Часть 1

      Откуда ты пришла, Перо? Ты можешь назвать город, и улицу, и дом, но что это скажет о тебе? Ничего. Сколько городов, улиц и домов ты поменяла за свои двадцать три года? Не счесть.       Что с твоей семьей, Перо? Ты слишком смазано помнишь визг колес и мелькание деревьев за лобовым стеклом, а затем удар, такой сильный, что ремень безопасности врезался в грудь и плечо, вышибив дух, а переднее кресло ударило по голове. В тот день ты лишилась семьи.       Может, поэтому ты так хорошо понимаешь Дженни.       Почему ты с Последователями, Перо? Тебя одинаково легко представить помогающей делать бомбу, чтобы взорвать входную дверь, и корпящей в библиотеке над старыми дневниками — обрывками чужого прошлого. Там, за пределами дома, ты перебивалась подработками и одинокими ужинами в кафе на узенькой улочке Бостона, здесь ты знаешь, что востребована. Когда ты видишь, как другие пленники хватаются за малейший шанс вернуться во внешний мир, и сама загораешься этим желанием.       Что для тебя свобода, Перо? Израненные руки, постоянное напряжение и страх попасться в ловушки не способствуют вдохновению, но ты все равно пишешь стихи, как делала это раньше — иначе никак. Ты хочешь понять дом и его обитателей. Ты не спешишь в своей борьбе за свободу, иначе другие отстанут. Особенно призраки и Кукловод.       Думаешь, Джон Фолл не замечает твоего взгляда, Перо? Когда правда вскрылась, ты едва ли не впервые не знаешь, как поступить. В этой ситуации догмы морали отходят на второй план — остается лишь твое сердце. Тебе ведь совсем не жалко продажных судей, лживых присяжных и прокуроров, закрывающих глаза на любое, даже самое страшное, вопиющее нарушение, если потрясти перед их носом пачкой купюр. Ты чувствуешь их отчаяние, ужас, голод и боль. Ты знаешь, что маленький мальчик, обвиненный в убийстве собственных родителей и брата, чувствовал себя точно так же в одиночной тюремной камере.       Конечно, среди участников первого акта были и случайные люди… Да и те, кто вместе с тобой попали в этот дом, изрядно настрадались. С тобой-то все ясно, а как они будут жить, когда все наконец закончится?       Ты его не оправдываешь и все же больше не колеблешься, когда в очередной раз застаешь Дженни на кухне. Она рассеянно помешивает ложкой чай и, подперев ладонью подбородок, смотрит в никуда. Ее рыжеватые пряди отсвечивают золотом.       В твоих снах Джон и Дженни живут в маленьком домике и каждый день любуются закатами над морем. И в жизни их больше нет мести, кровавых ран на ладонях и в сердце. Ты хочешь увидеть этот сон наяву, а не увидеть, так хоть однажды почувствовать.       — Уезжайте отсюда куда-нибудь к морю. Бежите от других, а от себя перестаньте.       Никогда и ничто больше не встанет между ними, не разорвет их сердца в клочья, пока они будут свободны. Прошлое никогда не покинет их, и ничто этого не изменит, но это не значит, что их будущее не собрать из осколков.       Ты расскажешь полиции, как все было, и начнешь с того дня, когда тринадцатилетний мальчик нашел всю свою семью убитой и оказался в тюрьме из-за чужого вероломства, жестокости и жажды наживы. Утаишь лишь истории призраков и их боль — все равно, увы, никто не поверит и решит, что годы в доме маньяка изувечили твою психику, а нужно, чтобы твои слова имели вес.       Ты скажешь им, что Джон Фолл, Кукловод, долгих два года держал вас в своем доме.       Ты скажешь им, что Джон Фолл, Кукловод, мертв.       И закончишь игру.       Ты не узнаешь, что через тринадцать лет особняк, обветшавший непривычно быстро, вновь распахнет двери под сильной рукой еще одного человека с изувеченным прошлым. Ты не узнаешь, что Дженни — и не только она — вернулась туда вновь, измученная внутренне, но сильная, как и прежде, и Джона с ней больше не будет.       Ты будешь лишь смотреть, как бывшие «марионетки» покидают дом, ставший тюрьмой, медленно и осторожно, будто боясь, что земля вот-вот разверзнется под ногами, а под твоей рукой будет привычно зажата папка со стихами.       Отсюда должны ходить автобусы — и к морю, и в Бостон, и куда глаза глядят. Разве не так, Перо?