***

      Жизнь обернулась катастрофой. И теперь Никита больше не хочет жить.       Врачам никогда не понять то, насколько ему плохо. Тем не менее, оказаться в дурке совсем не охота. Только вот тело не до конца восстановилось, чтобы продолжить жить обычной жизнью российского студента.       Мать, которая в один ноябрьский полдень вдруг стала «мамой», «мамочкой» и «мамулей», ушла из жизни Никиты. Оставила его одного, совсем как отец. Отца, кстати, Никите тоже довелось повидать в этой больнице. От докторов и соседей по палате средних лет родной папа отличался только тем, что его непонятное бормотание было сложнее разобрать. Даже по интонации было непросто догадаться, о чём он ссыт в уши. Впрочем, Никита только кивал и смотрел в сторону, не желая снова поднимать взгляд на груду мяса в дешёвом костюме палёного Adidas.       Никиту тошнит каждый день и он отказывается от еды. Только кофе, который на протяжении всей жизни Никита отчаянно презирал, не вызывает приступы рвоты. А впрочем, только на руку играет — теперь санитары думают, что помимо всех прочих болячек у Никиты ещё и анорексия.       Его тело искалечено, но постепенно идёт на поправку. Как он будет жить, когда его выпишут? Хромой, зашуганный, видящий вместо людей ужасающие мерзкие куски плоти и нейронов. За полгода он даже ходить толком не научился, поэтому приходилось передвигаться на костылях в те редкие моменты, когда он куда-то вставал.       Блять, он не дрочил уже полгода. Как же иногда хочется сдохнуть от ненависти. Всё, чего ему сейчас не хватает — нет, не объятий матери, не некогда адекватного зрения и способности видеть людей как людей, а не монстров, — одного блядского оргазма. ***       Взгляд Никиты, только закончившего переодеваться в ублюдскую белую рубашку, идентичную прошлой, привлекло быстрое появление какой-то человеческой фигуры, быстрым шагом прошедшей мимо двери. Лыткин медлить не стал — схватил костыли и поковылял к двери, выглянув в коридор. Может быть, очередная галлюцинация?       С другого конца коридора на Никиту смотрел парень примерно того же возраста, что и Никита. Чуть повыше его, волосы русые, глаза тёмно-голубые, словно покрытые пеленой ненависти и отвращения. В любом случае, даже такой взгляд на себе Никита был рад ощутить. У его галлюцинаций вообще глаз на лицах не было.       Незнакомец быстрым шагом двинулся к Лыткину, который, в свою очередь, инстинктивно пододвинул костыли назад, готовясь по-хромому отступать.       — Тебя как звать? — спрашивает едва небезразличным, грубоватым, но человеческим голосом.       — Никита… — чуть не шепчет, боясь, что монстры подслушивают своими торчащими по бокам голов кусками мяса, схожими с отрезанными лапами мёртвого барана.       — А я Тёма, — Артём улыбается и протягивает Никите руку. Никита её жмёт, роняя костыль на кафель, — А чего удивлённый такой?       — Ты… Ты человек? — Лыткин склоняет голову вбок, как любопытный щенок, всматриваясь в черты лица собеседника. Точно, человек.       — Такой же, как и ты. А вот те чудища за тобой, на мой скромный взгляд, от человекоподобных далеки.       Никита даже не стал оборачиваться. Знал, о чём говорит «Тёма».       — Они не понимают нас, не бойся, — Артём улыбнулся, обнажая ряд кривых желтоватых зубов. Впрочем, недостатки молодого члеовека только больше привлекали Никиту, заставляя поверить в его реалистичность ещё больше, — Для них мы с тобой какой-то невнятный бред мямлим.       — Как и они для меня, — Никита оговорился, хотя изначально планировал промолчать.       Артём усмехнулся. За спиной вдруг монстры стали верещать. Артём подошёл к ним, и только тогда Никита оглянулся. Судя по всему, пожилой мужчина и женщина средних лет. В основном они имели такую форму. Новоприобретённый друг резким движением достал из кармана нечто вроде ножа и ткнул сначала одному чудовищу в подобие шее, и другому в область груди, примерно где сердце. Кровь ярко брызнула на пол, марая его.       Никита не стал даже пытаться осмыслить происходящее. Слишком это, почему-то, показалось обыденным.       В животе заурчало. Уже как восемнадцать часов врачи его не кормили из трубочки. Артём оглянулся, снова улыбнувшись.       — Голодный, что ли? Чё не хаваешь?       — Да не могу я… Меня рвать начинает.       — Хуёво, — Артём сделал шаг ближе, дразняще и очевидно заигрывающе касаясь пальцем подбородка Никиты, вынуждая взгляды встретиться, — У меня такая же ситуация. Кроме человечины и спермы ничего не ем.       Обыденно.       — У тебя что, в палате всем похуй? — Никита хмурится.       — Ага. Пошли, там как раз щас никого.       Артём хватает за руку и тащит вдоль по тому самому коридору, подальше от двух трупов. Лыткин сопротивляться не смеет — сейчас, в руках единственного человека в кругу отбросов природы, он будет покорен. Сделает всё, лишь бы не остаться снова одним. ***       Вот так произошёл первый опыт Никите в минете. Вот так он наконец-то впервые за полгода подрочил и сладко кончил. Вот так он ввязался в то, во что очевидно не должен был. ***       Это ошибка. Даже не просто ошибка — грех, порок, бесчестие.       Но почему-то отказаться от Артёма он не может. Просто больше нету никого вокруг. Да даже если бы и был, то точно не молодой человек того же возраста и с похожими вкусами.       Артём утверждал, что ему четыре года. Что он существует четыре года. Никита ему никогда не верил, естественно, что это шутка. Но спустя несколько месяцев общения он стал сомневаться.       Артём был Богом. От него начинало болеть сердце и прекращалась острая боль в желудке. От него не хотелось блевать. От него не хотелось спрятаться. Его не хотелось убить.       Пока Никите не прописали новые препараты. ***       Мир заиграл старыми красками. Стены из мясисто-красного превратились в тускло-зелёный, неожиданно в палате появились окна, а лечащий врач стал привлекательным мужчиной слегка за тридцать. Только вот Артём пропал в тот же день.       В соседней палате не оказалось никого. Ни намёка на то, что там кто-то живёт. Наоборот — кровать была покрыта толстым слоем пыли, из стен воняло гнилью и мочой, а окно было забито.       Почему-то всё пропало, хотя вроде бы и появилось. Никите больше не хотелось оставаться здесь. Сейчас ему по-настоящему хотелось убежать и найти убежище от реальных людей. Не хватало Артёма. ***       Прошло меньше недели. Никита заметно пошёл на поправку. Ноги стали шевелиться, руки перестали страдать от перманентного тремора, да и даже в зеркале он стал выглядеть чуть более похожим на часть серой массы.       Уже была глубокая ночь. Под дверью зашелестел какой-то непонятный звук, словно лёгкое трение металла об кафель. Лыткин дёрнулся и бросился к двери в палату, глядя на пол. В проёме между полом и дверью кто-то просунул старый мобильник. В открытом приложении «блокнот» была надпись: «Никита, прости меня. Ты не можешь, не должен видеть меня таким. Прошу, запомни меня таким, каким видел в последний раз. С любовью, Тёма.»       Никита быстро подобрал телефон и неловко напечатал: «Артём, плжалцйста, нк стесгяйсч. Млжншь врйти.»       Он просунул телефон обратно под дверь, ожидая ответа в таком необычном формате переписки.       Десять, двадцать минут. Ни звука по ту сторону.       Никита приоткрыл дверь.       Никого в пустом тёмном коридоре.       Только почему-то стоял трупный запах и от потолка несло гнилью.