Куницу-цуми

***

Утреннее время. Дом родителей Окуды.

      — Оба-сан, расскажи мне про этот свиток.       Спустя почти неделю от произошедшего Манами вернулась в прежний режим работы. О её «особом» посетителе ничего не было слышно, что несомненно помогало забыть о её бесстыдном помутнении рассудка тем вечером. И всё же одно воспоминание не давало ей покоя.

«Как удивительно и прекрасно вновь видеть работу отца, в которую вложено немало сил и крови».

      Похоже, что за историей этого свитка стоит судьба как минимум двух людей.       — Ох, дорогуша, это почти что раритет. Единый сборник всех многочисленных знаний нашего ремесла, — бабушка Манами воодушевленно начала свой рассказ, зашумев разогретым чайником. — Моя мама почти что выкрала его из государственной библиотеки. Представляешь, тогдашний сёгун собирался его сжечь! Сжечь такой научный трактат!       — Разве сам император и сёгун не пользуются услугами лекарей? — Манами удивленно округлила глаза и отпила чай.       — Да, пользуются. Сейчас. Понимаешь, детка, мы стоим на пороге прорыва в медицину, а буквально еще в том веке её считали колдовством и относились... Ну, довольно по-разному...       «Не сказать, конечно, что и сейчас не считают… — пронеслось в голове Манами, — Меня до сих пор за некоторые отвары называют ведьмой. В плохом и хорошем смысле...»       — Я тогда была ещё совсем девчонкой... — с ноткой былой ностальгии начала Раи, — Позапрошлый сёгун пережил трагичную смерть близкой его сердцу женщины... То ли мать, то ли невеста: нам простым смертным никто, конечно же, не уточнит. По слухам, она умерла из-за ошибки лекаря, ну и снесло военачальнику голову от скорби: в свой дворец отобрал второго лучшего, после императорского, травника, а остальных, — женщина коротко изобразила затягивающуюся петлю на шее, — при малейшем доносе местных отправлял на убой. Так к чему это я... Ах, да! На автора этого свитка донесли, якобы он колдун и шарлатан, не лекарства варит, а какие-то бесполезные бумаги всё изрисовывает, изъяли работу и посадили в тюрьму. Пощадили хоть, не казнили. Кажется, его звали Акабане Мамору…       «Акабане!»       — И это тот самый свиток, который изъяли?       — Да слушай ты и не перебивай! Нет, этот экземпляр восстанавливал по черновикам наследник Мамору. Вот только его судьба сложилась куда печальнее… — женщина умерила свой пыл и поникла. Она разлила чай по небольшим деревянным чашкам и осела около котацу. — Хоть он и смог найти человека при дворе, который помог спрятать и сохранить тем самым свиток, но сам, увы, своей участи не избежал…       — И что с ним стало? — тихо, уже предугадывая последующий ответ, спросила Манами.       — Сама то как думаешь? Казнили. Показательно сожгли на центральной площади, — бабушка Манами произнесла это очень тихо, практически шепотом, словно переживая личную трагедию, — чтобы другие и пискнуть боялись...       К слову, произошла казнь Акабане младшего, когда самой Раи было всего семь, а из трав и цветов она делала только милейшие гербарии — приятные глазу, но совершенно бесполезные в ле́карстве. Конечно, юную колдовку тогда никто не посвятил в историю одного из самых страшных и показательных наказаний прошлого века — в общих чертах позднее узнала сама. Но каким-то образом, через пару месяцев после казни в их доме оказалась та самая ценная бумага, которую теперь, в наши дни, Манами имеет честь держать в руках без угрозы своей карьере и жизни.       Девушка крепче сжала в руках свиток и стиснула зубы. Её охватила ужасная обида, словно сама она прочувствовала и пронесла через себя всю несправедливость, которую пережил человек, переписавший трактат. Какого же было умирать, когда твои искренние намерения восприняли за предательство? «Теперь я понимаю, почему он стал о́ни. Умер в муках, и теперь обречен скитаться в вечной ненависти…»       — А ты не побоялась..? — уточнила Манами, намекая на открытую позднее её родственницей лекарственную матия.       — Ай, — отмахнулась рукой Раи, — когда помер этот старый дурак, режим, так сказать, сменился. Наследник его не захотел перенимать репутацию отца и просто не трогал нас, будто ничего не произошло. А внук тем более не станет. Помнишь, пару лет назад был отбор на должность его личного лекаря? Семейная традиция, похоже... — с умешкой хмыкнула в конце старушка, Манами тоже нервно посмеялась.       — Спасибо, бабушка, эта история многое мне объяснила… Мне надо бежать, чай был очень вкусным! — после этих слов наследница семейного дела Окуда поспешила вернуться в свою матия. Её ведь каждый день ждут люди, нуждающиеся в помощи...

***

Полдень. Торговая матия Манами.

      Не успело солнце достигнуть зенита, а спешашая девушка подойти к родным стенам здания, как путь к главному входу перегородили ей два подозрительно напряженных и смущенных виной мужчины. Где-то сбоку, торопливо перебирая ногами, показалась Танака.       — Вот она, держите её! — ох, этот приторно-слащавый голос, сорвавшийся вдруг на глухой писк, никогда не сулил её семье ничего хорошего.       Увы, но возле матия девушку ждали далеко не больные и нуждающиеся в помощи люди, а пара крепких мужчин в эдаких специфичных бежевых кимоно и с дзитте на поясе. Они оказались самураями, исполняющими роль блюстителей порядка; и что-то подсказывало Манами, что не ради целебной мази они решили навестить её скромную лавку в сопровождении этой дамы.       — Что происходит? — Окуду решила не проявлять сопротивления и подойти к жителям ближе.       Уже в паре метров от воинов, девушка смогла рассмотреть их лица и даже признать в них знакомых посетителей матия. Один на вид был более строгим и коренастым — черные как уголь волосы собраны в тугой пучок, а хмурые брови и жилы на руках то и дело содрагались от напряжения. Другой же, моложе и худощавее, старался сохранять спокойствие, однако и его переживания выдавали пальцы, нервно перебирающее короткие пряди шатеновых волос. Он и начал первым:       — Окуда-сан, нам очень жаль, но вы обвиняетесь в связи с ёкаями и причинении вреда здоровью этой женщины. Вы знаете, мы вам доверяем, но сёгун последнее время категорично реагирует на любые жалобы… — один из самураев сделал неуверенный шаг вперед, сократив расстояние. — Мы… — он уже было достал спрятанную в подоле кимоно катану, но помедлил, — мы должны увести вас, и лучше бы это было добровольно.       Девушка замерла, и руки её с открытыми ладонями застыли в воздухе на уровне груди. Нет, это была не минута раздумья: развернуться в противоположную сторону и бежать, пока не откажут ноги, или всё-таки покорно сдаться в лапы правосудия… Нет, первый вариант Манами даже не обдумывала — самураи поступают с ней по-человечески, глупо будет отказываться, делая хуже лишь самой себе. Она не вздыхает, не ступает назад, не принимает никаких попыток избежать столкновения с мужчинами — просто пытается обдумать происходящее и хотя бы на секунду уловить на себе взгляд Танаки, чтобы рассмотреть наличие совести в её глазах. Несложно ведь догадаться — решила оклеветать внучку подруги, а сёгунат...       «А почему новый сёгун, в общем-то, поведется на этот бред...? — проснеслось в голове обвиняемой. — Бабушка только сказала мне, что сынок не хотел отвечать за грехи отца и оставил всех в покое. Значит, и его сын тоже... Что-то здесь не чисто».       «Времена меняются, а дурные помыслы остаются при знатной крови...»       Вернувшись из тянушихся мыслей, Окуда покорно подала руки самураям. Её кисти сковывают тяжелые каменные наручники, и двое мужчин под локти ведут её в сторону так называемого изолятора, в котором она будет дожидаться решения местного даймё. Страха не было, но закипала злость. Спокойствие держалось на вере в собственную правоту и зависть старой карги к успеху её семьи. По крайней мере сама Манами была уверена в том, что помощи у злых духов никогда не просила и в долгах перед ними чиста. Ну, кроме одного вечера… Но ведь ей за это ничего не досталось? А значит и никаких следов от якобы магии на ней нет. И кто бы мог подумать, что человек науки так твердо будет рассуждать о таком...       Весь путь лекарша провела в лёгком забвении — она не особо следила за проходимым маршрутом, но чётко запомнила неестественно пустую, для самого пика рабочего дня, центральную площадь, обогнув которую, мужчины завели её в место временного содержания. Единственное, что украдким воспоминанием тянулось за её сознанием — так это отсутствие голоса Лейко. Старуха довольно быстро заткнулась, осознав, что натворила и на что подписала молодую красавицу. А ведь хотела только припугнуть — она же в действительности ничего не видела. Впрочем, это уже наважо: теперь, будучи пленной, девушка еще долго будет вспоминать эту личность различными словосочетаниями — всеми, что успела подчерпуть у матёрых ремесленников и старых рыбаков в порту.       Первое осознание происходящего появилось уже в камере, когда девушка почувствовала под ногами смену тягучей и размокшей от вчерашнего дождя земли на каменную брусчатку. Осмотрелась. Кажется, это было подвальное помещение — с деревянных брусьев на потолоке медленно капала вода. Закрепленные на стенах, потрескивали горящие факела и рядом с ними, довольно гнетуще, свисали кандалы для особо буйных. Манами эта учесть не настигла — её довольно деликатно завели в камеру в самом дальнем углу коридора. Можно сказать, люкс условия — больше места, меньше гипотетических соседей и внимания. Охранники ведь понимали, как могут приободриться заядлые пьянчуги, увидев в соседней камере молодую красавицу. Понимала и Окуда, а потому была благодарна.       «Это ошибка, это ошибка, это ошибка, — успокаивала себя Манами, — даже обвинения как такого нет… Да, даймё прочтет, посмеется и отпустит…». Когда железная решетка камеры противно звякнула за спиной, девушка оторвалась от размышлений и пробежалась взором по помещению. Из четырех стен только одна была из железных прутьев, на ней же и отпирающийся засов — вход. Напротив, под потолком, совсем маленькое окошко, в которое можно было рассмотреть максимум шаги солдат или копыта лошади, а между решеткой на нём просунуть лишь тонкую женскую ладонь. На полу небрежно насыпана лежанка из соломы, а к одной из стен цепью приколочена небольшая лавочка из двух досок. Манами неуверенно расположилась на последней, закусив от переживаний нижнюю губу. О чём вообще можно думать, когда утром пьёшь чай за разговорами о казни, а через несколько часов разглядываешь на тюремных стенах вырубки, обозначающих отсчет срока. По помещению эхом пронёсся протяжный храп — какой-то засидалец решил не отказывать себе в удовольствии сладко вздремнуть до прихода сторожевого. Манами поймала себя на мысли, что ночь в подобном окружении она не переживет...       Второе осознание пришло, когда девушка вспомнила: пережить хотя бы ночь во временном содержании — роскошь. Решения по поводу находящихся здесь принимаются быстро и беспристрастно, поскольку даймё совершенно невыгодно кормить лишние рты за свои средства. По спине прошелся холод, будто мертвец (или последний клиент) медленно провел рукой вдоль позвонков, отсчитывая зазоры на тюремной стене. Похоже, эти царапины на обозначали вовсе не дни, а мимолётные часы до смертной казни...

***

Несколько часов спустя.

      Девушка оставалась в камере, вновь и вновь прокручивая в голове возможные варианты исхода сегодняшнего дня. За окошком, рассмотреть через которое можно было максимум чьи-то стопы, постепенно усиливался гул толпы — значит, после аномального затишья люди наконец вернулись к привычному ритму. Почти вплотную к отверсию прошлась лошадь, а за ней подкатились колеса повозки. Запахло сеном. Прибывшего путника (похоже, крестьянин, отправившийся за товаром в соседний город) встретила проходящая мимо горожанка радостным возгласом:       — Хирото-сан, вы такую новость пропустили! Весь город на ушах стоял в полдень! Сёгун вернулся с победой и устраивает званный ужин для знатных гостей.       — Ох, поздравляю, госпожа Минако, ваша рыбная лавка, похоже, сегодня будет в почёте? — с улыбкой поддержал разговор приезжий.       — Это да, — рассмеялась девушка, — но главное, что перед этим вечером будет открытый театр теней, на него смогут посмотреть все желающие.       Дальше Манами не слушала — пошли обсуждения особенностей погоды и как они влияют на количество вылавливаемой рыбы в водоёме. «Так вот что стало причиной затишья, — подытожила она, — люди смотрели объявление возле ворот замка. Что ж, возможно, это мой шанс пробыть здесь на одну ночь дольше...»       «Да чёрт подери эту старуху! У тебя что, работы недостаточно, чтобы провести лишний день вне матия?!»       Раздался громкий звон решетки от удара собранной ладонью — проявление подавленного женского гнева за задетую гордость. Возможно, где-то в глубоких фантазиях (таких, в которых люди обычно не признаются даже сами себе) это было окрашенное ненавистью и завистью лицо Танаки... Интересно, а через сколько, в случае чего, её кинутся искать..? Нет-нет, ни в коем случае, конечно: Манами бы и саму и сейчас лучше кинулся кто искать...       Спустя ещё время у входа послышался стук деревянной подошвы. Соседский храп резко притих, стало отчетливо слышно — кто-то спускается по подвальной лестнице, ведущей прямо к камерам. Манами хотела было припасть к решетке, но тёмная ткань накидки посетителя довольно быстро и сама оказалась перед обзором пленной. Откинув капюшон, знакомая высокая фигура самодовольно усмехнулась. Парень дождался продолжения храпа и заговорил:       — Пришел поблагодарить знакомую за услугу, — он наклонился, вольяжно протянул обе руки в отверстия между решётками и упёрся словно в подставки, — а тебе ещё и, как я вижу, не помешала бы моя помощь.       Окуда прыснула:       — Только тебя мне не хватало. Ты вообще знаешь, за что меня сюда отправили?       — За оскорблённое самолюбие старой одинокой женщины. Занятие сексом во времена подавленной послевоенной демографии вряд ли признают преступлением, — Карма равнодушно пожал плечами, не меняя позу, что делало его слова ещё более комичными. — Даже если на эту демографию я никак не могу повлиять. Но могу набраться сил, — подмигнув даме, подытожил он.       В голове Манами наконец засобирались кирпичики о его истинных целях в их прошлую встречу.       — Значит, двух зайцев одним выстрелом, да? И яд раздобыть, и, как ты это назвал, «набраться сил»? Воспользоваться? — конечно она не расчитывала на высокие чувства, для неё это тоже был хоть и крайне неестественный, но порыв, однако его формулировка практически прировняла её к вещи. Сделав шаг назад и скрестив руки на груди, она гневно выпалила на одном дыхании: — Очень остроумно. Знаешь, в образе знатного и неразговорчивого господина ты мне нравился больше. Досадно видеть, что настоящий ты такой... Такой... Хокан!       — Хах, да погоди ты, не обижайся. Разве старшие не рассказывали тебе сказки о ёкаях, которые подталкивают людей на всякие интересности? — он попытался ухватить её за плечо или хотя бы ткань кимоно, но лекарша резко дёрнула рукой в сторону. — Нет, Манами, стой, — и только здесь, уловив серьёзность девичьей обиды, крикнул без капли иронии, — я хочу помочь!       Они оба замерли, смотря друг на друга, в попытке уловить окружающие шумы. Храп снова остановился, зашуршала по деревянной лавочке верхняя одежда — пьяница перевернулся на другой бок, но, кажется, не проснулся. За маленькими окнами уже во всю шумела будничная жизнь. Значит, это было не слышно. Но крайне рискованно.       — Блядство... — в полтона тише выдохнул Акабане. Выпрямившись, он убрал руки из решётки, что-то поправил под слоями накидки или кимоно, молча отошёл в сторону спящего бедолаги и также молча вернулся. — Это была неудачная шутка, извини. Но прекрати бегать, при надобности я могу быстро оказаться рядом с тобой даже за закрытой решёткой, — встретившись с непонимающими глазами, мужчина добавил. — Дождь и сухая одежда, забыла? Сама же раскусила меня на этом.       Перед тем, как продолжить, Карма сделал долгую паузу: то ли подбирал слова, то ли давал время девушке на мыслительный процесс. В котором сама Манами, в общем-то и не нуждалась — ещё в то утро поняла, что нечеловечское создание способно перемещаться нечеловеческими способами — куда больше её сейчас волновала такая ярая заинтересованность ёкая в её деле. Он протяжно выпустил воздух из лёгких. Его глубокий вздох, служащий унять злобный тон, предопределял начало некой долгой и морально неприятной речи.       — Послушай, я просто не хочу, чтобы человек, занимающийся спасением чужих жизней, имел возможность рисковать своей. Даже если само обвинение смешное. То есть, для вашего времени...       Акабане вновь замолчал. Но Манами что-то да понимала в людской (он хоть и бывший, но человек, верно?) натуре и решила выдержать эту паузу, дабы дать ему возможность довериться ей. Мужчина робко пробежал взглядом от её растрёпанной косички до сена под ботиночками. И обратно, случайно наткнувшись на внимательно выжидающие глаза. Отвёл свои в сторону, словно юнец, — а впрочем, ему и было то всего 19 — шёлкнул несколько раз костяшками пальцем и в смятении усмехнулся, растрепав одной ладонью алые пряди.       — Тот свиток, о котором я говорил... — он снова запнулся.       — Я знаю твою историю, Карма-кун.       Парень запнулся повторно, слова будто застряли посередине трахеи — такая простая фраза и такое мимолётное обращение разом выбили весь воздух из лёгких похлеще угарного газа. И только когда он нашел в себе силы взглянуть ей в глаза, Манами заговорила:       — Я не знаю твои мысли во время смерти, не знаю твоих намерений, не знаю, зачем тебе яд — возможно, ты сотворишь с его помощью ужасные вещи — но я верю, что твои действия оправданы. Твоя история... Я испытываю к твоему роду искреннее сочувствие и благодарность, — девушка поклонилась. — Спасибо, что Вы с отцом так много трудились для нас в будущем. И мне очень жаль, что некому было встать за твою жизнь в прошлом.       Он горько хмыкнул, но всё же натянуто приподнял уголки губ. Она продолжила:       — Ваша история многому научила и медицину, и политику, — лекарь подошла вплотную к решетке и в порыве чувств взяла его ледяную ладонь, огладила большим пальцем худощавые костяшки. — Я знаю, что прошло не так много времени, но, поверь, нам больше нечего бояться. Посмотри, — она воодушевленно махнула свободной рукой в сторону окошка, — новый сёгун не хочет повторять за дедом!       — До первого проёба их липового лекаря, — резко изменился в лице и настроении последний Акабане. Но руку в теплом месте оставил. Вновь выдохнул, не позволяя буре хлынувших обид прошлого перейти на единственного человека, открыто оказавшему ему сочувствие. — Спасибо, Окуда. Но всё же спрашиваю в первый и последний раз, — несмотря на мимолётное, но такое сильное откровение эмоции (не)молодого человека вновь стали такими же игривыми, как и в его первых репликах. — Красавица соизволит пройти со мной за пределы темницы?       Окуду накрывает небольшой шок. Не столько от самого предложения — хотя она явно дала понять, что не верит в серьёзность своего задержания и бежать не намерена — сколько от лёгкости его формулировок и конкретного способа освобождения. Немая сцена. Манами в недоумении обводит круг руками: четыре стены и глухая решетка, ЗА-ПЕР-ТО — для особо остроумных, а она, вроде как, даже при таким близком контакте с о́ни, его способности ещё не приобрела. Карма с легким смешком указывает на единственый коридор из темницы и "звенит" воображаемой связкой ключей.       — Они висят прямо на входе~       — Что?! Нет! — женский голос от удивления вдруг прорезался и перешел на крик. — Думаешь, после такого моё "преступление" не поменяют на реальное? — почему-то она знала, что у Кармы точно продуман план, как сбежать непойманной, но чувство веры в справедливость отговаривало её от подобного способа. — В любом случае, я против. Спасибо тебе большое за помощь. Но со мной всё будет хорошо.       В янтарных глазах промелькнула печаль. Всего на секунду. Скрывающаяся в ней горечь прошлого рисовала жуткие картины из миновавшего века: центральная площадь, подмост, деревянный столб, веревка и колючий хворост под ногами... Она обхватила его ладони уже двумя руками, и сознание вернулось к реальности.       — Твоё право, — немного огорченно выдал парень, пожав плечами. — Тогда сделай одолжение, — он первый раз опустил взгляд на их сплетенные руки, достал одну и притянул фиолетовую макушку вплотную к железным прутьям. А затем невесомо поцеловал её лоб, — не повтори мою судьбу.       Фигура в плаще направилась к выходу. Невозможно убедить кролика покинуть свой вольер, если его устраивает настриженная свежая травка. У него, как о́ни, сейчас совершенно другие планы, которые ёкай не планирует нарушать. Да, ввел некоторые коррективы, чтобы приоткрыть вольер, но больше времени нет — совсем скоро начнется долгожданный приём знатных гостей во дворце. В какой-то степени Манами права, приговор ей еще не вынесли... Вдруг молодой сёгун так отпразднует свои политические победы, что всё же позабудет о какой-то мелкой травнице? Если успеет...

***

      А тем временем до стола даймё всё же донесли весточку о нестандартной нарушительнице правопорядка его земель. Девушка-лекарь, да ещё и Окуда. Данный род уже спас не одну сотню его людей и сомнений ни в качестве, ни в верности не вызывал. Ещё и такое бытовое обвинение: «Применение колдовства понесло за собой тяжкий вред здоровью и удручение хозяйству». Прагматичному правителю не требовалось много времени, чтобы понять: за столь громкими словами наверняка скрывается обыкновенный соседский конфликт. В другое время он, возможно, разобрался бы с ним за один день, вот только сегодня на это не оставалось ни времени, ни возможности — сам даймё и прочие знатные особы были приглашены в поместье сёгуна на пир. И за ширмой этого пышного празднества планируется обсуждение того, что куда сильнее слухов о колдовстве могло негативно повлиять на деятельность целителей по всей стране. Внук не станет перенимать кровавую репутацию деда? Возможно. Только если ему не раскажут другую версию событий.