и руки твои самые карающие и самые любящие из всех

      Лиза стоит перед кабинетом Джинн, разглядывая тонкую, набухающую карминовым линию пореза на большом пальце — бумажный, у неё часто такое случается, когда настаёт день просмотреть должников, не сдавших вовремя книги, и внимание рассеивается, как и чувствительность подушечек пальцев, затёртых многочасовым перебором читательских карточек. Ничего не успеваешь почувствовать, а потом раз — и щиплет, стоит ополоснуть руки под водой от пыли. В этот раз замечает только по дороге к Джинн, которая, вопреки обыкновению, под конец дня не приходит в библиотеку, чтобы устало привалиться плечом к дверному косяку в ожидании, чтобы вместе отправиться на ужин, а потом, пока Лиза неспешно собирается, задрожать ресницами и закатить глаза, не сумев сдержать зевок. В этот раз Лиза идёт к ней сама, заранее зная, в чём кроется причина: конец месяца, то есть у Джинн такой же — и даже значительно больше — бумажный завал, из которого нужно состряпать отчёт для Варки. У Лизы от бюрократии начинается мигрень, которую в шутку называет аллергией, а Джинн, в отличие от неё, не может поразвлечь себя штрафованием провинившихся в насмешливой форме, да и вовсе забавным это не находит, поэтому Лиза каждый раз прикусывает кончик языка, когда ехидный совет назначить хорошую порку тем, кто не сдал вовремя налоговую декларацию, так и рвётся с него.       Досадливо цыкнув на порез, она передёргивает плечами и вскидывает голову, после чего коротким быстрым перебором костяшек по двери стучится — формальность, чтобы предупредить Джинн о том, что кто-то сейчас зайдёт, хотя границы между ними давно стёрлись в слабую тень, маячащую на фоне исключительно во время официальных приёмов и мероприятий, когда помнить о своих должностях попросту неизбежная обязанность, а во все остальные дни Лизе позволительно вторгаться в пространство Джинн в любое время без страха быть строгим тоном выставленной за дверь — однажды так и произошло, когда она заставила бестактно ворвавшегося в кабинет Кэйю выйти и зайти заново, перед этим постучав и представившись из-за двери, и Лиза не может не вспоминать с хихиканьем этот случай каждый раз, когда пользуется привилегиями их с Джинн отношений.       Никакого приглашения войти не раздаётся, но Лиза всё равно уверенно нажимает на ручку и толкает дверь. Закатный тёплый свет всегда заливает кабинет снизу доверху и очерчивает контур силуэта Джинн ярким, как будто бурлящим по самому краю, золотом — сейчас этого не происходит, потому что она не столько сидит, сколько полулежит, опустив голову на сложенные на столе руки, и, если судить по размеренному движению плеч, дремлет. На мгновение Лиза замирает, глядя на неё, и запоздало делает судорожный глубокий вдох. Будь её воля — прописала бы Джинн строго обязательные часы отдыха, чтобы стражники в это время скрещивали перед ней копья и не пропускали в свой же кабинет, однако у Лизы нет подобной власти, так что ей остаётся только поджать губы, тихо прикрыть за собой дверь и вслепую, на ощупь — далеко не впервые — повернуть защёлку.       Джинн никак не реагирует — должно быть, её утомлённая дрёма всё же больше похожа на сон, и Лиза подходит ближе, обходя стол и оказываясь настолько близко, что может присесть на корточки рядом, смотря на неё снизу вверх, и протянуть руку, отводя с лица Джинн упавшие пряди. Только тогда она хмурится, мычит сквозь сон и с заметным усилием разлепляет глаза, фокусируя взгляд на Лизе, которая укоризненно цокает языком:       — Ты снова работала без перерывов.       Колокольчики на её шляпе тихонько, тон в тон неодобрительно, позвякивают. Джинн, у которой нет сил даже для того, чтобы оторвать голову от сложенных на столе рук, едва пожимает плечами и прикрывает глаза, будто собирается продолжить спать, сквозь зевок бормоча:       — Отчёты к возвращению Варки сами себя не напишут.       Она говорит это каждый раз — вплоть до того, что однажды Лиза не сдержится и передразнит эту реплику раньше, чем Джинн вообще успеет открыть рот, но сейчас ещё не тот раз, поэтому она только выгибает бровь и хмыкает:       — Зато твоё переутомление всегда найдётся, кому вылечить, да? — беспечный тон может обмануть кого угодно, но не Джинн, знающую её слишком давно и близко, чтобы с лёгкостью прочесть в насмешливом подрагивании уголков губ напряжённую натянутость, которую Лиза и не пытается скрыть или замаскировать. Джинн вздыхает и, наконец, выпрямляется, подперев голову руками и растирая щёки — на одной из рук остаётся смазанный чернильный отпечаток, потому что она заснула прямиком на документе, и это заставляет Лизу улыбнуться и коротко рассмеяться. Встав, она выуживает платок и перехватывает Джинн за руку, заставив повернуть её испачканной стороной, а потом принимается оттирать чернила.       Несколько секунд они находятся в сплошном молчании, нарушаемом только шумным сопением хмурящейся Джинн, в то время как Лиза всё отчётливее понимает, что не чувствует ни малейшего раздражения, как бы сильно не хотела разозлиться на её привычку постоянно плевать на себя, своё самочувствие и здоровье.       — Извини. Ты права, я снова себя переоценила, — сдавленно бубнит Джинн. Это заставляет сердце Лизы дрогнуть, замереть, а затем забиться чаще, окончательно оттаивая от малейшего недовольства, потому что, в конце концов, Джинн раз за разом доводит себя до переутомления не из желания досадить — она просто старается, насколько может, изо всех своих сил и неумения оценивать себя и свои заслуги здраво.       — В тебе нет ни единого недостатка, кроме твоего трудоголизма, — спрятав платок, Лиза наклоняется и звучно чмокает Джинн в щёку.       — Ты мне льстишь, — прикрыв глаза и прикусив на мгновение — едва заметно — губу, выдыхает та и притрагивается к щеке с таким видом, будто Лиза целует её впервые, а не уже десятки, идущие счётом на сотни, раз. Это заставляет внутренность вздрогнуть, а досаду — подняться внутри волной, ведь Джинн заслуживает не только эти слова, но и множество других, а она снова отказывается от них, называя лестью.       Лиза считает себя достаточно образованной и достаточно умной, чтобы понимать многое, но для неё всё ещё остаётся загадкой, сколько раз нужно сказать и показать Джинн, что ни один комплимент и ни одно хвалебное слово в её сторону не фальшивое и не напускное. Чернильные мазки обнаруживаются и на другой руке, выходя на запястье — целая карта из разноразмерных клякс, и Лиза не удерживается от того, чтобы перехватить и приняться тоже оттирать. Не следует ни единого возражения и даже неодобрительного вздоха — они с Джинн просто смотрят на то, как мало-помалу исчезают кляксы, оставляя за собой слабую красноту после трения, которую Лиза затем плавно поглаживает большими пальцами, проходясь по тыльной стороне ладони, костяшкам и самим пальцам — их задерживает в своих и не торопится отпускать. Сбоку среднего, куда ложится и о которое опирается перо во время письма, у Джинн покрасневшая глянцевая натёртость, и Лиза не сомневается, что если она попробует снова взять перо в руку и что-нибудь написать, то обязательно начнёт прикусывать губу, а почерк заскачет, потому что тело начнёт сопротивляться и всячески пытаться избежать боли.       — Может, на сегодня уже достаточно работы? — Лиза вклинивает между пальцев Джинн свои, переплетая их тесным замком, и мягко тянет её за собой, вынуждая встать из-за стола.       Кабинет знаком Лизе настолько, что она может с завязанными глазами по нему перемещаться и быть абсолютно уверенной, что не врежется ни в один предмет мебели, поэтому для неё не составляет никакого труда вслепую, не отрывая взгляда от по-прежнему помятого лица Джинн, прошагать в сторону дивана, садясь на него. Джинн врезается каблуками в пол, притормаживая, и вопросительно-растерянное выражение её лица кардинально меняется: брови изламываются, дыхание учащается, глаза начинают бегать, а на щеках проступает румянец. Она с лёгкостью угадывает, к чему ведёт Лиза, и по-детски упирается пятками, однако руки из переплетения их пальцев не вырывает, позволяя размеренно поглаживать себя по ладоням.       — Что такое? — мягко спрашивает Лиза, а широкая улыбка, граничащая с ухмылкой, сама собой лезет на губы и растягивает щёки — на этот раз абсолютно искренняя.       Джинн вспыхивает румянцем только сильнее и прикусывает нижнюю губу, беспощадно пожёвывая, и, не будь она и без того жутко смущённой, Лиза одёрнула бы, ласково отчитала и загладила скушенные кусочки кожи кончиками пальцев, чтобы затем зацеловать.       — Я не уверена, что это вовремя… — сделав глубокий вдох, сбивчиво произносит Джинн, и эта её неловкость, почти девчоночье стушёвывание всякий раз, когда они с Лизой остаются наедине, очаровывает, потому что ничто не щемит сердце так, как вид всегда собранного и сильного человека уязвимым и нежным, что хоть лепи из него, как из глины, и невозможно не захотеть приластить.       — Моя дорогая, ты забыла, как тебя всегда это расслабляет? — Лиза вовсю мурлычет, захватывая одну ладонь Джинн в обе свои и плавно оглаживая вверх, до запястья, предплечья и локтя, чтобы с удовлетворением поймать, как от её прикосновений по телу Джинн проходит дрожь, а затем она делает несколько шагов вперёд, останавливаясь перед самым диваном — и перед самой Лизой, которая настойчивее тянет на себя, заставляя одним коленом опереться о диван, а руками — о его спинку. — Разве тебе не бывало каждый раз жутко приятно скинуть с себя ношу ответственности и целиком и полностью отдаться в мои руки, м?       Джинн не отпирается — только делает глубокий вдох, а потом шуршаще выдыхает почти что Лизе прямо на ухо, в то время как её ладони укладываются Джинн на бёдра, плавно и ненавязчиво оглаживают, затем ныряя самыми кончиками пальцев под тугую каркасность корсета и нащупывая брючный край, за которым начинается открытая горячая кожа. Судя по тому, какая крупная дрожь проходит по телу Джинн в этот момент — её ведёт, и ради этого чувствительного содрогания её тела воистину хочется жить и приходить к ней в кабинет, выдёргивая из работы, каждый день, хотя Лиза всё равно любому удовольствию на свете предпочтёт, чтобы Джинн перестала перегружать себя до обессиленного засыпания прямо за рабочим столом.       — А если я кому-то понадоблюсь, и этот кто-то решит зайти?       — Тогда этот кто-то подёргает дверь и уйдёт, как только поймёт, что заперто, — всякий раз, когда происходит этот разговор, а происходит он далеко не впервые, они проходят этап уговаривания Джинн, для которой институт репутации — священен, а перспектива даже малейшего пятна на ней заставляет содрогаться от ужаса и стыда. Для Лизы оно не настолько критично, потому что её репутация — об обладании силой, её отчётливом осознании и умении обращаться с той мудростью, чтобы никто не смел забывать, что сколько Лиза не улыбается, шутит и флиртует — на кончиках её пальцев всегда наготове потрескивание электро-силы.       У Джинн всё иначе: вкрутую заваренная концентрация комплекса отличницы и зашкаливающая по высоте планка требований к самой себе без подспорья достаточной уверенности, чтобы давать себе же чисто человеческое право на ошибку, поэтому Джинн каждой чёрточкой — до игольчатой тонкости отточенная и выверенная, так что Лизе сплошное удовольствие раскручивать её из обёртки идеальности и разворачивать во всём человеческом несовершенстве.       Ладони проскальзывают Джинн за спину, тактично минуя прикосновением ягодицы, и поднимаются вверх, принявшись распутывать узелки шнуровки корсета — не распуская, а лишь расслабляя, чтобы можно было легче и глубже дышать. И Джинн действительно сразу же делает глубокий свистящий вдох — грудь приподнимается, замирает на несколько секунд и медленно опускается с таким же громким выдохом.       — Ты уверена, что заперла дверь? Потому что если нет, то я… — прикрыв глаза, сбивчиво бормочет Джинн, и Лиза со смехом перебивает её, подавшись резко вперёд, чтобы прижаться щекой к животу, ещё заключённому в жёсткую пластинчатость корсета, крепко обнимая:       — Абсолютно уверена, дорогая. Я же не хочу рисковать твоей репутацией.       Лизе глубоко всё равно на её репутацию, но отнюдь не всё равно на то, что её разрушение сделает с Джинн, поэтому будет беречь то, что для неё важно, как своё собственное.       Колокольчики на шляпе особенно громко и пронзительно звякают, когда Джинн снимает её с Лизы и легко, едва ощутимо опускает на макушку ладонь — этот жест заставляет затаить дыхание в ожидании, а затем шумно выдохнуть и расплыться в улыбке. Теперь пальцы с большей уверенностью ныряют под ослабленный корсет, щекотно проезжаясь по чувствительной коже над краем брюк, и выталкивают металлическую тёплую пуговицу из петельной прорези. Очередной громкий вздох Джинн заставляет волоски на затылке шевельнуться — Лиза улыбается и откидывает голову назад, вынуждая чужую ладонь соскользнуть, зато теперь она может любоваться закусанными губами Джинн и румянцем, всё сильнее и сильнее разгорающимся у неё на щеках.       Беспрепятственно расстегнув брюки до конца, Лиза дёргает за них на себя — у Джинн вырывается «ох», и то, насколько силён её румянец, уже не видно, потому что Лиза бесстыдно льнёт лицом к её груди, пока руки возвращаются Джинн за спину и спешно, а ещё безошибочно распутывают шнуровку корсета и стаскивают его с откровенным нетерпением — попутно на пол летит накидка, которую Джинн расстёгивает самостоятельно. Ей до безобразия идёт высокий воротник и обнажённые вырезом на рукавах плечи. Кожа кажется молочной на контрасте с чёрным цветом рубашки — точь-в-точь изгибы резной божественной скульптуры, так что у Лизы даже не тянется рука расстегнуть ей воротник и следующие за ним пуговицы.       — Сильно устала сегодня, девочка моя? — то, как от одних этих слов и бархатно рокочущих интонаций у Джинн подводит колени, физически чувствуется, потому что по её телу пробегает крупная судорожная дрожь, заставляя покачнуться и остервенело вцепиться в спинку дивана пальцами. Лиза пользуется этим, чтобы скользнуть ладонями вниз по её пояснице за пояс брюк и накрыть, наконец, ягодицы, сжав их. Это заставляет Джинн снова громко прерывисто вздохнуть, а затем — тоненько замычать, что откровенно похоже на полустон. — Разве я не просила тебя много-много раз, чтобы ты заботливо относилась к себе и делала перерывы во время работы? Или разве я не говорила тебе заканчивать рабочий день до того, как начнёшь от усталости отключаться, м?       Эта своеобразная игра началась не так недавно — со случайности, когда после очередного такого рабочего дня Лиза шутливо шлёпнула Джинн со словами, что та — до ужаса непослушная девчонка в своём неумении сдерживать обещание своевременно давать себе отдых, а Джинн со свистом втянула носом воздух и прикусила палец, спешно вскинув руку ко рту, заглушая вырвавшийся звук, подозрительно похожий на короткий тоненький стон. Лиза тогда то ли растерялась, то ли удивилась — сама не поняла, но она определённо не была шокирована или возмущена, а ещё ей стало чисто по-исследовательски любопытно прощупать эту реакцию Джинн вдоль и поперёк.       Чтобы в итоге выяснить, что той не столько нравился сам шлепок, сколько что-то о власти, проскальзывающее в этой закреплённой с детства идее о праве родителей раздавать наказания.       А Джинн из тех, для кого пряник никогда не такая мотивация, как угроза кнута — похвала для неё крайне ценна, но всегда недостаточна, а страх упасть в чужих глазах постоянно сжирает изнутри.       — Извини, — Джинн мнёт зубами нижнюю губу и смотрит в сторону. Эта привычка, выдающая в ней притиворечивую неловкость — для одной только Лизы, которая бесконечно этому — своему исключительному праву это наблюдать — умиляется, расплываясь в широкой-преширокой улыбке и не удерживаясь от того, чтобы протянуть руку и заправить Джинн за ухо прядь волос.       — Слова — это всего лишь слова. Я должна быть уверена, что ты осознаёшь их весомость и ценность и в следующий раз подумаешь о последствиях, — Лизе нравится говорить так растянуто и чинно, словно ведёт ежемесячное отчётное собрание, успевая рассмотреть всю палитру смены эмоций на лице Джинн — от судорожного, почти гневливого вспыхивающего смущения в поджавшихся в тонкую линию губах до обречённого смирения, когда расправленные было плечи опускаются и ссутуливаются, а ноздри раздуваются в громком выдохе.       — Можешь наказать меня, чтобы быть уверенной, что в следующий раз я десять раз подумаю прежде, чем нарушить обещание не перерабатывать, — мямлит Джинн, прикрывая будто бы обречённо глаза. Для неё всё это непривычно и с необходимостью преодолевать себя, хотя они уже несколько раз это проделывали — и всё равно каждый, как впервые, она мнётся и начинается бубнить себе под нос, будто вполголоса — втретьголоса — прозвучит менее смущающе.       Лиза улыбается ещё шире, хотя, казалось бы, куда дальше — щёки уже дрожат. Ей не столько нравится наказывать Джинн, сколько нравится видеть её такой по-щенячьи беззащитной и очаровательной в её заикающихся скомканных ответах, когда пытается и следовать правилам их своеобразной игры, и до последнего держать лицо, цепляясь за свой статус магистра, который никогда и ни за что не должен быть уязвимым. Пропуская пальцы за края брюк, Лиза тянет их вниз, спуская до колен, и Джинн кренится всем телом вперёд, прижимаясь щекой к её виску и шумно выдыхая через рот. Лиза же, прикусив губу, утыкается носом Джинн в плечо, пока ведёт медленно ладонями вверх по её бёдрам от колен, посекундно ощущая, как кожа под ними покрывается мурашками. Указательным и средним подцепливает края белья Джинн и также тянет его вниз, улыбаясь очередному щекотному громкому вздоху, шуршащему ей прямиком в ухо.       — Вот так, дорогая. Теперь ложись ко мне на колени, как обычно, — Лиза бормочет, касаясь вплотную губами обнажённого плеча Джинн и между словами оставляя на нём множество кратких поцелуев.       Она не сразу слушается, отлипая от Лизы, а когда всё же делает это, то двигается скованно, оттого — неуклюже, и Лиза охотно поддерживает её под живот, помогая улечься. Джинн моментально перекрещивает руки и роняет на них лицо, в который раз громко вздыхая — даже если бы они хотели посчитать количество этих вздохов, то это невозможно. Спина напряжённо выгнута, когда Лиза плавно гладит по пояснице, задирая рубашку, и напрягается ещё сильнее, когда её ладонь перемещается на ягодицы, размеренно оглаживая их. То, как Джинн доверяет себя Лизе каждый раз, представая перед ней в такой открытой беззащитности и позволяя делать с собой, что угодно, заставляет внутренность трепетать и сладко сжиматься.       — Ты же помнишь, что нужно сказать «стоп», чтобы остановиться? — ладонь продолжает по кругу скользить по ягодицам, и постепенно натянутость в спине Джинн исчезает, а тяжесть её тела придавливает Лизе колени — и это приятная тяжесть, от ощущения которой она выдыхает и сама расслабляется, точно все выступы детали встали в привычные пазы. Джинн быстро кивает и затем, через короткую паузу, утвердительно мычит, не уверенная, что её жест был понятным. Тогда Лиза кивает сама себе и, уложив вторую руку поперёк её талии, фиксируя, отвешивает лёгкий пробный шлепок — и он всё равно взрывает воздух своим звучанием, а Джинн вздрагивает всем телом и сводит тесно колени. — Всё хорошо? — уточняет Лиза, тут же снова поглаживая её ягодицы. Ещё один рваный кивок — утвердительное мычание на этот раз звучит синхронно с ним, а кончики ушей Джинн всё сильнее наливаются краснотой. — Разве я не говорила тебе, что перерабатывать — вредно для здоровья? Разве ты не обещала, что будешь более чутко к себе относиться и вовремя отдыхать? — здесь — тонкая грань между игрой и настоящим давлением на вину, поэтому голос Лизы медово тянется, в то время как поглаживания прерываются, и она отвешивает второй шлепок — чуть сильнее предыдущего, заставляя Джинн вновь вздрогнуть и замычать, сильнее вжавшись лицом в перекрещенные руки.       — Впредь я буду… лучше стараться. Обещаю, — голос Джинн в противовес звучит сдавленно и хрипло.       — Конечно будешь, — кивает Лиза и, наклонившись, целует её в плечо, не переставая поглаживать чуть порозовевшие ягодицы, а когда выпрямляется, то ещё раз шлёпает, заставляя только расслабившую бёдра Джинн вздрогнуть и подобраться. Чередование шлепков и поглаживаний постепенно накаляет амплитуду, так что Лиза помоментно может отследить, как тело Джинн полностью расслабляется, исчезают мурашки, а бёдра приподнимаются вместе с каждым новым шлепком и оттенком розового на коже, почти подставляясь под руку Лизы, и это откровенно гладит её самолюбие, потому что может ли быть что-то более будоражащее, чем видеть, что тот, кого ты любишь до крайней степени обожания, плавится в твоих руках, мало-помалу начиная подрагивать от горячего, закипающего сквозь стыд удовольствия. — О, Джинн, зайчик… — вскидывая в приятном — и всё-таки ожидаемом — удивлении брови, выдыхает Лиза, когда вкрадчиво во время поглаживания проскальзывает пальцами между бёдер Джинн и едва ощутимо, словно случайно, касается её промежности, отчётливо чувствуя скользкую влажность.       — Молчи, — полупридушено выдавливает из себя та, обрывая и без этого повисшую в воздухе неоконченную — не предназначенную быть законченной — реплику, и Лиза издаёт смешок, а пальцев от промежности не убирает, мягко проезжаясь по ней вверх-вниз между половых губ, чем заставляет Джинн ёрзануть коленями по дивану и вскинуть со стоном голову, прикусив судорожно костяшки пальцев. — Что ты… Лиза!.. — сведя брови к переносице, прерывисто шикает она и чуть поворачивает голову в сторону Лизы, но не смотрит на неё, как никогда не смотрит ни во время подобных сессий, ни во время секса, потому что в Джинн тысяча и одна зажатость в виде туго закрученных ментальных пружин, которые Лиза терпеливо изо дня в день раскручивает со всей осторожностью и неспешностью, чтобы не сорвало и не разорвало, оставив за собой глубокие рубцы, которые придётся потом ещё более долго и кропотливо залечивать.       — Разве ты не заслужила поощрения за свою покорность? — теперь Лиза целует её в плечо, в то время как пальцы продолжают ласкать промежность, проезжаясь прохладными подушечками по набухшему клитору, отчего Джинн давится новым стоном, выгибаясь всем телом под влиянием волны дрожи, прокатывающейся по позвоночнику и застывающей в районе поясницы, прямо в копчике, и вынуждающей её вновь напрячься бёдрами, твёрже опершись на колени и приподняв — теперь неприкрыто откровенно — таз навстречу движению руки. — Я знаю, что ты очень старательная. Ты очень волнуешься за всех, поэтому жертвуешь своим отдыхом и самочувствием ради долга. Я этого не одобряю, но разве могу не похвалить тебя за то, какая ты самоотверженная и ответственная?       Пальцы перемещаются выше, поглаживая самый вход во влагалище, но не давя на него, и Джинн протяжно всхлипывает, кусая собственные пальцы с такой силой, что потом на них обязательно останутся рельефные отпечатки. Она не умеет себя хвалить и не умеет признавать свои заслуги — все они всегда кажутся недостаточными, и Лиза, зная об этом, не стесняется использовать их игру как лишний повод рассказать Джинн о том, какая она замечательная и бесконечно достаточная, пускай она и не хочет — боится — верить в это и мотает протестующе головой из стороны в сторону, но не может выдавить ни слова возражения в ответ, потому что в этот момент средний и безымянный пальцы Лизы плавно входят во влагалище, размеренно и вместе с тем ритмично двигаясь, а большой палец, на котором уже затянулся, но всё равно виднеется тонкой красной полосой порез, она намеренно отставляет, отводя подальше. И хотя именно Джинн дрожит и содрогается от высококонцентрированного в каждом сантиметре тела возбуждения, у Лизы также сердце бьётся учащённо и вместе с тем тяжело, что рёбра вздрагивают от каждого толчка, а дыхание сбито. Запястье вскоре начинает сводить от однообразного положения, однако Лиза ни на секунду не сбивается с пойманного правильного темпа, в буквальности чувствуя Джинн в горячем дрожании стенок её влагалища вокруг пальцев, в заглушаемых изо всех сил рваных стонах, в липкости покрытой испариной кожи и в нескончаемой мокрости смазки, текущей Лизе прямиком на руку.       Джинн вновь роняет голову на скрещенные руки, упираясь в них лбом, и громко надрывно мычит, сводя бёдра настолько сильно, что Лизе становится трудно двигать рукой, и она закусывает с силой губу, чтобы не засмеяться, потому что знает, что это собьёт Джинн, заставив смутиться вплоть до пристыженности и отбросив оргазм подальше. Лиза легонько похлопывает её по ягодице, замедлив скольжение пальцев внутри. Джинн откровенно всхлипывает и мотает головой, безнадёжно и окончательно растрёпывая волосы, а из груди у неё вырывается хрипящее и надрывное, умоляющее и вместе с тем практически приказывающее: «Да пожалуйста!..»       От этих слов и отчаянных интонаций Лизу и саму ведёт — поджав губы и прикрыв глаза, она внутренне чертыхается, а в голове проносится мысль, что такую Джинн хочется не только занежить со всех сторон, но и затрахать со всем возможным остервенением, чтобы потом не встала, а стекла с дивана, неспособная ни отдышаться, ни тем более — подняться.       — Тогда не сжимай мою руку так сильно, дорогая, — мурлычет Лиза, прекрасно зная о чрезмерно чувственном звучании своего голоса в этот момент, но не может иначе. Она слышит, как Джинн шикает себе под нос перед тем, как с паузой послушно медленно развести ноги, позволяя возобновить прежний ритм движения пальцев. И Лиза рада это сделать, аккуратно выскользнув из влагалища и переместив пальцы на клитор, а затем бережно, чтобы не задеть кончиками ногтей, проезжаясь по нему взад-вперёд, в гораздо более быстром темпе, чем до того — изнутри. Когда она улавливает снова сбившееся учащённое и громкое дыхание Джинн и чувствует, как та начинает покачивать отзывчиво бёдрами, то меняет направление, лаская по кругу и гораздо интенсивнее. Это каждый раз, точно в первый, сложно: вслушиваться в звуки и вздрагивания другого человека в старании поймать тот самый нужный и идеально подходящий темп, не сорвавшись с него за жалкое и донельзя обидное мгновение до того, как тело натянется каждой мышцей, замерев в звенящем напряжении на секунду-другую, а затем обмякнет в долгожданном тёплом и густом расслаблении оргазма.       Лиза не срывается, потому что её руки искусны — и она об этом в курсе, но каждый же раз всё равно волнуется, доводя Джинн до разрядки, что не справится и придётся зацеловывать её лицо, успокаивая, что в этом нисколько нет её, Джинн, вины, и что они спокойно могут начать заново, пока не получится, если ей того захочется.       Но Лиза всё-таки не срывается и, вопреки вовсю ноющему затёкшему запястью, ни разу не сбивается, пока Джинн не скулит глухо себе в прикушенное запястье, вздрагивая всем телом и выгибаясь, а потом замирая и напряжённо подрагивая в оргазме, чтобы затем громко выдохнуть и плавно обмякнуть всей тяжестью своего веса Лизе на колени. Та не спешит убирать ладонь, продолжая накрывать промежность, и сама тяжело прерывисто дышит, пока сердце понемногу возвращается в свой обычный ритм. Замутнённый взгляд перескакивает выше, следя за тем, как вздрагивают плечи Джинн, которая продолжает прятать лицо в сложенных руках и выглядит по-прежнему немного напряжённой.       — Ты у меня такая хорошая девочка, — с улыбкой протягивает Лиза, откидываясь расслабленно на спинку дивана, и второй рукой плавно проезжается вверх по спине Джинн — от поясницы до лопаток, заставив задрожать сильнее и затем — вовсе передёрнуться всем телом. — Самая-самая лучшая. Ты такая умница, Джинн, — Лиза безостановочно мурлычет похвалу и комплименты и на самом деле чувствует переполняющую её саму нежность. Видеть всегда стойкую, собранную и строгую Джинн хрупкой и беззащитной в своих руках — особенное удовольствие. И отвешивать ей тысячу и один комплимент, наблюдая, как краснеют кончики ушей — тоже. — Хорошо себя чувствуешь? — кончики губ, тянущиеся в улыбке, вздрагивают и опускаются, а сама Лиза чуть сводит брови, всматриваясь в затылок Джинн, когда та продолжает лежать, не оборачиваясь. Сердце подпрыгивает, предупреждающе толкаясь в основание горла, и Лиза садится ровнее, чтобы потянуться и тронуть Джинн за плечо: — Эй, дорогая?..       И без того растрёпанные волосы рассыпаются из хвоста ещё сильнее, когда она качает головой, а потом приподнимается, неловко подбирая колени, и выпрямляется, сев на пятки.       — Всё в порядке, — кожа перчаток, по-прежнему обтягивающих руки Джинн, прохладная, когда она касается щеки Лизы и поглаживает. Встречая недоверчивый взгляд, Джинн тихо смеётся и качает головой. У неё влажные слипшиеся ресницы, и этого более, чем достаточно, чтобы Лиза напряглась, всматриваясь в лицо напротив, чтобы уловить малейшую неискренность — малейшую попытку Джинн снова не доставлять собой никаких неудобств. — Да правда, Архонты разрази, перестань смотреть на меня так, как будто не веришь не единому слову! Просто я перечувствовала всего, вот слёзы сами и потекли. Мне хорошо сейчас, Лиза. Я чувствую себя по-настоящему хорошо, честное слово, — теперь обе прохладные из-за перчаток ладони лежат у неё на щеках, заставляя смотреть Джинн в глаза, в то время как она щурится, вглядываясь в глаза Лизы, точно пытается отыскать в них малейшую искорку неверия и разоблачить её.       Такая типичная Джинн.       Шумно выдохнув и рассмеявшись, Лиза качает головой и накрывает одну из её рук своей, прижимая плотнее к щеке. Даже если большую часть времени Джинн сильная и непробиваемая, Лиза всегда помнит, что под этим панцирем — беззащитная нежность, ранить которую ей всегда страшно, а держать в своих руках — настоящая честь. Лиза прикрывает глаза и поворачивает голову, чтобы чмокнуть основание ладони Джинн.       — Можем пойти на ужин в «Долю ангелов». Если Кэйя ещё не успел вывести из себя Дилюка, то я даже попытаюсь выбить скидку, — на этих словах Лиза откровенно хихикает, потому что не то чтобы Кэйя и их перетирки с Дилюком когда-либо мешали ей получать скидку, и, судя по улыбке, возникающей на лице Джинн, она думает ровно о том же и согласно кивает.       Ещё некоторое время, пока закат не отгорает полностью, погружая кабинет в мельтешащую, рассыпающуюся на песчинки синеву сумерек, они сидят: Лиза мягко поглаживает Джинн по бёдрам, в то время как её голова расслабленно лежит у Лизы на плече, словно с секунды на секунду заснёт, разморившись. Факт её чрезмерно длинного и чрезмерно насыщенного рабочего дня продолжает присутствовать в усталости каждой мышцы — к этому теперь добавляется тёплая расслабленность после оргазма. Каждый оргазм Джинн, не привыкшей к ощущению себя достойной и тем более заслуживающей отдыха и удовольствия, напоминает по своей силе катарсис — даже при всём своём уме и начитанности Лиза не может подобрать слов, чтобы описать, насколько для неё ценно быть единственной, кто видит и ощущает и становится причиной такой Джинн.       Когда они отмирают и начинают собираться — Лиза, как всегда, заботливо помогает вправить рубашку в брюки и затянуть корсет, — у самых дверей, уже повернув защёлку, Джинн останавливается и, повернувшись, прихватывает Лизу за подбородок, чтобы притянуть к себе и мягко, в буквальности целомудренно чмокнуть в губы.       — Спасибо, — шепчет изо рта в рот, улыбаясь.       Лиза расплывается в широченной ухмылке и поводит плечами в нарочитой небрежности, словно бы «всегда к твоим услугам, было бы, за что благодарить», чтобы в итоге приобнять Джинн за талию и, погладив самыми кончиками пальцев по пограничью между корсетом и брюками, промурлыкать:       — В знак признательности оплатишь ужин, дорогая?       Джинн нужно меньше мгновения, чтобы закатить глаза и со смешком цыкнуть:       — Ты опять потратила все деньги на заказ редких изданий из Сумеру?       Лиза только загадочно отводит взгляд, вытянув губы трубочкой и заложив руки за спину, пока Джинн качает головой, беззлобно вздыхает и открывает перед ней дверь, пропуская первой в коридор — хочется успеть в «Долю ангелов» до того, как оттуда ошпарено выскочит Кэйя, на которого привычно замахнулся барным полотенцем Дилюк.