Часть 1

Тепло Ветерка было ненадёжным. Непостоянным. Было почти невозможно понять, когда и из-за чего оно превратится в сжигающее всё на своём пути пекло. Воробей не был глупым, чтобы этого не понять. Напротив, он был умен, и, тем не менее, чувствовал себя совершенно не так в данном случае. Наверное, только умалишённый мог буквально бросаться в костёр и надеяться, что он не обожжёт, не разъест медленно кожу, не бросит гореть заживо, когда ты доберёшься до его нутра. Именно так себя чувствовал Воробей. Именно так, и всё равно поступал вопреки здравому смыслу. Как можно не поддаться, когда костёр шепчет так нежно, прижимает к себе трясущимися руками, просит помочь. Воробей не сердобольный и ни капли не сочувствующий, но вот понять кого-то, даже если не хочется — в этом он мастер. И он понимал Ветерка. Вздрагивал, когда на его попадание в цель тот кричал, огрызался, может, даже порывался ударить, но знал, что пока Ветерка не осуждать и не жалеть, ему ничего не будет. После раскрытия правды о Листвичке и Граче Воробей стал более осторожнее, предусмотрительнее. Теперь он использовал свою способность чаще, чтобы не было больше таких неожиданных новостей. Даже когда сталкивался с туманом, что не пускал его в чужой разум, сражался до последнего. Особенно в случае с Ветерком. Воробей знал, что тут ошибиться не может. Если что-то случится не так — ему придёт конец. — Я никогда не предам тебя, клянусь. Ветерок часто говорил это во время их коротких встреч, и он не лгал. Воробей был бы спокоен, если бы не знал его особенность отворачиваться от прошлого и становиться словно кем-то другим из-за какой-то шокирующей ситуации. Его клятвы были ненадёжными. Его тепло было ненадёжным. И это ненадёжное тепло манило слепого грозового целителя. — Не клянись, Ветерок, никто не знает, чем всё обернётся. Воробей отвечал так, внешне бесстрастный, но воющий от боли внутри. Он знал Ветерка слишком хорошо, чтобы верить ему вот так. Хотел, безумно хотел, но не мог. А время утекало песком сквозь пальцы, и всё становилось всё хуже, хуже, хуже. Тепло делалось всё ненадёжнее, ненадёжнее, ненадёжнее. Оно никуда не уходило, и было страшно. Страшно ошибиться. Ветерку тоже было страшно. Он тоже всё понимал. Его руки тряслись, дыхание сбивалось сильнее обычного, когда воитель, дрожа всем телом, обнимал Воробья, утыкался носом в изгиб шеи. Мех его куртки трепыхался от вздохов их обоих. Они вместе боялись, что Ветерок сорвётся, потому что тогда всё, абсолютно всё, что и так ненадёжно сейчас, рухнет, разрушится, но не исчезнет из из памяти. Воробей обхватывал его щёки ладонями, молчаливо умоляя выдержать. Ветерок выцеловывал их, после обнимал, и они знали значение этих жестов. — Я стараюсь, но, прошу, не жди от меня ничего. Я не хочу, чтобы тебе было больно. — Никому не будет больно, если ты справишься, ясно? Тон стальной, мрачный, серьёзный, и Ветерок тоже становился серьёзным. Он не мог пообещать, что отвернётся от Сумрачного Леса, а Воробью то было нужно. Воробей не мог пообещать, что останется на его стороне в любом случае, а Ветерку то было нужно. И они льнули друг к другу, понимая, как же ненадёжно это тепло. Чем ближе была Великая битва, тем больше они боялись и тем сильнее цеплялись за другого, хотя следовало бы поступать наоборот. Воробей чувствовал, что костёр очень, очень близко, что ещё чуть-чуть, и он сгорит. Однажды целитель уже чувствовал похожее, но не в метафорическом смысле, и мог отлично себе это представить. Почти несколько дней он ходил в каком-то предобморочном состоянии, пока однажды, перебирая травы в кладовой, не рухнул в эти самые травы и около пяти минут не реагировал ни на какие манипуляции. После этого мозг был удивительно пустым, и остаток дня Воробей ощущал небывалую лёгкость, пока вечером не пошёл к Кисточке, готовящей еду, чтобы выловить лучший кусочек Иглогривке. Он почувствовал жар костра, а после его куда-то повело. Поймала сына оказавшаяся рядом Листвичка. Целитель отпихнул её сразу, как только через пару секунд почувствовал себя собой, а его разум заполонили знакомые тяжёлые мысли. Он буквально затылком улавливал непонимание Кисточки и тревогу Листвички после того, как вытащил кусок мяса прямо из огня, опалившего ему руку, и ушёл, чуть пошатываясь, в свою палатку. — Ты ещё бледнее, чем обычно. — Один раз грохнуться в обморок, а второй раз — почти грохнуться. Конечно. Ветерок зарылся носом ему в волосы, обхватил руками сильнее, словно желая защитить от всего мира, даже если он не мог избавить целителя от тревог. Воробей прижался щекой к его плечу, чтобы показать, что это взаимно. Последние дни почти мирной жизни. Последние дни ненадёжного тепла. — Воробей, тебе лучше отдохнуть, а то опять упадёшь! Именно этот он услышал от взволнованной Иглогривки, сидя плечом к плечу с Листвичкой и заготавливая травы для битвы. Отмахнулся, потому что тут отдых не поможет. Поможет лишь сдержавшийся Ветерок и победа. А потом всё началось. Воробей методично рявкал на всех, перевязывал раны, не показывая ни крупицы своего животного страха, что свернулся клубком в животе, ни капли той тревоги, что сжимала грудь. А потом он услышал Ветерка. Ветерка, что ввалился в грозовой лагерь бок о бок с Искрой и Остролистой и громогласно заявил, что племя Ветра отразило атаку. Листвичка бросилась к дочери, у которой на шее была очень опасная, но оказавшаяся не смертельной рана, к Искре подлетела Голубка, перепуганно спрашивающая, как она себя чувствует, а Ветерок подошёл к Воробью. Шатался, потому что живот у него был исполосован. — Жители Сумрачного Леса не прощают предателей, но я, как видишь, выжил. А потом он рухнул на пень, зажимая множественные царапины на животе. А Воробей почувствовал, что ненадёжное тепло перестало быть таковым, и принялся, ругаясь, но замирая от облегчения, бинтовать все наиболее кровоточащие и глубокие порезы.