда и не было испорчено. Он невольно задумался. Эль никогда не носила очков, зрение у неё всегда было отличным. Возможно, во время перерождения её сознание каким-то образом повлияло и на тело Гарри, исправив этот недостаток. Объяснение звучало странно, но после всего пережитого подобная мелочь уже не казалась чем-то невозможным. Мир магии давно перестал подчиняться привычной логике.       Несколько секунд он задумчиво вертел очки в руках, а затем аккуратно положил их на полку возле зеркала. Выбрасывать их Гарри не стал. Кто знает, вдруг ещё пригодятся. Но надевать их снова уже не собирался. Они были частью жизни прежнего Гарри Поттера — того мальчика, которого теперь весь мир считал погибшим.       Следующей проблемой оказались волосы.       Шевелюра Гарри Поттера, казалось, жила по каким-то собственным законам природы. После ночи, проведённой в кресле, она окончательно превратилась в настоящее воронье гнездо, торчащее во все стороны сразу. Гарри только тяжело вздохнул. Смочив волосы водой, он отыскал в ванной старую расчёску с несколькими сломанными зубцами и принялся терпеливо приводить их в порядок. Получалось с трудом. Волосы упрямо сопротивлялись любым попыткам уложить их, но спустя несколько минут борьбы ему всё же удалось добиться хоть какого-то результата. Вместо привычной растрёпанной причёски он зачёсал волосы вперёд, на лоб, сделав длинную чёлку, почти полностью закрывавшую знаменитый шрам-молнию.       Именно шрам беспокоил его сильнее всего. Очки можно снять. Одежду — сменить. Даже манеру держаться при желании изменить нетрудно. Но стоило любому волшебнику увидеть этот тонкий зигзаг на лбу, как все попытки скрыться моментально теряли смысл. Слишком уж узнаваемой была эта отметина. Пока он не придумает способ избавиться от неё или хотя бы надёжно замаскировать, приходилось обходиться самым простым способом — прятать её под волосами.       Закончив, Гарри ещё раз внимательно посмотрел на своё отражение. Чёлка теперь закрывала почти весь лоб, а волосы нависали над глазами, отбрасывая на лицо лёгкую тень. В полумраке прихожей яркий зелёный цвет глаз уже не бросался в глаза так сильно. Из-за падавших на лицо прядей они казались просто тёмными — то ли серыми, то ли карими. Вполне обычными. Именно этого он и добивался.       В этот момент сверху послышались осторожные шаги. Петунья медленно спустилась по лестнице, придерживая за плечо ещё сонного Дадли. Она уже собиралась что-то сказать, но вдруг остановилась, внимательно посмотрев на племянника. Её взгляд медленно скользнул по его лицу — задержался на исчезнувших очках, на длинной чёлке, скрывавшей шрам, на старой куртке, висевшей чуть мешковато на худых плечах. Несколько секунд она молчала, словно пыталась понять, что именно изменилось.       — Ты похож на обычного мальчишку, — наконец произнесла она негромко. — Совсем не похож на... ну, на того, кого все знают.       Гарри едва заметно улыбнулся уголком губ.       — Именно этого я и добиваюсь. Чем меньше людей смогут узнать меня с первого взгляда, тем лучше. Для всех нас.       Петунья задумчиво посмотрела на него ещё несколько секунд. Она понимала далеко не всё. По-прежнему не могла уложить в голове, почему семилетний ребёнок рассуждает как взрослый человек, почему так легко говорит о конспирации, безопасности и необходимости менять внешность. Но главное она уловила. У Гарри были враги. Настоящие, опасные враги. Лили не раз намекала на это в своих редких письмах, хотя никогда не рассказывала подробностей. И если теперь, чтобы эти люди не нашли её племянника, достаточно было снять очки и изменить причёску, значит, так тому и быть.       — Хорошо, — тихо сказала она, решительно поправляя ремень сумки на плече. — Тогда идём.       Дадли, всё ещё сонный и немного растерянный, молча натянул куртку. Он больше не задавал вопросов. После всего, что произошло за последние дни, поездка в Лондон за деньгами, наверное, действительно казалась ему далеко не самой странной вещью на свете. Петунья проверила содержимое спортивной сумки, ещё раз убедившись, что документы и оставшиеся наличные на месте, крепко взяла её за ручки и первой переступила порог дома.       Утро встретило их прохладным воздухом и влажным запахом недавно прошедшего дождя. Небо по-прежнему оставалось затянутым низкими серыми тучами, а мокрый асфальт тускло поблёскивал в рассеянном свете. Улица была почти безлюдной. Лишь вдалеке пожилая женщина неторопливо выгуливала небольшую собаку, совершенно не обращая внимания на троих людей, вышедших из старого дома Эвансов. Сам дом остался позади — тихий, потемневший от времени, словно снова погрузившийся в сон и надёжно скрывавший свои тайны за выцветшими стенами и запертыми дверями.       Гарри остановился у калитки всего на мгновение. Машинально поправил длинную чёлку, ещё раз проверяя, что шрам полностью скрыт под волосами, затем глубоко вдохнул холодный утренний воздух. Впереди их ждал Лондон. Ждал Грингготс. А вместе с ним — деньги, возможность наконец перестать думать о выживании и, возможно, ответы на вопросы, которых с каждым днём становилось всё больше.       Такси они нашли почти сразу — на углу улицы, возле той самой небольшой лавки, где вчера Петунья покупала горячий суп. Старый, видавший виды «Форд Кортина» грязно-бежевого цвета выглядел так, словно успел объехать половину Англии. На крыльях проступали пятна ржавчины, краска давно потеряла блеск, а двигатель негромко тарахтел даже на холостом ходу. За рулём, откинувшись на спинку сиденья, дремал пожилой водитель в клетчатой кепке. Его рот был слегка приоткрыт, а кепка почти сползла на глаза. Услышав осторожный стук в стекло, он вздрогнул, недовольно моргнул несколько раз, но, разобрав, что пассажирам нужно в Лондон, заметно оживился. Такая поездка обещала хороший заработок. Не задавая лишних вопросов, он лишь кивнул на заднее сиденье, провернул ключ в замке зажигания и, дождавшись, пока все устроятся, плавно тронул машину с места.       Гарри сел у окна. Дадли привычно устроился посередине, почти прижавшись к матери, а Петунья поставила спортивную сумку между коленями и обеими руками вцепилась в её ручки, словно боялась выпустить хоть на секунду. Машина медленно покатилась по пустынным улицам, и Коукворт начал неторопливо исчезать позади. За окном проплывали одинаковые серые кирпичные дома, закопчённые временем фасады, высокая заводская труба, из которой лениво тянулся дым, покосившаяся табличка с надписью «Паучий тупик» и мокрые после дождя тротуары. Гарри молча наблюдал за знакомыми видами, стараясь успокоить собственные мысли. Всё должно было получиться. Они доберутся до Лондона. Найдут Грингготс. Заберут наследство Поттеров. Всё будет хорошо.       Однако стоило машине выехать на трассу и набрать скорость, как что-то внутри него внезапно надломилось. Не мысль. Не образ. Запах. Он ворвался внезапно, коварно и безошибочно, раньше любых сознательных воспоминаний — удар ниже пояса, минующий все защиты. Дешёвый освежитель воздуха с приторным, удушающим лимонным ароматом смешивался со смрадом старой потёртой обивки, прогорклым дыханием бензина, запахом нагретого на солнце пластика и въевшимся в самую ткань бытия табачным дымом. Этот коктейль был почти таким же. Почти. До тошнотворной, до леденящей душу неотличимости. Именно так, густо и сладко, пахло в том такси. В том самом, где остановилось время. Где умерла Эль.       Сердце не просто забилось — оно взорвалось в грудной клетке, превратившись в дикого, затравленного зверя, рвущегося наружу. Удар оказался настолько сильным и болезненным, что Гарри невольно скрючился, схватившись за грудь. Воздух застрял. Нет, его не просто перехватило — горло сомкнулось в беспощадном, абсолютном спазме. Он сидел, широко раскрыв глаза, но не мог вдохнуть. Только беспомощно давился этим лимонно-табачным кошмаром, который, казалось, проникал под кожу, заполнял лёгкие и возвращал его туда, откуда он так отчаянно пытался выбраться.       Перед глазами мир начал распадаться. Тёмные, маслянистые пятна поплыли от краёв зрения, медленно смывая реальность. Стены салона — прочные, металлические — вдруг ожили. Они поползли. Не просто приблизились — начали медленно сжиматься, с тихим, неумолимым скрежетом. Потолок опускался всё ниже, давя на макушку. Боковые панели сходились, сминая плечи. Пространство, ещё секунду назад бывшее обычной машиной, стремительно коллапсировало в тесную, вонючую клетку. Ту самую, из которой нельзя выбраться. Из которой она не выбралась.       Гарри судорожно вцепился пальцами в грубую ткань сиденья. «Настоящее, — лихорадочно билась мысль. — Это настоящее. Сейчас. Здесь». Но под его ладонями ткань изменилась. Она стала колючей, влажной от чьего-то давнего, липкого страха. Он чувствовал уже не просто синтетику — он чувствовал ту самую обивку, впитавшую в себя всё: холодный пот, металлический привкус крови, кислый запах отчаяния, последний выдох Эль. Гарри отдёрнул руку, будто обжёгся, но было поздно. Призрак тактильной памяти уже проник в него, расползаясь по нервам ледяной дрожью.       Звуки начали исчезать первыми. Рёв мотора растворился в гуле крови, тяжело стучавшей в ушах. Голоса пропали, будто кто-то одним движением выключил их из мира. На смену им пришёл другой звук — тихий, размеренный шелест шин по мокрому асфальту. Звук той ночи. Шум дороги растворился в оглушительной, давящей тишине — той самой, что рождается лишь в замкнутом пространстве, где вот-вот должно произойти нечто необратимое.       Реальность не просто отступила — её стёрли. Рассыпали в прах. Он больше не сидел в машине рядом с тётей и Дадли. Он был там. Костяшки его пальцев белели, впиваясь уже в то сиденье. За окном проплывали не английские поля, а грязные, залитые тусклым жёлтым светом фасады того переулка. Воздух был густым, неподвижным, тяжёлым от ожидания. И тогда водитель начал медленно поворачивать голову. Медленно, с противным хрустом позвонков. Гарри застыл, парализованный ужасом, который был острее любого заклинания. Он ждал увидеть незнакомое лицо убийцы.       Но мир даже в кошмаре находил способы ранить его ещё глубже. В отражении зеркала заднего вида, сквозь потёртое стекло памяти, тяжёлые, перекошенные черты начали медленно обретать форму. Не незнакомца. Знакомого. Грубые, пунцовые щёки. Маленькие, свирепые глаза, полные тупой, бессмысленной ненависти. Это было лицо Вернона Дурсля. Сердце Гарри на мгновение замерло. Огромные, мясистые руки — уже не лежащие на руле, а медленно протянутые через проём между сиденьями — неотвратимо тянулись к его горлу. Не чтобы схватить. Чтобы задавить. Так же, как давили все: презрением, унижением, вечным ощущением того, что она — ошибка, насекомое, существо, недостойное даже права дышать.       Гарри откинулся назад, до боли вжавшись в дверцу, но отступать было некуда. Клетка снова сомкнулась вокруг него. Пахло лимоном и смертью. Руки дяди Вернона уже почти коснулись его шеи. И в этот момент память нанесла последний удар. Где-то в самой глубине сознания прозвучал голос — до боли знакомый, спокойный и бесконечно уставший. Голос Эль. Его собственный голос, сохранившийся в памяти той последней ночи.       — Дыши, Гарри. Просто дыши.       Но он не мог. Воздух был отравлен. Прошлое не осталось в прошлом. Оно было здесь. Оно было сейчас. Оно заполняло лёгкие, сжимало сердце, хоронило его заживо в салоне того самого такси, где умерла Эль.       Трагедия была не в самой смерти. Она была в этом — в абсолютном, беспомощном возвращении. В том, что прошлое не отпускало. Один запах — и исчезали годы, расстояние, само время. Оставалась только Эль. Испуганная девушка, для которой жизнь оборвалась в старом такси, пропахшем лимоном, бензином и табачным дымом. И как бы отчаянно она ни пыталась похоронить ту ночь в глубине памяти, та снова и снова находила дорогу обратно. Он был обречён дышать этим запахом. До конца своих дней.       И тут его ладони коснулось что-то тёплое.       Гарри вздрогнул и резко повернул голову, словно его силой выдернули из собственного кошмара. Рядом сидел Дадли. Всю дорогу он молчал, ссутулившись и не отрывая взгляда от одной точки, будто всё происходящее вокруг перестало для него существовать. Но теперь он смотрел прямо на Гарри. Осмысленно. Впервые с тех пор, как умер Вернон. Его маленькие, покрасневшие и опухшие от бесконечных слёз глаза встретились с глазами Гарри. В них больше не было привычной неприязни, злости или растерянной пустоты, поселившейся после трагедии. В них читалось только понимание — тихое, болезненное, преждевременно взрослое понимание человека, которому слишком рано пришлось столкнуться с утратой.       Он не произнёс ни слова. Да и слова сейчас казались чем-то чужим, ненужным, слишком слабым для того, что происходило между ними. Дадли осторожно накрыл ладонь Гарри своей. Его пальцы были тёплыми, слегка влажными от волнения и дрожали почти незаметно, но хватка оказалась неожиданно крепкой. Он сжал её неловко, по-детски, будто никогда прежде не пытался кого-то утешить и теперь действовал лишь так, как подсказывало сердце.              В этом простом жесте не осталось ничего от прежнего избалованного мальчишки, привыкшего решать любые проблемы кулаками, криком или насмешками. Сейчас перед Гарри сидел такой же растерянный ребёнок, который сам едва держался, но всё равно нашёл в себе силы молча разделить чужую боль. Гарри опустил взгляд на их сцепленные руки и почувствовал, как паника, ещё мгновение назад душившая его мёртвой хваткой, понемногу начинает ослабевать. Она уходила медленно, словно нехотя разжимая когти, которыми уже успела вцепиться в сердце. Дыхание всё ещё оставалось тяжёлым, рваным, но каждый новый вдох давался немного легче предыдущего. Сердце продолжало бешено колотиться в груди, однако его удары уже не отдавались оглушительной болью в висках, а чёрные пятна, застилавшие глаза, постепенно растворялись, позволяя окружающему миру вновь обрести чёткие очертания.       Он больше не был там. Под ладонью ощущалась живая человеческая рука, тёплая и настоящая, а не холодная ткань сиденья из прошлого. Машину мягко покачивало на неровностях дороги, двигатель негромко урчал, за окнами медленно проплывали зелёные поля, редкие деревья и старые каменные изгороди, разделявшие бескрайние английские луга. Серые облака тяжёлым покрывалом нависали над дорогой, приглушая солнечный свет, а мелкие капли недавнего дождя всё ещё поблёскивали на стекле. В салоне по-прежнему пахло дешёвым лимонным освежителем, бензином и старой обивкой, но этот запах больше не утаскивал его в прошлое. Он вновь стал лишь запахом старой машины, в которой ехала семья Дурслей.       Дадли так и не отпустил его руку. Машина время от времени подпрыгивала на выбоинах, отчего их сцепленные пальцы едва заметно вздрагивали, но Дадли лишь крепче сжимал ладонь Гарри, словно боялся, что стоит ему разжать пальцы — и тот снова провалится туда, куда сам он никогда не сможет последовать. Они так и просидели до конца дороги, не проронив ни слова. Тишина между ними больше не казалась тяжёлой или неловкой. Она стала спокойной, почти умиротворяющей, позволяя каждому переживать свою боль рядом с тем, кто неожиданно оказался способен её понять.       Петунья, сидевшая рядом, ничего этого не заметила. Она всё так же смотрела в окно отсутствующим взглядом, хотя давно уже не видела ни полей, ни мелькавших вдоль дороги деревьев, ни редких домов, скрывавшихся за живыми изгородями. Её мысли были далеко отсюда. Пальцы, сложенные на коленях, время от времени едва заметно подрагивали, а губы были плотно сжаты в тонкую побелевшую линию. Она вновь погрузилась в воспоминания — о Лондоне своей юности, о родительском доме, о времени, когда они с Лили были просто сёстрами. Тогда они ещё могли смеяться над одними и теми же глупостями, спорить по пустякам, мириться спустя несколько минут и искренне верить, что впереди их ждёт долгая, счастливая жизнь. Никто из них ещё не знал, насколько беспощадной окажется судьба.       Она не видела, как её сын — растерянный, раздавленный смертью отца и впервые в жизни оставшийся без привычной опоры — сам протянул руку человеку, которого долгие годы считал своим врагом. Не видела, как между двумя мальчишками, выросшими в одном доме, но всегда стоявшими по разные стороны, без единого слова начала рушиться стена, которую они вместе возводили почти всю жизнь.       Но Гарри всё это видел и понимал.       Он запомнил не только тепло чужой ладони, но и тот короткий миг, когда Дадли, забыв обо всех старых обидах, просто оказался рядом. Возможно, однажды этот момент сотрётся из памяти самого Дадли, растворившись среди боли и переживаний последних дней, но Гарри сохранит его навсегда. Иногда человеку не нужны правильные слова или красивые обещания. Иногда достаточно того, чтобы в самый страшный момент кто-то молча протянул руку и не отпустил её, пока не станет легче. Именно это Дадли сделал для него сейчас. И этого Гарри не забудет уже никогда.       Оставшаяся часть поездки прошла спокойно, но Гарри уже не мог дождаться, когда она наконец закончится. Хотя паническая атака отступила, её липкие отголоски всё ещё цеплялись за сознание. Каждый новый поворот руля заставлял сердце болезненно сжиматься, а всякий раз, когда машина слегка покачивалась на дорожных неровностях, внутри невольно вспыхивал страх, что всё повторится вновь. Он заставлял себя смотреть в окно, цепляясь взглядом за мелькающие дома, дорожные знаки, редкие деревья и поток автомобилей, лишь бы не позволить памяти снова утянуть его в тот пропахший лимоном кошмар.       Когда такси наконец плавно притормозило у обочины и остановилось на одной из шумных лондонских улиц, Гарри выскочил наружу первым, почти выпрыгнув из машины. Он глубоко вдохнул, жадно наполняя лёгкие прохладным городским воздухом. Тот пах выхлопными газами, мокрым асфальтом, свежей выпечкой из ближайшей пекарни и жареной едой из уличной лавки, смешиваясь в привычный городской аромат. Никогда прежде этот запах не казался ему таким живым и таким прекрасным. После душного салона он ощущался почти как свобода.       Петунья неторопливо расплатилась с водителем, поблагодарила его коротким кивком, и через несколько секунд они уже втроём стояли на широком тротуаре. Лондон жил своей обычной жизнью. По дороге нескончаемым потоком двигались автомобили, нетерпеливо сигналя друг другу, прохожие торопливо обходили друг друга, кто-то громко смеялся, а из распахнутых дверей соседнего паба доносились приглушённые голоса и негромкая музыка. Петунья медленно огляделась, словно сверяясь с воспоминаниями многолетней давности. Её взгляд скользнул по витринам, вывескам и старым кирпичным фасадам, пока наконец не остановился на неприметной тёмной двери, зажатой между книжным магазином и небольшой лавкой старьёвщика.       — Сюда, — негромко произнесла она, уверенно направившись вперёд.       Дырявый котёл встретил их привычным полумраком. После яркого дневного света помещение казалось почти сумрачным: солнечные лучи с трудом пробивались сквозь небольшие, потемневшие от времени окна, оставляя на старом деревянном полу лишь бледные пятна света. Воздух был густым и тёплым, пропитанным запахом эля, старого дерева, дыма из камина и каких-то незнакомых пряных трав, отчего всё вокруг казалось удивительно уютным, несмотря на потрёпанный вид заведения.       В этот ранний час посетителей почти не было. В дальнем углу, склонившись над почти пустыми кружками, мирно дремали двое пожилых волшебников, время от времени что-то невнятно бормоча во сне. Неподалёку ведьма в высокой остроконечной шляпе неспешно перелистывала свежий выпуск «Ежедневного пророка», изредка отпивая чай и даже не взглянув в сторону вошедших. Где-то за дверью кухни негромко звякнула посуда, а старые деревянные половицы тихо поскрипывали под ногами.       За стойкой, привычно натирая стеклянный бокал уже изрядно потрёпанной тряпкой, стоял Том. Лысый, морщинистый, невысокий, он выглядел почти таким же старым, как и сам трактир, но цепкий, внимательный взгляд живых серых глаз выдавал человека, привыкшего замечать каждую мелочь. Услышав, как скрипнула входная дверь, он поднял голову и внимательно посмотрел на новых посетителей, чуть заметно прищурившись.       Петунья подошла к стойке. Гарри успел заметить, как едва заметно расправились её плечи и выпрямилась спина. На короткое мгновение она вновь стала похожа на ту безупречную хозяйку с Тисовой улицы, которая привыкла держать себя с неизменным достоинством при любых обстоятельствах. Лишь крепко сжатые пальцы выдавали её волнение.       — Мистер Том, если не ошибаюсь? — спокойно произнесла она.       — Он самый, мэм, — добродушно ответил трактирщик, откладывая стакан в сторону. — Чем могу помочь?       Петунья едва заметно перевела дыхание.       — Меня зовут Петунья. Я сквиб.       Последнее слово далось ей нелегко. Казалось, оно царапнуло горло, но голос её так и не дрогнул.       — Мои сыновья — маги. Нам нужно попасть на Косую аллею. Я знаю, что проход находится во внутреннем дворе, но открыть его самостоятельно не могу.       Том внимательно посмотрел сначала на Петунью, затем перевёл взгляд на мальчиков. Дадли по-прежнему держался рядом с матерью, почти касаясь её плечом. Его лицо ещё хранило следы недавних слёз, но теперь в широко раскрытых глазах читался уже не страх, а искреннее любопытство. Он с интересом разглядывал каждый уголок паба, каждую странную деталь, словно впервые видел настоящий кусочек волшебного мира. Гарри же, наоборот, стоял немного позади, инстинктивно опустив голову так, чтобы растрёпанная чёлка надёжно скрывала шрам на лбу. После всего случившегося ему меньше всего хотелось привлекать к себе чьё-либо внимание.       — Сквиб, говорите... — задумчиво протянул Том, задумчиво потерев подбородок. — Редко встретишь. Обычно сквибы предпочитают держаться подальше от магического мира, а уж детей в Косой переулок приводят и вовсе единицы. Хотя... — он вздохнул и покачал головой. — Времена нынче такие, что уже ничему не удивляешься.       Он неторопливо вышел из-за стойки, поправил жилет и жестом пригласил их следовать за собой.       — Пойдёмте, открою вам проход. Только будьте осторожны. На Косой аллее сейчас неспокойно. После последних событий люди стали подозрительными, а слухи множатся быстрее, чем успевают появляться новые новости. Так что держитесь вместе и без нужды далеко не отходите.       Том провёл их через заднюю дверь паба во внутренний двор. Он оказался небольшим, тесно зажатым между высокими кирпичными стенами, потемневшими от времени и сырости. В углу стояли старые деревянные бочки, рядом громоздился переполненный мусорный бак, а потрескавшаяся мостовая местами поросла мхом. На первый взгляд здесь не было ничего необычного — самый обыкновенный задний двор старого лондонского трактира, куда редко заглядывали посетители.       Том остановился перед глухой кирпичной стеной, уверенно поднял палочку и несколько раз коснулся определённых кирпичей. Один удар. Второй. Третий. На несколько мгновений ничего не произошло, а затем стена едва заметно дрогнула. Кирпичи пришли в движение, плавно разъезжаясь в стороны и складываясь в причудливый узор, словно были не камнем, а живой мозаикой. Проход становился всё шире, открывая дорогу в совершенно другой мир. Дадли тихо ахнул.       Это был первый звук, который он издал за последние сутки. И в нём не было ни страха, ни боли, ни отчаяния. Только чистое, неподдельное изумление ребёнка, впервые столкнувшегося с настоящим чудом. За проходом открывалась Косая аллея. Она словно существовала по собственным законам, совершенно не похожим на привычный маггловский мир. Извилистая булыжная мостовая уходила далеко вперёд, теряясь среди бесконечных лавок, теснившихся друг к другу под самыми невероятными углами. Старые дома будто росли один из другого: где-то верхний этаж нависал над улицей так сильно, что казалось, вот-вот рухнет вниз, где-то окна были перекошены, а крыши причудливо изгибались, словно их строили без всяких правил. Над дверями покачивались яркие вывески. Одни переливались золотом, другие двигались сами по себе, третьи негромко поскрипывали на ветру. «Волшебное оборудование для квиддича», «Лавка Олливандера. Изготовители волшебных палочек с 382 года до нашей эры», «Аптека Малпеппера», «Флориш и Блоттс» — названия мелькали одно за другим, заставляя взгляд метаться от одной витрины к другой.       Воздух здесь был совершенно другим. Он пах свежим пергаментом, чернилами, пряностями, дымом из каминов, сладостями, какими-то незнакомыми травами и десятками других ароматов, которые невозможно было встретить в обычном Лондоне. Всё это смешивалось в особенный запах волшебного мира — странный, насыщенный, удивительно живой, такой, который невозможно было спутать ни с чем другим.       По улице сновали ведьмы и волшебники. Кто-то был одет в длинные мантии самых невероятных цветов, кто-то пытался замаскировать их под маггловскую одежду, отчего наряды выглядели ещё нелепее. Мимо пробежал мальчик лет семи, с трудом удерживая клетку, внутри которой недовольно ухала крупная сипуха. Пожилая ведьма неторопливо несла тяжёлую корзину, доверху наполненную извивающимися кореньями, похожими на маленьких змей. Чуть дальше молодой волшебник с ярко-фиолетовыми волосами так ожесточённо спорил с хозяином лавки о цене нового котла, что вокруг них уже начинали останавливаться любопытные прохожие.       Дадли, который всю дорогу выглядел так, словно полностью отключился от происходящего вокруг, теперь вертел головой во все стороны с такой скоростью, что едва успевал рассматривать всё сразу. Его рот слегка приоткрылся, а глаза, ещё вчера казавшиеся потухшими и безжизненными, постепенно наполнялись живым светом. Горе никуда не исчезло. Оно всё ещё сидело внутри него тяжёлым камнем. Но теперь рядом с ним появилось другое чувство — настолько огромное и неожиданное, что даже боль на какое-то время отступила. Перед ним существовал целый мир, о котором он никогда не подозревал. Мир, где кирпичные стены открывали проходы в другие улицы, где люди носили мантии, а чудеса были такой же частью повседневной жизни, как в обычном Лондоне автобусы или телефонные будки.       Гарри тоже внимательно смотрел по сторонам, и в его груди сталкивались сразу два чувства. Одно заставляло забыть обо всём и с детским восторгом рассматривать каждую витрину, каждый необычный магазин и каждого проходящего мимо волшебника. Косая аллея оказалась гораздо живее, шумнее и удивительнее, чем он когда-либо представлял, читая книги или пересматривая фильмы. Но второе чувство не позволяло полностью раствориться в этом восхищении. Оно холодным комком сидело где-то под рёбрами, постоянно напоминая об осторожности.       Где-то здесь могли оказаться люди, знавшие Гарри Поттера. Гарри машинально опустил голову ниже, поправил растрёпанную чёлку так, чтобы она полностью скрывала шрам, и постарался выглядеть как можно незаметнее. Сейчас ему меньше всего хотелось привлекать к себе чужие взгляды.       — Не отставайте, — негромко сказала Петунья, оглянувшись через плечо.       Гарри невольно отметил, как быстро она сумела взять себя в руки. Несмотря на то что сама впервые оказалась в магическом мире, она держалась спокойно и уверенно, словно именно на ней лежала ответственность за всю их маленькую компанию.       — Где находится Грингготс? — спросила она.       — В самом конце улицы, — тихо ответил Гарри. — Белое мраморное здание. Самое высокое здесь. Вы его сразу узнаете.       Они неторопливо двинулись вперёд, растворяясь в потоке волшебников. Дадли то и дело замедлял шаг, забывая смотреть под ноги. Каждая витрина словно притягивала его взгляд. У магазина спортивных товаров он и вовсе остановился, зачарованно наблюдая, как новенькая метла плавно кружит в воздухе над подставкой, послушно меняя направление безо всякой помощи человека. Большая вывеска рядом гордо сообщала: «Нимбус-1700». Дадли, вероятно, простоял бы перед ней ещё долго, если бы Петунья мягко, но настойчиво не потянула его за руку.       Сам Гарри почти не смотрел на витрины. Его взгляд то и дело скользил по лицам прохожих. Он невольно высматривал знакомые черты, опасаясь встретить кого-нибудь, кто мог узнать знаменитого мальчика со шрамом. Люциуса Малфоя. Кого-нибудь из преподавателей Хогвартса. Дамблдора. Даже случайная встреча сейчас могла разрушить все их планы. К счастью, Косая аллея жила своей жизнью. Люди спешили по своим делам, разговаривали, торговались, смеялись, не обращая на троих неприметных посетителей никакого внимания.       И наконец впереди показалось оно. Белоснежное мраморное здание величественно возвышалось над всеми остальными постройками, словно было высечено из цельной глыбы камня. Высокие колонны уходили вверх, сверкая в лучах солнца, которое именно в этот момент выглянуло из-за плотных серых облаков, а широкие ступени казались безупречно чистыми, будто их полировали каждый час. На фоне покосившихся лавок и старых кирпичных домов Грингготс выглядел почти нереально — строгий, величественный и неприступный.       У массивных бронзовых дверей неподвижно стояли двое гоблинов в безупречных алых ливреях. Низкорослые, с длинными острыми носами, цепкими глазами и тонкими пальцами, унизанными тяжёлыми кольцами, они напоминали скорее безмолвных стражей древней крепости, чем обычных банковских служащих. Ни один мускул не дрогнул на их лицах, когда троица начала подниматься по белым мраморным ступеням.       Петунья на мгновение замедлила шаг, остановившись перед широкими мраморными ступенями. Гарри заметил, как она едва заметно сглотнула и крепче сжала ремешок сумки. Как бы спокойно она ни держалась, это место всё равно внушало ей невольный трепет. Всё вокруг было чужим. Незнакомым. Миром, от которого она столько лет пыталась отгородиться и в который теперь вошла по собственной воле. Но отступать Петунья не собиралась. Она медленно выпрямила спину, привычным движением поправила сумку на плече и решительно направилась к массивным бронзовым дверям.       Гарри молча последовал за ней, чувствуя, как с каждым шагом внутри всё сильнее нарастает странное, тревожное предвкушение. Где-то там, за этими тяжёлыми дверями, находилось наследство Поттеров. Возможно, именно сегодня он наконец получит ответы хотя бы на часть вопросов, которые мучили его с самого пробуждения в этом мире. А возможно, наоборот, узнает лишь то, что породит новые загадки. Он уже слишком хорошо понял, что жизнь редко даёт ответы бесплатно.       Гоблины, стоявшие по обе стороны входа, проводили их долгими, внимательными взглядами. Их цепкие глаза скользнули по Петунье, задержались на Дадли и почти одновременно остановились на Гарри. Казалось, от этих взглядов невозможно было ничего скрыть. Однако стражи не произнесли ни слова. Один из них лишь слегка наклонил голову, и тяжёлые бронзовые двери бесшумно начали открываться, пропуская посетителей внутрь.       Главный зал Грингготса встретил их величественной тишиной, которую не могли нарушить даже многочисленные голоса посетителей и мерный стук шагов по отполированному до зеркального блеска мраморному полу. Здесь всё казалось пропитанным древностью, богатством и властью. Воздух был прохладным, пахнул камнем, старым пергаментом, чернилами и металлом. Высоченный потолок уходил так далеко вверх, что его своды терялись в полумраке, а многочисленные колонны, украшенные искусной резьбой, придавали залу сходство не столько с банком, сколько с дворцом или древним храмом.       Вдоль стен тянулись длинные ряды высоких конторок, за которыми работали гоблины. Их длинные тонкие пальцы с поразительной ловкостью перебирали стопки документов, пересчитывали золотые галеоны, ставили печати и выводили строчки в огромных бухгалтерских книгах. Казалось, ни один звук, ни одно движение не ускользало от их внимания. Стоило кому-нибудь войти в зал, как десятки цепких глаз на мгновение поднимались от работы, внимательно оценивая нового посетителя, а затем так же спокойно возвращались к своим делам.       Петунья невольно замедлилась у самого входа, явно растерявшись от увиденного. Гарри, напротив, уверенно двинулся вперёд, и ей ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Дадли держался рядом с матерью почти вплотную, однако его взгляд с жадным любопытством скользил по огромному залу, задерживаясь то на сияющих грудах золотых монет, то на важных гоблинах, то на волшебниках, неспешно ожидавших своей очереди. После Косой аллеи ему казалось, что удивляться уже невозможно, но Грингготс вновь заставил его забыть обо всём.       Гарри внимательно оглядел длинный ряд конторок и направился к той, за которой сидел пожилой гоблин с особенно длинным, крючковатым носом. На самом его кончике покоилось маленькое золотое пенсне, а седые брови нависали над внимательными тёмными глазами, не упускавшими ни единой детали. Подойдя ближе, Гарри терпеливо дождался, пока гоблин закончит пересчитывать аккуратную стопку галеонов и поднимет на него взгляд. Лишь после этого он спокойно заговорил, тщательно выговаривая каждое слово.       — Пусть ваше золото течёт рекой, а враги падут у ваших ног, господа.       Длинные пальцы гоблина замерли над золотыми монетами. Он медленно поднял голову, внимательно рассматривая стоявшего перед ним мальчика. Его взгляд задержался на скрывавшей лоб чёлке, затем скользнул по лицу Гарри, словно пытаясь понять, случайно ли ребёнок произнёс древнее приветствие или прекрасно осознавал его значение. В глубине тёмных глаз промелькнуло едва уловимое удивление, быстро сменившееся уважительным интересом. Лишь спустя несколько секунд гоблин неторопливо склонил голову в ответ.       — И ваши хранилища да не оскудеют, юный маг, — произнёс он своим негромким, чуть скрипучим голосом. — Меня зовут Хорукхватт. Чем Грингготс может служить вам сегодня?       — Мне необходима малая проверка крови, — спокойно ответил Гарри, не отводя взгляда. — Для меня и моего кузена. Кроме того, я хотел бы получить доступ к сейфу рода Поттер.       Хорукхватт ничего не ответил сразу. Его взгляд медленно переместился на Петунью, словно он безошибочно определил в ней магглу, затем остановился на Дадли и вновь вернулся к Гарри. Несколько мгновений он молчал, будто что-то тщательно обдумывая, после чего едва заметно кивнул самому себе.       — В таком случае, — наконец произнёс он, легко спрыгивая с высокого табурета, — подобные вопросы не решаются в общем зале. Прошу следовать за мной. Поверенный рода Поттер примет вас в своём кабинете.       С этими словами Хорукхватт оправил тёмную мантию, развернулся и быстрым, удивительно лёгким для своего роста шагом направился вглубь банка, даже не сомневаясь, что трое посетителей последуют за ним.       Они двинулись через главный зал Грингготса вслед за Хорукхваттом. Под высокими сводами гулко разносились их шаги, отражаясь от мраморного пола и каменных колонн. По мере того как они проходили мимо бесконечных рядов конторок, Гарри всё сильнее ощущал на себе чужие взгляды. Одни гоблины лишь мельком поднимали головы от бумаг, другие откровенно провожали маленькую процессию цепкими, внимательными глазами, словно пытаясь понять, что за мальчик удостоился сопровождения банковского служащего в служебную часть банка. Никто не произнёс ни слова, но любопытство буквально витало в воздухе.       Хорукхватт уверенно свернул в узкий боковой коридор, куда не заходили обычные посетители. Здесь стало заметно тише. Исчез гул голосов, а вместо него остался лишь приглушённый стук каблуков по каменному полу. Коридор освещали старинные магические светильники, заключённые в тяжёлые бронзовые канделябры. Их ровный золотистый свет ложился на тёмные стены, украшенные чеканными металлическими пластинами с гербами древних волшебных родов. Затем они поднялись по широкой лестнице, ступени которой были настолько отполированы временем, что казались почти зеркальными, прошли ещё одним длинным коридором с массивными дубовыми дверями по обеим сторонам и наконец остановились.       Перед ними возвышалась тяжёлая дверь из тёмного дуба, укреплённая бронзовыми полосами. На уровне глаз поблёскивала аккуратная золотая табличка, на которой витиеватыми древними буквами было выгравировано: «Зарикхватт, поверенный рода Поттер».       Хорукхватт дважды негромко постучал костяшками пальцев. Несколько секунд за дверью стояла тишина, после чего раздался низкий, чуть хрипловатый голос:       — Войдите.       Гоблин распахнул дверь и жестом пригласил их внутрь. Кабинет оказался не слишком большим, однако производил впечатление с первого взгляда. Здесь не было показной роскоши, но каждая вещь выглядела дорогой и древней. Стены были полностью обшиты тёмным деревом, отполированным до глубокого матового блеска, а вдоль них тянулись высокие книжные шкафы, заполненные тяжёлыми фолиантами в потёртых кожаных переплётах. Между книгами лежали странные артефакты: резные шкатулки из неизвестного чёрного дерева, старинные свитки, хрустальные сферы, тускло мерцающие собственным светом, металлические пластины с выбитыми рунами и несколько предметов, назначения которых Гарри не смог даже предположить. Воздух пах старой бумагой, чернилами, древесиной и едва уловимым металлическим запахом золота.       Посреди кабинета стоял массивный письменный стол, поверхность которого была практически идеально свободна, если не считать нескольких аккуратно разложенных документов, чернильницы и небольшой стопки толстых бухгалтерских книг. За столом сидел пожилой гоблин. Он выглядел значительно старше Хорукхватта. Его длинный крючковатый нос почти касался лежавшего перед ним свитка, глубокие морщины прорезали смуглое лицо, а внимательные тёмные глаза казались настолько острыми, что невольно создавалось ощущение: этот гоблин способен заглянуть человеку не только в мысли, но и в душу. Длинные тонкие пальцы украшали тяжёлые кольца с тёмными, почти чёрными камнями, а на вороте богато расшитой ливреи поблёскивала серебряная брошь в виде двух перекрещённых ключей. Гоблин поднял взгляд ещё до того, как они успели полностью войти в кабинет.       — Гарри Поттер, — спокойно произнёс он, словно констатировал давно известный факт. Затем его взгляд скользнул к сопровождавшим мальчика людям. — И его спутники. Прошу, присаживайтесь.       Петунья едва заметно вздрогнула. Услышать имя племянника, произнесённое столь спокойно и уверенно, оказалось неожиданно. Здесь Гарри явно не был обычным ребёнком, и это ощущалось буквально в каждом слове поверенного. Сам Гарри лишь коротко кивнул и без лишнего смущения занял одно из кресел перед письменным столом. Дадли осторожно устроился рядом, всё ещё с нескрываемым любопытством рассматривая кабинет и его хозяина. Петунья же предпочла остаться стоять позади мальчиков. Она положила ладони на плечи сына, словно этот простой жест помогал ей сохранить спокойствие среди всего происходящего. Гарри слегка наклонил голову.       — Пусть ваши хранилища будут полны, а враги повержены.       На лице Зарикхватта промелькнуло едва заметное одобрение.       — И ваши, наследник Поттер.       Он отложил свиток в сторону и полностью переключил внимание на посетителей.       — Хорукхватт сообщил мне цель вашего визита. Вы желаете провести малую проверку крови для себя и своего кузена, а также получить доступ к хранилищу рода Поттер. Проверка займёт всего несколько минут. Процедура совершенно безопасна и потребует лишь нескольких капель крови. При подтверждении личности, средства автомагически спишутся с вашего счёта. Надеюсь, это не вызовет у вас затруднений?       — Нет, — спокойно ответил Гарри.       Зарикхватт коротко хлопнул в ладони. Почти сразу из боковой двери появился молодой гоблин-клерк. Он выглядел значительно моложе остальных: лицо ещё не успели избороздить глубокие морщины, а на подбородке лишь начинала пробиваться редкая тёмная щетина. В руках он осторожно держал серебряный поднос, на котором стояли две широкие чаши, густо покрытые древними рунами. Между ними лежал необычный клинок. Гарри сразу обратил на него внимание. Это был не кинжал в привычном понимании. Лезвие казалось полупрозрачным, словно выточенным из матового молочно-белого кристалла. Оно мягко светилось собственным холодным светом, напоминавшим лунное сияние, а рукоять была обёрнута тонкими серебряными нитями.       — Клинок изготовлен из рога единорога, — спокойно пояснил Зарикхватт, заметив его взгляд. — Он практически не причиняет боли, а нанесённые им раны затягиваются мгновенно, не оставляя ни шрамов, ни следов. От вас потребуется лишь по десять капель крови в каждую чашу.       Гарри без колебаний протянул руку и взял клинок. Тот оказался неожиданно лёгким, почти невесомым, и приятно холодил ладонь. Он на мгновение задержал взгляд на тонком белом лезвии, после чего приставил его к левой ладони. Одного быстрого, уверенного движения оказалось достаточно. Тонкий порез появился почти незаметно. Боль была настолько слабой, что больше напоминала лёгкий укол иглой, чем настоящий разрез. Алые капли одна за другой начали медленно падать в серебряную чашу. Гарри машинально считал их про себя.       Одна.       Две.       Три.       Кровь стекала медленно, густыми рубиновыми каплями, каждая из которых, коснувшись дна чаши, на мгновение заставляла выгравированные руны едва заметно вспыхивать мягким золотистым светом.       ...       Девять.       Десять.       Как только последняя капля сорвалась вниз, он убрал руку. Порез затянулся буквально на глазах. Кожа вновь стала гладкой, будто лезвие никогда её не касалось. Гарри молча повернул ладонь к Дадли, показывая, что не осталось даже крошечного следа.       Дадли смотрел на него широко распахнутыми глазами, словно всё ещё не до конца верил в увиденное. Затем медленно перевёл взгляд на кинжал, лежавший на столе. В его глазах мелькнуло сомнение, смешанное со страхом, и он невольно сглотнул.       — Давай, — спокойно подбодрил его Гарри, стараясь говорить как можно увереннее. — Это совсем не больно. Видишь? Всё уже прошло.       Дадли заколебался. Его рука заметно дрогнула, когда он всё-таки потянулся к кинжалу, будто каждое движение давалось через силу. Петунья осторожно сжала его плечо, и это простое прикосновение, полное безмолвной поддержки, словно придало мальчику немного смелости. Он крепче сжал рукоять, на мгновение зажмурился, а затем резко полоснул лезвием по ладони. Тихо ойкнул от неожиданности, но почти сразу распахнул глаза. Рана уже исчезала, стремительно затягиваясь прямо на глазах, словно поверхность воды, мгновенно смыкающаяся над брошенным в неё камнем. Несколько густых капель крови сорвались с ладони и мерно закапали во вторую серебряную чашу.       — Достаточно, — произнёс Зарикхватт, когда десятая капля с тихим всплеском упала в серебристую глубину.       Он забрал кинжал и обе чаши, аккуратно поставил их перед собой на стол, после чего выдвинул один из ящиков. Оттуда гоблин достал два небольших стеклянных флакона: один был наполнен густой изумрудно-зелёной жидкостью, второй — вязким сиропообразным составом насыщенного тёмно-янтарного цвета. Откупорив их ловкими движениями длинных пальцев, он добавил в каждую чашу по несколько капель, и содержимое едва заметно всколыхнулось. Затем Зарикхватт извлёк два длинных листа плотного пергамента и два пера — самые обыкновенные гусиные, но с искусно выполненными золотыми держателями. Осторожно окунув кончики перьев в приготовленную смесь крови и зелий, он подождал несколько секунд, пока они полностью пропитаются, словно губка, после чего разложил пергаменты перед собой, а перья аккуратно положил рядом.       В следующее мгновение перья сами взмыли в воздух. Они двигались быстро и уверенно, без единого колебания выводя на пергаменте ровные строчки. По кабинету разнёсся тихий, размеренный скрип пера о бумагу, и вскоре именно он стал единственным звуком, нарушавшим повисшую тишину. Петунья неподвижно застыла за спинами мальчиков, бессознательно сцепив пальцы в замок. Дадли, хотя и совершенно не понимал, что происходит, всем своим существом ощущал важность этого момента и сидел, боясь пошевелиться. Гарри же не сводил взгляда с летающих перьев, чувствуя, как где-то глубоко внутри медленно, но неумолимо нарастает напряжение. Малая проверка крови. Что она покажет? Лишь подтвердит то, что он и без того знал, или откроет нечто настолько неожиданное, что об этом не было написано ни в одной книге, ни в одном фанфике, который он когда-либо читал?       Спустя несколько долгих мгновений перья одновременно дописали последнюю строку и разом рухнули на стол, словно у них внезапно закончились силы. Зарикхватт медленно взял оба пергамента и поднёс их ближе к глазам. Гарри почти сразу заметил, как изменилось лицо гоблина, обычно непроницаемое и лишённое каких-либо эмоций. Он побледнел. Вернее, его зеленовато-смуглая кожа приобрела странный, болезненно-серый оттенок. Длинные тонкие пальцы едва заметно дрогнули, крепче сжав края пергамента.       — Я... — начал он, но голос неожиданно подвёл его, и гоблин осёкся. Несколько секунд он молча смотрел в текст, словно не веря собственным глазам. — Это... это весьма неожиданно.       Он молча протянул оба пергамента через стол. Гарри автоматически взял их, даже не посмотрев на содержимое, и лишь после этого медленно опустил взгляд на первый лист.       Результаты малой проверки крови.       Полное имя: Гарольд Эллиан Джеймс Сириус Поттер-Блэк-Гриндевальд       Возраст физический: 6 лет       Возраст ментальный: 20 лет       Примечание: перестройка ментального и физического тел завершена на 76%. Источник: внешнее воздействие высшей природы.       Родители:       Отец: Джеймс Флимонт Поттер (статус: мёртв).       Отец: Сириус Орион Блэк (статус: жив. Местонахождение: Азкабан).       Мать: Лилиан Элайза Гриндевальд-Миллер (статус: мертва).       Магические блоки:       Блокировка магического ядра: 95%.       Автор блокировки: А. П. В. Б. Дамблдор.       Примечание: блокировка установлена в младенчестве, имеет множественные наслоения. Особые отметки:       Дар Второго Шанса от Жизни и Смерти.       Рекомендация: дополнить большой проверкой крови в четырнадцать лет.       Гарри перечитал последнюю строчку трижды. Дар Второго Шанса. Слова никак не желали укладываться в голове. Гоблины знали. Знали, что он умер и вернулся. Знали, что он — уже не совсем тот Гарри Поттер, который появился на свет шесть лет назад. И знали о Жизни и Смерти — тех самых сущностях, с которыми он разговаривал в том странном месте между мирами, прежде чем открыть глаза в больничной палате.       Он помнил тот разговор так отчётливо, словно он произошёл всего несколько минут назад. Помнил две фигуры: одну — тёплую, словно летнее солнце, от присутствия которой становилось спокойно, вторую — холодную, как зимняя ночь, бесконечно далёкую и одновременно удивительно внимательную. Помнил их слова, их предложение, предупреждение и выбор, который ему пришлось сделать.              Но он совершенно не ожидал увидеть всё это зафиксированным на обычном листе пергамента. Хотя где-то глубоко внутри понимал, что подобное вполне возможно. В конце концов, слишком уж это походило на очередной подарок Живы — тот самый удобный «рояль в кустах», без которого попаданцам редко удаётся выжить. Руки едва заметно дрогнули. Гарри медленно отложил свой пергамент, чувствуя, как сердце всё ещё тяжело стучит где-то под самым горлом, и взял второй лист — тот, что принадлежал Дадли.       Результаты малой проверки крови.       Полное имя: Дмитрий Антонин Долохов-Миллер       Возраст физический: 6 лет       Состояние: надлом психики. Требуется ментальное вмешательство.       Причина: магический всплеск на фоне острого психологического шока.       Рекомендация: обратиться к колдомедику-менталисту.       Родители:       Отец: Антонин Юрьевич Долохов (статус: жив. Местонахождение: Азкабан).       Мать: Петунья Розалия Долохова, в девичестве Миллер-Гриндевальд (статус: жива. Статус крови: сквиб. Местонахождение: Гринготтс).       Магические блоки:       Блокировка магического ядра: 100%.       Автор блокировки: А. П. В. Б. Дамблдор.       Примечание: блокировка находится в процессе разрушения вследствие мощного магического всплеска. Текущий уровень блокировки — 87% и продолжает снижаться.       Гарри ошарашенно уставился на пергамент, на несколько долгих секунд совершенно забыв, как дышать. Дадли… нет, Дмитрий? Мысли беспорядочно заметались, цепляясь одна за другую. Антонин Долохов. Значит, Дадли вовсе не Дурсль. Более того, он приходился Гарри не просто кузеном, с которым его связывало детство на Тисовой улице, а самым настоящим кровным родственником по материнской линии. А его отец… Антонин Долохов. Пожиратель смерти. Один из самых преданных сторонников Волдеморта. Человек, имя которого не раз мелькало на страницах книг, один из самых опасных и жестоких бойцов Тёмного Лорда. Именно он в каноне едва не убил Гермиону в Министерстве магии и участвовал во множестве сражений, оставляя за собой длинный кровавый след. И сейчас этот человек сидел в Азкабане.       Он медленно, словно во сне, протянул пергамент Петунье. Та машинально взяла его дрожащими пальцами, пробежала глазами по первым строчкам и вдруг застыла. Кровь медленно отхлынула от её лица, оставив кожу неестественно бледной. Это была не бледность страха — скорее узнавания. Будто перед её глазами лежал не результат гоблинской проверки, а давно утраченный кусочек собственной жизни, который внезапно вернулся на своё место. Она судорожно втянула воздух, не в силах оторвать взгляд от пергамента.       — Этого не может быть... — едва слышно прошептала она. Голос прозвучал хрипло, словно слова с трудом пробивались наружу. — Я не... я не помню...       И в следующее мгновение её накрыло. Петунья схватилась обеими руками за голову и громко, сдавленно застонала, будто изнутри её черепа наружу рвался запертый долгие годы крик. Колени предательски подогнулись, и она непременно рухнула бы на пол, если бы Дадли — нет, Дима, машинально поправил себя Гарри, — не вскочил со своего места и не успел подхватить её под руку. Остальные гоблины наблюдали за происходящим с привычными каменными лицами, не позволяя ни единой эмоции отразиться на своих вытянутых чертах. Лишь Зарикхватт едва заметно шевельнул длинным пальцем, и рядом с Петуньей без единого звука материализовался тяжёлый деревянный стул. Дима осторожно усадил мать, продолжая придерживать её за плечи, словно боялся, что она снова потеряет сознание.       Блоки на памяти, поставленные много лет назад, рушились один за другим, словно старые плотины, больше не способные удерживать бурный поток. Вместе с их падением в сознание Петуньи хлынули воспоминания — яркие, живые, болезненно настоящие. Она вспоминала. Вспоминала всё, до последней мелочи, до каждого взгляда, до каждого слова, которое когда-то было насильно вырвано из её памяти.       Лили, смеющаяся звонким, заразительным смехом, с растрёпанными рыжими волосами, тянет её за руку в Паучий тупик. «Петти, смотри, он умеет летать!» Худой черноволосый мальчишка на старых качелях смотрит на них широко распахнутыми глазами, полными восторга и какого-то почти детского обожания. Летний ветер играет в высокой траве, пахнет влажной землёй и цветущими кустами. Но это воспоминание лишь мелькает где-то на краю сознания, словно вступление к чему-то гораздо более важному. Настоящее начинается позже.       Ей девятнадцать. Лили уже миссис Поттер — счастливая, сияющая, словно сама светится изнутри. На безымянном пальце поблёскивает обручальное кольцо, а в ярко-зелёных глазах пляшут весёлые искорки. Она приходит не с письмом и не с совой — сама появляется на пороге родительского дома. «Петти, пожалуйста! Всего один вечер. Рождественский бал в Поттер-мэноре. Джеймс пригласил всех — своих друзей, моих друзей, даже пару авроров. Будет музыка, танцы, шампанское. И я очень хочу, чтобы ты была там. Ты же моя сестра. Единственная. Пожалуйста». Петунья долго колеблется. Она заранее чувствует себя чужой среди волшебников, заранее представляет неловкость и косые взгляды. Но Лили всегда умела просить так, что отказать ей было почти невозможно, и в конце концов Петунья сдаётся.       Поттер-мэнор оказывается именно таким, каким и должен быть дом одного из древнейших магических родов. Огромный, старый, величественный, увитый плющом даже посреди зимы. Высокие окна залиты мягким золотистым светом, изнутри льются музыка, смех и оживлённые голоса гостей. Воздух наполнен ароматом хвои, воска, дорогих духов и свежей выпечки. Петунья с первых минут чувствует себя не в своей тарелке. Она — сквиб. Человек без магии среди волшебников. Просто старшая сестра Лили, не более. Но сама Лили словно не замечает этой пропасти. Она встречает Петунью на пороге с такой искренней радостью, будто рядом нет никого важнее, берёт её под руку и почти целый час не отпускает, показывая дом, знакомя с гостями и представляя друзьям Джеймса. А потом к ним подходит он.       Антонин Долохов. Высокий, широкоплечий, с резкими, словно высеченными из камня чертами лица и тёмными глазами, в которых отражается тёплое пламя сотен свечей. Петунья знает, кто он. Лили рассказывала, что он друг Северуса, что происходит из древнего рода с весьма неоднозначной репутацией. Она даже помнит, что внутренне насторожилась, увидев его среди гостей. Но всё это перестаёт иметь значение в тот миг, когда он бережно склоняется к её руке и тихо произносит: «Мисс Эванс, для меня честь познакомиться с вами». Его голос оказывается низким, бархатным, с едва уловимым акцентом, происхождение которого она так и не может определить. Главное же — взгляд. Он смотрит на неё совсем не так, как остальные волшебники. Не с жалостью. Не со снисхождением. Не с плохо скрываемым презрением к сквибу. Он смотрит с искренним интересом, с неподдельным восхищением, и от этого взгляда Петунья впервые за долгие годы чувствует себя по-настоящему красивой женщиной.       Они танцуют. Петунья совершенно не умеет танцевать вальс под аккомпанемент арфы, к струнам которой никто даже не прикасается, но Антонин ведёт её так уверенно и легко, что уже через несколько минут она перестаёт думать о собственной неловкости. Он говорит с ней о маггловской литературе, и с удивлением выясняется, что он читал Диккенса. Почти наизусть цитирует «Большие надежды», и его речь, слегка окрашенная тем самым необычным акцентом, звучит неожиданно красиво. Петунья чувствует, как внутри неё что-то медленно переворачивается. «Вы совсем не похожи на других сквибов, мисс Эванс, — негромко говорит он, не отводя взгляда. — В вас есть огонь. Настоящий огонь». Она смущённо краснеет, сбивается, отвечает что-то совсем невпопад, сама не понимая что, а Антонин лишь негромко смеётся — низко, тепло, с какой-то удивительной мягкостью. И этот смех почему-то надолго остаётся где-то у неё под рёбрами.       Они начинают видеться снова. Потом ещё раз. И ещё. Антонин приезжает в Коукворт один, без предупреждения, не присылая писем и не пытаясь заранее договориться о встрече. Просто потому, что хочет увидеть её. Родители в это время на работе, и Петунья каждый раз встречает его на пороге, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Они часами гуляют по тихим улочкам городка, бродят по старому парку, где ветер шелестит листвой над головой, заходят в маленькое кафе с потемневшими деревянными столиками и пьют горячий чай, разговаривая обо всём на свете. С ним ей удивительно легко. Не нужно притворяться, скрывать свои мысли или бояться случайно сказать что-то не то. Антонин ни разу не посмотрел на неё как на сквиба. Когда однажды, смущаясь и постоянно запинаясь, она всё-таки признаётся ему, что не владеет магией, он лишь удивлённо приподнимает бровь и спокойно пожимает плечами.       — Какая разница? Ты — это ты. Твой дар не в палочке. Ты чувствуешь ритуалы, ты понимаешь их суть. Это редкость даже среди чистокровных волшебников. Ты — ритуалист, Петунья. Прирождённый.       От этих слов внутри неё словно распускается что-то, чему она долгие годы не могла подобрать названия. Надежда, которую она давно считала несбыточной. Гордость за саму себя. Осознание собственной ценности. Впервые в жизни кто-то увидел в ней не отсутствие магии, а то, чем она действительно была.       Следующее воспоминание вспыхивает так ярко, что у неё перехватывает дыхание. Они стоят перед древним алтарём, сложенным из светлого камня, поверхность которого покрывают старые руны. Этот обряд давно не признаётся Министерством, считаясь пережитком прошлого, но для древних родов он по-прежнему остаётся священным. Антонин крепко держит её за руку. Их кровь медленно стекает в серебряную чашу, смешивается, и в то же мгновение вокруг поднимается магия — не её собственная, но его, ставшая теперь общей. Она мягко окутывает их обоих, словно принимая этот союз. Петунья чувствует тепло, разливающееся по всему телу, слышит едва различимый звон пробуждающихся рун и улыбается сквозь счастливые слёзы. Теперь она — Петунья Долохова. Жена Антонина. И в этот момент ей кажется, что впереди их ждёт долгая, спокойная и счастливая жизнь.       Но воспоминание внезапно обрывается. Всё вокруг растворяется, оставляя после себя лишь густую, непроглядную темноту и тяжёлую, давящую пустоту. Ни голосов, ни лиц, ни ощущений — только чувство, будто кто-то безжалостно вырвал из её жизни несколько лет, не оставив после них ничего, кроме мучительной боли от этой утраты.       Следующая картина возникает так же неожиданно. Она уже на втором месяце беременности. Живот ещё совсем плоский, но Петунья знает — чувствует каждой клеточкой своего тела, — что внутри растёт ребёнок. Их ребёнок. Сын Антонина. Но рядом почему-то находится Вернон. Вернон Дурсль, которого она едва знает. Они учились в одном университете: он — на факультете экономики, она — на юридическом. Несколько раз пересекались на общих лекциях по философии, обменивались вежливыми приветствиями — и не более. Почему теперь именно он держит её за руку? Почему говорит о свадьбе? Почему она вообще соглашается? Она пытается вспомнить, когда успела разлюбить Антонина, но в памяти зияет чёрная пустота. Вместо ответов приходит лишь странная, навязанная извне уверенность, словно чей-то чужой голос настойчиво шепчет прямо в сознание: так правильно. Так должно быть. Это твоя жизнь. А всё остальное — всего лишь сон.       Но это никогда не было сном. У неё просто украли эту часть жизни, вырвали из памяти вместе с человеком, которого она любила, и заменили чужими воспоминаниями, заставив поверить, что именно они настоящие. Петунья медленно подняла голову. По её щекам беспрерывно текли слёзы, но глаза впервые за долгие годы были совершенно ясными. Исчез тот тяжёлый туман, который окутывал её сознание столько лет, заставляя забывать важные мелочи, не понимать собственных чувств и не помнить, почему ей так дорог запах корицы, старых книг и цветущих роз. Всё наконец встало на свои места. Она помнила. Она знала.       — Антонин... — едва слышно прошептала она, и в этих двух слогах было столько любви, боли и отчаяния, что у Гарри болезненно сжалось сердце. — Мой Антонин... Что они с нами сделали?..       Дадли — нет, Дмитрий, машинально поправил себя Гарри, — смотрел на мать с ужасом и полным непониманием. Он не успел прочитать содержимое своего пергамента, не знал ни о настоящем имени, ни о собственном отце, ни о том, почему мама вдруг плачет, повторяя имя совершенно незнакомого человека. Но он чувствовал её боль. Не задавая ни единого вопроса, мальчик просто крепче прижался к матери, осторожно обнимая её, словно одним этим мог защитить от всего мира. Сейчас этого было достаточно.       Гарри медленно откинулся на спинку кресла. В голове стоял тяжёлый звон. Мысли сталкивались друг с другом, словно бильярдные шары, не давая сосредоточиться ни на одной из них. Лили — Гриндевальд-Миллер. Петунья — тоже Гриндевальд-Миллер. Значит, Антонин Долохов был его дядей по браку. Дадли никогда не был Дурслем — с рождения он Дмитрий Долохов. Дамблдор заблокировал их магические ядра. Дамблдор стёр Петунье память. Дамблдор не просто вмешался в их судьбы — он искалечил сразу несколько жизней, перестроив их так, как считал нужным. И чем больше Гарри думал об этом, тем сильнее внутри закипала холодная, почти ледяная ярость.       Он поднял взгляд на гоблина, который всё так же спокойно сидел за столом, терпеливо ожидая, пока посетители смогут переварить обрушившуюся на них правду. Зарикхватт встретил его взгляд и едва заметно кивнул, словно подтверждая то, что и без слов было очевидно: всё написанное на этих пергаментах — правда.       Гарри глубоко вдохнул, стараясь хоть немного успокоить бешено мечущиеся мысли. Затем медленно выдохнул, прикрыл глаза на несколько секунд и вдруг невольно усмехнулся — криво, без тени веселья, но совершенно искренне.       — С каждым днём всё интереснее и интереснее, — произнёс он вслух. Усмешка так и не сошла с его лица, но веселья в ней не было. Скорее усталое принятие того факта, что его новая жизнь упорно не желала становиться хоть немного проще. Каждый новый день вместо ответов приносил новые тайны, а за каждой раскрытой ложью скрывалась ещё более глубокая.       Когда первая буря эмоций немного улеглась, а Петунья, всё ещё бледная и потрясённая до глубины души, сумела вытереть слёзы и наконец выпрямилась на стуле, постепенно возвращая себе самообладание, Зарикхватт деликатно кашлянул, привлекая к себе внимание. Он не торопил их и не проявлял раздражения, позволив каждому пережить услышанное, но было видно, что разговор ещё далёк от завершения.       — Полагаю, — произнёс он своим привычным сухим, деловым тоном, — сейчас не самое подходящее время для долгих обсуждений произошедшего. Однако есть вопросы, требующие немедленного решения. Если вы не возражаете, наследник Поттер, я бы предложил обсудить их прямо сейчас, пока вы находитесь в Гринготтсе.       Гарри молча кивнул. Он чувствовал себя так, словно из него разом вытянули все силы. Голова всё ещё гудела от потока новой информации, мысли никак не желали складываться в стройную картину, но здравый смысл подсказывал, что поверенный абсолютно прав. Чем быстрее они разберутся с делами рода и обезопасят его наследство, тем меньше возможностей останется у Дамблдора для очередной манипуляции.       — Во-первых, — продолжил Зарикхватт, перебирая лежащие перед ним документы и быстро отыскивая нужный, — в свете недавних событий, а именно пожара на Тисовой улице и вашей предполагаемой гибели, у нас появилась весьма... необычная возможность. Как вам известно, Альбус Дамблдор обладает правом доступа к сейфу рода Поттер как ваш магический опекун. Однако если официально наследник считается погибшим, банк имеет право перевести родовой сейф в статус ожидания наследника. В этом случае любые операции будут немедленно заблокированы до тех пор, пока наследник лично не подтвердит свою личность. Никто, включая директора Хогвартса, не сможет получить доступ к вашим средствам.       Гарри даже не стал задумываться над ответом.       — Отлично. Так и сделайте. И ещё... я хочу, чтобы после восстановления моего статуса доступ к сейфу был полностью закрыт для всех, кроме меня самого и тех людей, которых я лично укажу в присутствии поверенного рода. Никаких исключений. Ни по должности, ни по титулу, ни по решению Визенгамота.       Зарикхватт едва заметно улыбнулся уголками губ — настолько, насколько вообще был способен улыбаться гоблин, — и удовлетворённо кивнул. Раскрыв лежащую перед ним тяжёлую книгу в кожаном переплёте, он сделал несколько аккуратных пометок тонким пером, после чего поставил рядом короткую размашистую подпись.       — Будет исполнено, наследник Поттер.       Он перевернул ещё несколько страниц и продолжил уже следующим деловым тоном:       — Во-вторых, вам потребуются средства на повседневные расходы. Постоянно посещать банк ради нескольких галеонов крайне неудобно, поэтому я рекомендую оформить бездонный кошелёк, связанный с вашим основным сейфом. Мы можем установить ежемесячный лимит, например двести пятьдесят галеонов. Этой суммы более чем достаточно для комфортной жизни ребёнка вашего возраста. Кроме того, если вы окажетесь в маггловском районе, кошелёк автоматически обменяет необходимую сумму на фунты стерлингов по текущему банковскому курсу. Это избавит вас от необходимости носить с собой отдельные деньги и значительно снизит риск кражи.       Гарри мысленно присвистнул. Вот это уже действительно было полезной магией. Не очередной говорящий чайник или самопишущее перо, а вещь, которая могла значительно облегчить жизнь.       — Да, — без колебаний ответил он. — Это мне подходит.       Зарикхватт коротко хлопнул в ладоши. Спустя минуту один из банковских служащих бесшумно вошёл в кабинет, поставил на стол небольшой кожаный кошелёк и так же молча удалился. На первый взгляд тот ничем не отличался от обычного: потёртая тёмно-коричневая кожа, аккуратная бронзовая застёжка и никаких украшений или броских символов. Лишь внимательно присмотревшись, можно было заметить, как по поверхности металла на мгновение пробегает едва различимый золотистый отблеск.       — Для привязки необходима капля вашей крови, — пояснил Зарикхватт, протягивая Гарри тонкую серебряную иглу.       Гарри без лишних слов кольнул палец. На подушечке выступила небольшая алая капля. Он осторожно коснулся ею бронзовой застёжки, и та мгновенно вспыхнула мягким золотым светом. Свечение длилось всего секунду, после чего металл вновь приобрёл прежний, ничем не примечательный вид.       — Готово, — удовлетворённо произнёс Зарикхватт. — Теперь кошелёк принадлежит исключительно вам. Никто другой не сможет воспользоваться им или украсть его. Даже если вы случайно потеряете его, артефакт самостоятельно вернётся к своему владельцу. Если же в будущем потребуется изменить установленный лимит или добавить дополнительные функции, достаточно будет обратиться к своему поверенному.       Гарри убрал кошелёк во внутренний карман куртки. Тот почти сразу едва заметно потеплел, словно приветствуя нового хозяина, а затем ощущение исчезло так же быстро, как и появилось. На губах мальчика сама собой появилась лёгкая улыбка. По крайней мере, хоть что-то в волшебном мире действительно работало так, как и должно было.       — И последнее, — добавил гоблин, протягивая Гарри небольшой свёрнутый пергамент. — Здесь указан адрес ближайшего к вашему дому общественного камина, подключённого к сети. Если возникнет необходимость срочно попасть в банк или воспользоваться каминной сетью, это значительно упростит вам задачу. Гринготтс всегда рад помочь своим клиентам.       Когда они покинули банк, солнце уже успело подняться высоко над крышами Косой аллеи, заливая мощёную улицу ярким полуденным светом. Волшебный квартал жил своей привычной жизнью: ведьмы и волшебники неспешно переходили от одной лавки к другой, совы шумно хлопали крыльями над головами прохожих, где-то неподалёку громко зазывал покупателей торговец волшебными сладостями, а из открытых дверей магазинов доносились голоса и звон колокольчиков. Петунья щурилась от непривычно яркого солнца. Лицо её всё ещё оставалось бледным после пережитого, но слёз больше не было. Дадли — нет, Дмитрий, вновь мысленно поправил себя Гарри, — крепко держал мать за руку. Он выглядел измученным и растерянным, однако уже не таким опустошённым, каким был ещё утром.              События этого дня словно выдернули его из вязкой апатии, заменив её целым клубком новых, пока ещё не до конца осознанных чувств. Сам Гарри шёл немного впереди, внимательно осматривая вывески заведений.       — Нам всем нужно поесть, — сказал он, заметив знакомую вывеску. — Вон кафе Фортескью. Пойдёмте.       Кафе оказалось небольшим, но удивительно уютным. Несколько круглых столиков стояли под полосатым тентом, защищавшим посетителей от палящего солнца, а за широкой стеклянной витриной выстроились десятки сортов мороженого всех мыслимых цветов и оттенков. В воздухе витал сладкий аромат свежих вафель, горячего шоколада, ванили и карамели, отчего даже Гарри, не слишком любивший сладкое, почувствовал лёгкий голод. Они выбрали столик в самом дальнем углу, подальше от любопытных взглядов, и сделали заказ. Петунья попросила чай и сэндвич, Дмитрий, немного поколебавшись, всё-таки выбрал огромную порцию мороженого с фруктами, сиропом и взбитыми сливками, а Гарри заказал чёрный кофе без сахара, попросив лишь добавить немного молока. Петунья бросила на него короткий, полный сомнения взгляд, явно собираясь что-то сказать, но лишь тихо вздохнула и промолчала. Кажется, она постепенно начинала привыкать к тому, что её племянник давно перестал вести себя как обычный шестилетний ребёнок. Когда заказ принесли, Гарри дождался, пока Петунья и Дмитрий увлекутся едой, после чего спокойно поднялся из-за стола.       — Я скоро вернусь, — негромко сказал он. — Нужно кое-что купить.       Петунья уже открыла рот, собираясь возразить, но Гарри не дал ей такой возможности. Ловко проскользнув между столиками, он быстро скрылся за ближайшим поворотом, растворившись в неспешном потоке посетителей Косой аллеи. Лавка с волшебными животными находилась в узком боковом переулке, вдали от основной толпы покупателей. Над входом покачивалась старая, местами облупившаяся вывеска с надписью: «Волшебный зверинец: совы, жабы, кошки и многое другое». Стоило Гарри переступить порог, как его сразу окутал густой запах шерсти, перьев, древесной стружки и каких-то сушёных трав.       Вдоль стен до самого потолка громоздились клетки самых разных размеров. Где-то сонно переминались на жердях совы, лениво чистя перья, в соседних клетках умывались пушистые книззлы, в стеклянных террариумах лениво шевелились жабы и саламандры, а из дальнего угла доносилось недовольное попискивание какого-то незнакомого зверька. Гарри неторопливо прошёл вдоль длинного ряда клеток, задержавшись у белоснежных полярных сов, затем мельком взглянул на сипух и неясытей, постоял возле жаб, но ни одно животное не вызывало у него ощущения, что именно за ним он сюда пришёл. Он и сам толком не понимал, что именно ищет, пока тишину магазина неожиданно не прорезало громкое, возмущённое карканье.       — Кар-р-р! — донеслось из самого дальнего угла. — Опять мимо прошёл. Слепой, что ли? Кар-р-р!       Гарри удивлённо обернулся. На отдельном деревянном насесте сидел крупный ворон. Чёрный как смоль, с густыми перьями, отливавшими тёмной синевой, и блестящими глазами-бусинами, в которых читался слишком уж осмысленный взгляд. Не птичий. Почти человеческий. Дверца клетки была слегка приоткрыта, но птица даже не пыталась улететь. Вместо этого она внимательно наблюдала за каждым движением Гарри, словно заранее знала, что тот всё равно подойдёт.       — Чего уставился? — недовольно каркнул ворон, склонив голову набок. — Покупай меня или иди дальше. Надоели уже эти зеваки. Кар-р-р!       — Феноменально... — тихо пробормотал Гарри, подходя ближе и с интересом рассматривая птицу. — Говорящий ворон.       — А ты думал, только совы разговаривать умеют? — фыркнул тот, оскорблённо распушив перья. — Ограниченное мышление. Очень ограниченное. Кар-р-р!       Из подсобного помещения показался пожилой волшебник в потёртом кожаном фартуке, перепачканном чем-то подозрительно напоминающим совиный помёт. Проследив за взглядом Гарри, он тяжело вздохнул и устало махнул рукой.       — А-а, вы про этого... Забирайте за пять галеонов, честное слово. Никто его брать не хочет. Характер хуже некуда: покупателей оскорбляет, посетителей клюёт, а на прошлой неделе ещё и материться научился. Понятия не имею где. Клянусь Мерлином, я его даже не покупал. Сам однажды прилетел, уселся здесь и с тех пор уходить категорически отказывается.       — Я не матерился, — с достоинством возразил ворон. — Я культурно выражал своё недовольство сложившейся ситуацией.       Гарри невольно усмехнулся.       — Пять галеонов? — переспросил он, уже прекрасно понимая, каким будет ответ.              — Пять, — подтвердил продавец с такой надеждой, словно боялся, что покупатель сейчас передумает.       — Беру.       Продавец посмотрел на него так, словно перед ним стоял человек, добровольно решивший купить себе головную боль. В его взгляде читалось искреннее недоумение, смешанное с плохо скрываемым облегчением. Впрочем, отговаривать покупателя он не стал. Быстро забрал пять галеонов, пересчитал их по привычке и тут же убрал в кассу, будто опасался, что мальчик передумает.       Гарри протянул ворону руку. Тот некоторое время смотрел на неё с видом существа, делающего величайшее одолжение, затем неторопливо переступил с деревянного насеста на его запястье. Острые когти крепко впились в ткань рукава, но кожу не задели, словно птица прекрасно понимала, сколько силы можно приложить.       — Дункан, — спокойно произнёс Гарри. — Я буду звать тебя Дунканом.       — А я тебя — никак, — невозмутимо ответил ворон, расправляя перья. — Для начала посмотрим, заслужишь ли ты право иметь имя в моём исполнении. Кар-р-р!       Гарри лишь тихо фыркнул.       — Мне нужен фамильяр, а не просто говорящая птица. Мне кажется, ты подходишь. Но связь фамильяра — это не игрушка и не покупка. Она заключается только по взаимному согласию. Если ты не захочешь, я не стану тебя принуждать.       Ворон сразу перестал ёрничать. Он замолчал и несколько долгих секунд внимательно смотрел на Гарри своими блестящими глазами, в которых теперь не было привычной насмешки. Он словно пытался заглянуть куда-то глубже, оценивая не внешность мальчика, а то, что скрывалось внутри него.       — Кровь дашь? — наконец спросил он совершенно серьёзным голосом. — Настоящую? С магией?       — Дам.       — Тогда чего сидим? Действуй. Кар-р-р!       Гарри без колебаний прикусил палец. На коже выступила алая капля крови. Осторожно прижав её ко лбу ворона, туда, где между чёрными перьями виднелся крошечный участок гладкой кожи, он закрыл глаза и позволил своей магии свободно потянуться к птице. Совсем немного — лишь тонкую струйку той силы, что ещё оставалась ему доступной, несмотря на чудовищные блокировки. Магия откликнулась неохотно, словно долго спавший зверь, но всё же подчинилась.       В тот же миг Дункан резко вздрогнул и широко расправил крылья. Воздух вокруг них едва заметно дрогнул, а между человеком и вороном на короткое мгновение вспыхнула тончайшая серебристо-золотая нить. Она была почти невидимой, но Гарри отчётливо почувствовал её существование. Древняя магия приняла их договор, навсегда связывая хозяина и фамильяра узами, которые нельзя было разорвать обычным способом. Ворон медленно сложил крылья и несколько раз моргнул, словно привыкая к новым ощущениям.       — Принято, — негромко каркнул он, и впервые за всё время в его голосе не прозвучало ни капли привычного сарказма. — Ну что ж... теперь ты мой человек. Или я твой ворон. Ладно, потом разберёмся. Кар-р-р!       — Договорились, — усмехнулся Гарри.       Он осторожно пересадил Дункана себе на плечо. Ворон уверенно устроился там, слегка поправил крылья и с видом законного владельца занял своё место, после чего они вместе покинули лавку.       Следующей остановкой стал небольшой канцелярский магазинчик, зажатый между аптекой и лавкой с мантиями. Помещение оказалось совсем крошечным, но полки были буквально заставлены всевозможными письменными принадлежностями: аккуратными стопками лежал свежий пергамент, в стеклянных баночках поблёскивали разноцветные чернила, а на стенах висели перья самых разных птиц — от обычных гусиных до роскошных павлиньих.       Гарри без долгих раздумий купил несколько пачек хорошего пергамента, запасное перо, небольшую чернильницу и поясную сумку с чарами незримого расширения. Снаружи она выглядела самой обычной — тёмно-коричневая кожа, крепкая пряжка и ничего примечательного. Зато внутри легко помещался небольшой чемодан. Цена оказалась весьма кусачей, но Гарри лишь мысленно махнул рукой. Удобство в повседневной жизни стоило этих денег.       Переложив в новую сумку бездонный кошелёк, пергаменты и чернильницу, он застегнул её на поясе, проверил, удобно ли сидит, и направился обратно в кафе. Когда Гарри вернулся, Петунья уже закончила есть и сидела, задумчиво глядя куда-то сквозь витрину. На её лице ещё оставались следы пережитых потрясений, но в глазах больше не было прежней растерянности. Дмитрий сосредоточенно доедал остатки своего мороженого, старательно выскребая ложкой последние капли шоколадного сиропа со дна креманки. При этом всё его лицо оказалось перепачкано шоколадом и взбитыми сливками. Гарри невольно улыбнулся.              — Привыкай, Дима, — сказал он, усаживаясь за стол. — Ты теперь Дмитрий Антонин Долохов-Миллер. Звучит, между прочим, очень даже солидно.       Мальчик поднял на него глаза. В них всё ещё читалось непонимание, но прежней настороженности почти не осталось. Всё случившееся было для него слишком внезапным. Новое имя. Настоящий отец. Совершенно другая жизнь. Осознать такое за один день не смог бы даже взрослый человек.       — Я... — неуверенно начал он, потом смущённо опустил взгляд и тихо добавил: — Мне нравится Дима. Правда. Лучше, чем Дадли.       — Ну вот и отлично, — кивнул Гарри. — Значит, с этим вопросом разобрались.       Он мельком посмотрел на старые маггловские часы, висевшие на стене кафе. Стрелки показывали, что они просидели здесь почти целый час. За это время Косая аллея за окнами стала ещё оживлённее, а людей на улице заметно прибавилось.       — Пора возвращаться, — сказал Гарри, доставая из сумки пергамент, который ему передал Зарикхватт. Быстро пробежавшись взглядом по строчкам, он кивнул сам себе. — Здесь указан ближайший общественный камин. Он находится в «Дырявом котле», в общем зале. Думаю, Том не станет возражать, если мы воспользуемся его камином. Пойдёмте.       Обратная дорога до «Дырявого котла» прошла в полном молчании. Каждый был слишком погружён в собственные мысли, чтобы заводить разговор. Косая аллея постепенно оставалась позади, уступая место шумному пабу. Том, заметив вошедшую троицу, лишь понимающе кивнул. Видимо, за годы работы он привык не задавать лишних вопросов посетителям, возвращавшимся из Гринготтса с такими лицами. Молча указав рукой на дальний камин, он вернулся к протиранию кружек.       Петунья первой подошла к камину. Руки её всё ещё едва заметно дрожали, но теперь в этой дрожи чувствовался не страх, а обычная усталость после слишком тяжёлого дня. Она зачерпнула летучего пороха, шагнула в зелёное пламя и чётко произнесла адрес небольшого дома на окраине Коукворта, принадлежавшего пожилой ведьме, которая уже много лет сдавала свой камин в аренду соседям, не имевшим собственного доступа к каминной сети. Зелёное пламя вспыхнуло ярче, и через мгновение Петунья исчезла.       Следом отправился Дмитрий. Всё это время он продолжал задумчиво держать в руке недоеденную вафлю, словно совершенно забыл о ней, и только перед самым входом в камин торопливо откусил ещё кусочек. Гарри невольно усмехнулся. Какими бы невероятными ни были события сегодняшнего дня, шестилетний ребёнок всё равно оставался шестилетним ребёнком. Через секунду зелёное пламя поглотило и Диму. Последним в камин шагнул Гарри.       Дом встретил их привычной тишиной. Несмотря на открытые окна, в воздухе всё ещё ощущался слабый запах пыли и копоти — напоминание о недавнем пожаре, от которого избавиться окончательно пока так и не удалось. Петунья едва держалась на ногах. Дмитрий тоже выглядел совершенно вымотанным: глаза слипались, движения стали медленными, а пережитые за день потрясения окончательно лишили его последних сил. Гарри без лишних разговоров проводил обоих наверх, дождался, пока они устроятся в кроватях, пожелал спокойной ночи и тихо прикрыл дверь.       Самому ему спать совершенно не хотелось. Спустившись на кухню, он поставил чайник греться скорее по привычке, чем из необходимости, и опустился на стул. Дом погрузился в полную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем старых настенных часов. Дункан не заставил себя долго ждать. Как и обещал, он добрался своим ходом и теперь важно сидел на спинке кухонного стула, внимательно наблюдая за Гарри. В тусклом свете единственной лампы его чёрные перья отливали тёмной синевой, а блестящие глаза казались почти нечеловеческими. Если бы кто-нибудь случайно увидел его сейчас, наверняка решил бы, что перед ним не обычный ворон, а какой-нибудь мелкий демон, по непонятной прихоти решивший пожить среди людей.       — Ну что? — негромко каркнул он, склонив голову набок. — Работа есть? Или просто захотелось полюбоваться на мою великолепную пернатую персону?       — Письмо нужно отправить, — спокойно ответил Гарри.       Он расстегнул сумку, достал чистый лист пергамента, перо и чернильницу, аккуратно разложил всё на кухонном столе и на несколько минут задумался. Перо так и зависло над чистым листом. Письмо Драко Малфою было настоящей авантюрой. Если он ошибся, если в теле Драко сейчас находился обычный шестилетний мальчишка, то такое послание в лучшем случае покажется бессмысленным бредом. В худшем — попадёт сначала к Люциусу Малфою, затем к Нарциссе, а дальше может оказаться вообще у кого угодно. Но другого способа проверить свою догадку Гарри не видел. Он должен был узнать правду.       Потому что если Бейлиза — его подруга из прошлой жизни — действительно оказалась в этом мире и заняла тело Драко Малфоя, то он больше не был один. Они смогли бы действовать вместе, обмениваться информацией и, возможно, изменить куда больше, чем каждый из них смог бы в одиночку. А если нет... Об этом варианте Гарри предпочитал пока не думать. Он глубоко вдохнул, обмакнул перо в чернила и медленно вывел первые строки. Почерк пока оставался неровным. Маленькая детская рука ещё не привыкла к долгому письму, поэтому буквы получались слегка угловатыми, но Гарри старательно выводил каждую из них. Малфой.       Я знаю, что это письмо покажется тебе странным. Мы не знакомы и никогда не встречались, но у меня есть основания полагать, что ты можешь понять то, о чём я сейчас напишу. Если это действительно так — ответь мне.       Этот мир не всегда таков, каким кажется на первый взгляд. Иногда люди, живущие в нём, оказываются совсем не теми, кем были рождены. Иногда они помнят то, чего помнить не должны. Иногда знают то, чего знать попросту не могут.       Если ты понимаешь, о чём я говорю, если чувствуешь то же самое, — дай мне знать. Ответь письмом и отправь его с моим вороном. Я буду ждать. И, пожалуйста, покорми его сырым мясом — он потом ещё долго будет припоминать мне, если останется голодным.       И ещё. Есть одна фраза, которую ты должен узнать, если ты именно тот человек, о котором я думаю: «Эль с Бейлизом больше не мешаем, получается Ягермейстер».       Если эти слова для тебя хоть что-то значат — ответь немедленно. Тот, кто ищет своих Г. П.       Поставив последнюю точку, Гарри ещё раз внимательно перечитал письмо. На первый взгляд оно выглядело бессвязным набором странных намёков. Любой обычный волшебник решил бы, что его написал либо сумасшедший, либо человек, слишком увлёкшийся конспирологией. Но Бейлиза поняла бы. Просто не могла не понять.       «Эль» и «Бейлиза» — это были их старые имена, которыми они пользовались ещё в прошлой жизни. По какой-то совершенно идиотской случайности они одновременно оказались созвучны названиям алкоголя, и именно это когда-то стало поводом для бесконечных шуток. А фраза про Ягермейстер родилась уже после выпуска из детского дома, когда они, впервые попробовав алкоголь, в абсолютно пьяном угаре долго спорили, что получится, если смешать разные напитки, и в итоге сами же начали смеяться над собственным абсурдом. Это была настолько нелепая и бессмысленная шутка, что запомнить её могли только двое.       Никто в этом мире не мог знать этих слов. Никто, кроме человека, который прожил рядом с ним ту, прошлую жизнь.       Он аккуратно свернул пергамент в плотный свиток, закрепил тонкой лентой и осторожно прикрепил его к лапке ворона. Закончив, Гарри несколько секунд молча смотрел в блестящие глаза-бусины своего нового фамильяра, будто мысленно убеждался, что поступает правильно.       — Дункан, доставь это письмо наследнику Драко Малфою, — негромко произнёс он. — Малфой-мэнор, графство Уилтшир. Дождись ответа и только потом возвращайся. Там тебя обязательно накормят свежим мясом и дадут спокойно отдохнуть. Обещаю.       — Мясо? — тут же оживился ворон, заинтересованно склонив голову набок. — Настоящее? Свежее?       — Самое свежее.       — Тогда другое дело. Кар-р-р! Но если обманул, хозяин, — вернусь и лично выклюю тебе глаз. Один. Чтобы неповадно было.       — Очень воодушевляющее напутствие, — хмыкнул Гарри.       Дункан важно расправил крылья, словно подобные угрозы были обычным проявлением дружеской заботы, после чего неожиданно наклонился и слегка клюнул Гарри в палец. Укус получился почти символическим — скорее своеобразным жестом доверия, чем настоящей попыткой причинить боль. В следующую секунду ворон легко оттолкнулся от подоконника и стремительно взмыл в ночное небо. Его тёмный силуэт почти сразу растворился во мраке, и лишь протяжное карканье ещё несколько секунд разносилось над спящим Коуквортом, постепенно затихая где-то вдали.       Гарри ещё немного постоял у окна, провожая фамильяра взглядом, затем плотно закрыл створки и задёрнул занавески. Только сейчас, когда последнее важное дело было сделано, он почувствовал, насколько сильно вымотался за этот бесконечно длинный день. Поднявшись наверх, он буквально рухнул в старое кресло, накрылся курткой вместо одеяла и устало закрыл глаза. Мысли о Лили, Гриндевальдах, Петунье, Дмитрии, Дамблдоре и Бейлизе ещё какое-то время беспорядочно кружили в голове, но усталость постепенно взяла верх. Впервые за долгое время Гарри уснул крепко, без кошмаров и без сновидений, с редким ощущением, что сегодня он действительно сделал всё, что было в его силах. Завтра наступит новый день, а вместе с ним, возможно, придут и ответы на вопросы, которых с каждым часом становилось только больше.       Утро встретило его запахом жареной яичницы и слегка подгоревших тостов. Гарри проснулся ещё до рассвета — привычка, приобретённая за недели жизни у Дурслей, не собиралась исчезать. В их доме тот, кто вставал последним, нередко оставался без завтрака, поэтому организм сам приучился открывать глаза с первыми лучами солнца. Спустившись на кухню, пока он разливал по кружкам горячий чай, в оконное стекло неожиданно громко что-то ударилось.       За окном, гордо выпятив грудь, сидел Дункан. Перья у него были слегка растрёпаны, словно он действительно летел всю ночь без остановки, но самодовольный взгляд ясно говорил о том, что путешествие прошло успешно. К лапке был аккуратно привязан небольшой свиток.       — Заходи, — сказал Гарри, открывая окно. — Мясо в холодильнике.       — А я уже начал думать, что ты решил уморить собственного фамильяра голодной смертью, — проворчал ворон, перелетая на стол. — Между прочим, ночью было холодно, потом пошёл дождь, а над лесом ко мне ещё и пристал какой-то наглый филин. Представляешь? Решил, что это его территория.       Гарри невольно улыбнулся.       — И кто победил?       Дункан возмущённо распушил перья.       — Ты сейчас серьёзно спрашиваешь? Конечно же, я. Кар-р-р! Пришлось объяснить ему, кто в здешнем небе главный.       Гарри только покачал головой, достал из холодильника заранее купленный для ворона кусок сырого бекона и положил перед ним. Дункан довольно каркнул и тут же принялся за еду, а сам Гарри осторожно снял письмо с его лапки, развернул свиток и начал читать. Уже после первых строк уголки его губ дрогнули в улыбке, а когда он дочитал письмо до конца, то уже не смог сдержаться и громко расхохотался.       Письмо от Драко Малфоя — или, точнее, от Бейлизы, оказавшейся в теле Драко, — было выдержано в лучших традициях их старой переписки.       «Эль, ты вообще иногда думаешь своей дырявой башкой?! Ты хоть понимаешь, что отправила мне? Письмо с кодовой фразой, в которой наши старые имена! Ты совсем сдурела? А если бы его первым вскрыл Люциус? Он бы решил, что это какой-то заговор против Тёмного Лорда. Или что я самозванец. Или вообще обе версии сразу. Мерлин тебя раздери, Эль, ты как была безбашенной идиоткой, так ею и осталась.       Кстати, если что, сейчас я Драко. Хотя иногда ловлю себя на мысли, что я скорее Бейлиза. Или Дрейлиза... Нет, подожди... Дрейлиз? Звучит, между прочим, не так уж плохо. Ладно, потом ещё подумаю, как себя теперь называть.       Самое главное — ты жива. Ты здесь. Ты даже не представляешь, что со мной было, когда я прочитала фразу про «Эль и Бейлиз». Я чуть прямо там не разревелась. Сижу сейчас в своей спальне, изображаю примерного наследника Малфоев и делаю вид, что с огромным интересом «читаю» Историю магии, а сама трясусь как осиновый лист и каждые две минуты перечитываю твоё письмо.       «Тогда смешаем Ягер с соджу, чтобы получилась бомба». Помнишь? Мы ведь именно это придумали после выпуска из детского дома, когда стащили бутылку у воспитательницы и начали мешать всё подряд. Нас потом полоскало три дня, зато воспоминание получилось легендарное. До сих пор смешно.       Пиши быстрее. Нам очень многое нужно обсудить. И да, присылай ответы с этим своим жутким вороном. Он, конечно, полный псих, но летает быстро.       P. S. Твой пернатый засранец обозвал Люциуса «блондинистым павлином». Прямо в лицо. Я думала, что умру, пока пыталась не заржать за ужином. Хорошо ещё, отец решил, что ворон просто каркает.       С любовью, объятиями и целой кучей матов, которые я не рискну писать, потому что письмо вполне может перехватить Нарцисса. Твоя Бейлиза. Или Драко. Или Дрейлиз. Короче, сама уже запуталась».       Гарри дочитал письмо до конца и не выдержал — громкий смех сам вырвался наружу. Он смеялся долго, до выступивших на глазах слёз, а Дункан, спокойно доедавший свой бекон, лишь недовольно покосился на хозяина, словно не понимал, что такого смешного можно было найти в нескольких листах пергамента. Отсмеявшись, Гарри вытер глаза тыльной стороной ладони, ещё раз пробежался взглядом по письму и невольно улыбнулся. Она действительно была здесь. Живая. Такая же язвительная, шумная, безбашенная и совершенно невозможная, какой он её помнил. Уже одного этого было достаточно, чтобы почувствовать огромное облегчение.       Не теряя времени, он тут же придвинул к себе чистый лист пергамента. Ответ следовало написать немедленно. Так началась их переписка. Очень быстро выяснилось, что Дункан оказался едва ли не идеальным почтальоном. Он летал быстро, прекрасно ориентировался даже в незнакомых местах, каким-то непостижимым образом умудрялся оставаться незаметным возле хорошо охраняемых поместий и при этом был абсолютно неподкупен. Во всяком случае, до тех пор, пока исправно получал свою плату свежим мясом. Сам ворон считал подобную систему расчётов вершиной справедливости и искренне не понимал, почему люди вообще пользуются деньгами.       Уже через несколько дней Драко прислал с ним небольшой свёрток. Внутри лежали два одинаковых блокнота в тёмно-зелёных кожаных обложках, соединённых Протеевыми чарами. Всё, что появлялось на страницах одного блокнота, мгновенно проявлялось и во втором. К ним прилагалась короткая записка: «Так безопаснее. Люциус проверяет мою сову и почти всю входящую почту, но никогда не роется в моих личных вещах. Свой блокнот я спрятал под половицей. Пиши сюда».       Теперь они могли общаться почти в реальном времени. Блокноты с Протеевыми чарами оказались настоящим спасением. Стоило одному из них написать несколько строк, как они почти мгновенно появлялись на страницах второго. Иногда короткие сообщения сменяли друг друга с такой скоростью, что разговор больше напоминал переписку в чате, чем обмен письмами. Они обсуждали всё подряд: строили догадки, спорили, вспоминали прошлую жизнь, жаловались друг другу на новые обстоятельства и просто болтали обо всякой ерунде.              После долгого одиночества осознание того, что где-то в этом мире есть человек, который понимает тебя без лишних объяснений, оказалось бесценным. Месяцы летели незаметно. Осень медленно вступала в свои права, окрашивая деревья Коукворта в золотые и багряные оттенки, а затем так же незаметно уступала место ранней зиме. Дни складывались в недели, недели — в месяцы, и жизнь постепенно переставала напоминать бесконечную борьбу за выживание. Впервые с момента своего появления в этом мире Гарри мог позволить себе жить, а не только постоянно разгребать последствия чужих решений.       Поначалу их переписка была полна сумбурных объяснений. Каждый пытался рассказать другому всё и сразу, боясь упустить хоть одну важную деталь. Бейлиза подробно описывала, как оказалась в теле Драко, что именно помнит о прошлой жизни и насколько тяжело было не сойти с ума, очнувшись в Малфой-мэноре, полном людей, которых она раньше знала лишь как персонажей книг. «Знаешь, каково это — сидеть за одним столом с Макнейром и делать вид, что тебе семь лет? — писала она. — Этот псих вчера с совершенно спокойным лицом рассказывал, как правильно пытать магглов, а мне пришлось сидеть, улыбаться и просить добавки пудинга. УЛЫБАТЬСЯ. И ПРОСИТЬ ПУДИНГ. Я, честное слово, думала, что меня прямо там вывернет на стол».       Гарри в ответ рассказывал о своей жизни. О смерти Вернона, о найденном подвале с ритуальной комнатой, о визите в Грингготс и о результатах проверки крови, которые перевернули всё с ног на голову. «Тётя Петунья теперь знает, кто она на самом деле, — писал он. — Она вспомнила, что она Гриндевальд-Миллер. И что её настоящий муж — Антонин Долохов. Да-да, тот самый. Я до сих пор не знаю, как вообще к этому относиться. Но знаешь... она меняется. Очень сильно. И Дима тоже меняется. Он больше не Дадли. Он Дмитрий. И, похоже, мой кузен не только по крови, но и по древнему ритуалу». И это действительно было так.       Дмитрий менялся медленно, почти незаметно для самого себя, но Гарри видел эти перемены каждый день. Поначалу мальчик всё ещё вздрагивал от любого неожиданного звука, мог внезапно замолчать посреди разговора или начать испуганно оглядываться, если кто-то слишком резко повышал голос. Иногда ему снились кошмары, и тогда он просыпался среди ночи, тяжело дыша, а Петунья подолгу сидела рядом с его кроватью, пока он снова не засыпал. Но неделя проходила за неделей, и постепенно страхи начали отпускать его.       Даже новое имя сыграло свою роль. «Дима» звучало совсем иначе, чем «Дадли». В нём не было ничего, что напоминало бы о Тисовой улице, о Верноне, о постоянных криках и о том ужасе, который навсегда остался в памяти ребёнка. Это имя принадлежало только ему. Оно стало символом новой жизни, в которой больше не было места прошлому. Когда пришло время оформлять документы, они записались в обычную школу Коукворта уже под новыми именами. Дмитрий стал Дмитрием Долоховым, а Гарри — Гарольдом Блэком. Петунья же решила пока отказаться и от фамилии Дурсль, и от фамилии Долохова, взяв магическую девичью фамилию своей матери. Теперь она представлялась как Петунья Миллер. Гарри понимал её решение. После всего случившегося ей хотелось хоть ненадолго начать жизнь с чистого листа.       Школа оказалась самой обычной, маггловской, без каких-либо сюрпризов. Гарри сразу настоял, чтобы их с Димой определили в один класс.       — Ему нужен кто-то рядом, кто знает правду, — спокойно объяснил он Петунье. — Так ему будет проще привыкнуть.       Она лишь молча кивнула. Возражать не стала. Неожиданно именно школа помогла Дмитрию окончательно начать возвращаться к жизни. Лишённый постоянного давления Вернона и привычки самоутверждаться за счёт других, он оказался вовсе не избалованным хулиганом, каким его когда-то все считали. Напротив, за грубой оболочкой скрывался вполне добрый, весёлый и любознательный мальчишка. Он быстро нашёл общий язык с несколькими одноклассниками, неожиданно увлёкся футболом и теперь почти каждую перемену проводил на школьном дворе, гоняя мяч вместе с ребятами.       Гарри, который в прошлой жизни был совершенно равнодушен к спорту, с удивлением обнаружил, что маленькое тело Гарри Поттера оказалось куда более ловким и выносливым, чем он ожидал. Постепенно он и сам втянулся в игру. Их команда проигрывала чаще, чем выигрывала, но никого это особенно не расстраивало. Гораздо важнее было другое. Дмитрий снова смеялся — громко, искренне, запрокидывая голову и совершенно забывая обо всём, что ему пришлось пережить. И каждый раз, слыша этот смех, Гарри понимал, что всё было не зря.       По вечерам они возвращались домой, ужинали и усаживались за большой кухонный стол делать домашние задания. Петунья неожиданно оказалась прекрасным учителем. Юридическое образование и природная усидчивость давали о себе знать: она терпеливо объясняла математику, помогала разбирать сложные тексты по литературе и никогда не раздражалась, если приходилось повторять одно и то же несколько раз. Иногда после ужина они доставали книги, оставшиеся ещё со времён семьи Эвансов, и устраивали своеобразные семейные чтения, по очереди читая вслух главу за главой. Дмитрий, который ещё совсем недавно терпеть не мог книги, неожиданно увлёкся «Островом сокровищ» и теперь каждый вечер требовал продолжения, возмущаясь, если кто-нибудь пытался закончить чтение раньше времени.       Со стороны их жизнь выглядела почти обычной. Маленькая семья постепенно оправлялась после пережитой трагедии, училась жить заново и наконец начинала чувствовать себя счастливыми. Но была и другая жизнь. Тайная. Та, о которой не знал никто в школе и о существовании которой не должен был узнать ни один посторонний человек.       Гарри ещё раз выбрался в Косую аллею — на этот раз один, без Петуньи и Дмитрия. Теперь он уже уверенно ориентировался на волшебных улицах, без труда находил нужные лавки и постепенно привыкал к шуму, ярким вывескам и постоянному ощущению, что вокруг происходит какая-то магия. Домой он вернулся с внушительной стопкой книг, которую едва удерживал в руках. Среди покупок были учебники по этикету чистокровных родов — «Обычаи и традиции древнейших семейств», «Искусство беседы: как не оскорбить хозяина дома и остаться в живых», «Язык веера, трости и перчаток для юных волшебников», — несколько трактатов по магическому праву, толстые справочники по генеалогии и даже старый сборник ритуального протокола, написанный ещё в позапрошлом веке.       Каждую ночь, когда Петунья и Дмитрий уже спали, Гарри садился за кухонный стол или устраивался в своём кресле с книгами. Под тусклым светом лампы он внимательно изучал правила поведения чистокровных семей, выписывал в блокнот непонятные термины, отмечал важные детали и почти сразу пересылал вопросы Драко через зачарованные блокноты. Бейлиза неожиданно с огромным удовольствием взяла на себя роль его консультанта. В конце концов, никто не знал традиции Малфоев лучше человека, который был вынужден жить среди них каждый день.       «Нет, Малфои давно не целуют дамам руки при встрече — это считается старомодным, — писала она. — Сейчас достаточно лёгкого поклона, не больше пятнадцати градусов. И никогда не смотри собеседнику прямо в глаза дольше трёх секунд, особенно если он старше тебя по статусу. Для чистокровных это может выглядеть как вызов или попытка помериться силой. А ещё запомни одну очень важную вещь: если Нарцисса предложит тебе чай, всегда соглашайся. Даже если ты только что выпил три кружки. Отказаться от чая в доме Блэков — а она всё-таки урождённая Блэк — считается личным оскорблением хозяйки. Нет, я не шучу. Они действительно относятся к этому серьёзно».       Гарри только качал головой, читая очередные откровения. «А что насчёт Люциуса?» — написал он спустя несколько минут. Ответ появился почти сразу. «С Люциусом всё сложнее. Он не просто аристократ — он политик. Он будет тебя изучать, проверять каждое слово, каждую интонацию, каждое движение. Будь предельно вежливым, но не заискивай. Покажи, что знаешь правила хорошего тона, но не выгляди человеком, который боится случайно нарушить протокол. И самое главное — никогда не ври ему прямо в лицо. Я до сих пор не понимаю, как он это делает, но ложь он чувствует почти безошибочно. Если не хочешь отвечать — лучше уйди от ответа, чем соври. Поверь, это безопаснее. Мы справимся. Кстати… ты уже решил, что наденешь?»       Вот тут Гарри завис. Оказалось, что о такой мелочи, как одежда, он вообще не подумал. Он понятия не имел, что принято надевать на йольский ужин в Малфой-мэноре, и поэтому был вынужден признаться в этом Бейлизе. Ответ не заставил себя ждать. Вместо короткого совета она прислала настоящую инструкцию на несколько страниц. В ней подробно объяснялось, какого цвета должна быть праздничная мантия, какие ткани считаются уместными, какую брошь можно носить наследнику древнего рода, а какие украшения допустимы только после совершеннолетия. Отдельным пунктом шёл список цветов, которые ни в коем случае нельзя надевать на подобные мероприятия. «Тёмно-зелёный, серебристый, графитовый или чёрный, — писала Бейлиза. — Бордовый — только если очень уверен в себе. Красный даже не рассматривай. Вообще. Никогда. Особенно в Малфой-мэноре. Ты же не хочешь случайно выглядеть как человек, который пришёл демонстративно поддержать Гриффиндор ещё до поступления в Хогвартс?»       Гарри долго смеялся над этой припиской, но всё же добросовестно переписал рекомендации в свой блокнот. Петунья, узнав о приглашении на йольский ужин, сперва заметно побледнела. Одной мысли о том, что ей придётся переступить порог Малфой-мэнора, хватило, чтобы внутри всё сжалось. Когда-то чистокровные семьи казались ей чем-то далёким и почти мифическим. Она боялась их, ещё даже не зная их имён, а теперь ей предстояло лично оказаться в доме одной из самых известных аристократических семей Британии.       Гарри не стал торопить её с решением. Он долго и спокойно объяснял, что сейчас ситуация уже совсем не та, что была раньше. Говорил, что это безопасно, что Драко стал его другом — разумеется, не упоминая, кем тот был на самом деле, — и что отказаться от приглашения сейчас было бы гораздо опаснее, чем принять его. Среди чистокровных подобный отказ вполне могли воспринять как намеренное оскорбление, а лишнее внимание им сейчас совершенно ни к чему.       — И потом, — добавил он после долгой паузы, внимательно посмотрев на тётю, — мы больше не обязаны прятаться. Вы — Петунья Миллер-Гриндевальд. Я — Гарольд Поттер-Блэк-Гриндевальд. Дима — Дмитрий Долохов-Миллер. Мы больше не чужие в магическом мире. Это такой же наш мир, как и их. И, наверное, пришло время перестать вести себя так, словно мы должны извиняться за само своё существование.       Петунья долго сидела молча, не сводя взгляда с чашки давно остывшего чая. Было видно, что внутри неё идёт тяжёлая борьба между страхом, привычкой всю жизнь держаться в стороне и пониманием того, что Гарри прав. Наконец она медленно подняла голову, глубоко вздохнула и едва заметно кивнула.       — Хорошо, — тихо сказала она. — Мы поедем.       Оставшиеся до Йоля недели пролетели в лихорадочной подготовке. Гарри с головой ушёл в учёбу: штудировал учебники по этикету чистокровных родов, до поздней ночи репетировал перед зеркалом поклоны и правильную осанку, заучивал родословные древнейших семей Британии и особенности их обращения друг к другу, пока все эти фамилии не начали ему сниться. Иногда он просыпался среди ночи с мыслью, что перепутал какого-нибудь Прюэтта с Розье, и только потом вспоминал, что находится дома, а не сдаёт экзамен по аристократическому протоколу.       Диме Гарри тоже устроил ускоренный курс выживания под названием «Как не опозориться перед чистокровными аристократами». Поначалу тот искренне возмущался, ворчал, что всё это глупости, и пытался отвертеться от бесконечных занятий, но довольно быстро понял: от того, насколько убедительно они смогут держаться, зависит не только их репутация, но и безопасность. После этого он неожиданно взялся за учёбу с таким усердием, что вскоре уже сам исправлял собственные ошибки и без запинки называл титулы большинства известных родов.       Петунья тем временем почти не отходила от швейной машинки. Выкройки Гарри раздобыл в магазине «Волшебный портной» на Косой аллее, а вот сами мантии она решила шить самостоятельно. Денег, лежавших в кошельке Гарри, в принципе хватило бы и на готовые праздничные наряды, но тогда им пришлось бы почти полностью отказаться от карманных расходов на ближайшие месяцы. Покупка сразу трёх комплектов качественной одежды обошлась бы слишком дорого, а им ещё нужно было на что-то жить, покупать продукты и постепенно обустраивать новый дом. Поэтому Петунья без лишних разговоров взялась за работу сама. Очень скоро выяснилось, что у неё настоящий талант к рукоделию: ткань словно сама ложилась ей в руки, швы получались ровными и аккуратными, а каждая деталь выглядела так, будто её выполнял опытный мастер. К концу декабря у всех троих были готовы элегантные, пусть и не роскошные, мантии, полностью соответствовавшие случаю. На первый взгляд никто бы и не догадался, что сшиты они были не в дорогом ателье, а за старым кухонным столом в доме Эвансов.       Чем ближе становился день поездки, тем спокойнее вёл себя Гарри. Исчезла нервозность первых недель, он перестал бесконечно повторять правила этикета вслух и больше не расхаживал по дому с книгой в руках. Теперь он просто занимался обычными делами, помогал Петунье, возился с Димой, переписывался с Драко и всё чаще загадочно улыбался. Улыбка эта была тихой, задумчивой, с едва заметной хитринкой — именно такой улыбаются люди, которые уже придумали что-то интересное и с нетерпением ждут подходящего момента. Петунья заметила эту перемену почти сразу. Несколько дней она наблюдала за племянником молча, а потом всё-таки не выдержала.       — Ты какой-то слишком спокойный, — сказала она однажды вечером, когда они пили чай на кухне. — Почему? Мы ведь едем в Малфой-мэнор. Это же… это же страшно.       Гарри поднял взгляд от чашки, пожал плечами и улыбнулся ещё шире.       — Страшно, — спокойно согласился он. — Очень даже. Но ещё и ужасно интересно. Мы с Драко задумали одну вещь. Не волнуйтесь, ничего опасного. Просто… кое-что, что давно пора было сделать.       На этом он и замолчал, явно не собираясь говорить больше ни слова. Петунья лишь тяжело вздохнула и покачала головой, окончательно убедившись, что вытянуть из него подробности раньше времени всё равно не получится. За день до отъезда Дима поймал его на кухне, когда Гарри заваривал чай, и без всяких предисловий спросил:       — Ты чего всё время лыбишься? Если честно, уже бесит.       Гарри посмотрел на него несколько секунд, а потом неожиданно рассмеялся — легко, искренне, без прежней усталости, которая ещё недавно не сходила с его лица.       — Просто предвкушаю, Дима, — ответил он, всё ещё улыбаясь. — Предвкушаю тот момент, когда всё наконец начнёт меняться.       Дима подозрительно прищурился, но больше ничего спрашивать не стал. Он уже успел понять, что если Гарри решил сохранить какой-то секрет, вытянуть его раньше времени не получится. А уже следующим утром им предстояло отправиться в Малфой-мэнор. Йольский канун обещал стать началом чего-то нового, и Гарри почему-то был совершенно уверен, что после этого вечера их жизни уже никогда не останутся прежними.