Обручение

      – но я удивляюсь, как могли вы, однако, прийти и располагать рукой Лизаветы Николаевны? Имеете ли вы на то право? Или она вас уполномочила? Маврикий Николаевич нахмурился и на минуту потупил голову. Дело обстояло в крайней степени странно: капитан, будучи осведомленным о свободе в отношении брачных уз Николая Всеволодовича, отчего-то решил, что Ставрогин самым что ни есть бесстыдным образом стремится соблазнить Лизавету Николаевну, и оттого был вынужден, втаптывая в землю остатки гордости, прийти и требовать, вернее умолять Ставрогина жениться на ней. Тем не менее мольбы его походили больше на приказ, нежели на милостивую просьбу, впрочем, иного тона Маврикий Николаевич не имел, но обличался перед Ставрогиным без остатка и не стыдился своего откровения. Николай Всеволодович имел привычку задавать большое количество провокационных вопросов, этим же провокационным навыком полнилась его повседневность – ни один диалог не обходился без двусмыслия и различных домыслов. По сему же Маврикию Николаевичу пришлось смиренно принимать удар бессмысленных и беспощадных насмешек, вплетённых в разговор.       — извините меня за предложенные вам вопросы, — начал вновь Ставрогин, — некоторые из них я не имел никакого права вам предлагать, но на один из них я имею, кажется, полное право: скажите мне, какие данные заставили вас заключить о моих чувствах к Лизавете Николаевне? Я разумею о той степени этих чувств, уверенность в которой позволила вам прийти ко мне и... рискнуть таким предложением.       — как? — даже вздрогнул немного Маврикий Николаевич, — разве вы не домогались?       – а ежели и так, вы просите меня жениться на Лизавете Николаевне? Ведь, кажется, помолвлены с ней вы.       – помолвлены и обручены – хмуро заключил Дроздов.       – так, стало быть, вам нечего страшиться?       — нет... – с усилием выдавил из себя Маврикий Николаевич, – если она будет стоять у самого налоя под венцом, а вы ее кликнете, она бросит меня и всех и пойдет к вам. Я лишь способен заключить ее в те узы, что принесут ей и страдания, и муки, но знаю, что с вами ей бы хотелось... Не успел капитан договорить, как Ставрогин холодным, сухим тоном оборвал:       – но что мне с этого? Маврикий Николаевич изумился. Он просидел в размышлениях несколько минут, что тянулись целую вечность, и даже если бы с Дроздова сейчас же потребовали отчета, он затруднился бы в поиске слов.       – а чего вы хотите? Сама формулировка вопроса была до невозможного странной, но именно в ней заключалась суть, что так проницательно уловил Маврикий Николаевич в этом безобразном надменном тоне Ставрогина.       – чего хочу я? – Николай Всеволодович недоуменным взглядом окинул фигуру капитана и отшатнулся к спинке кресла. Однако всё его недоумение нарисовано было на лице неспроста, подобным образом он продолжал игру, в которой неоспоримо слыл главным героем, ее властителем, впрочем, не гнушающимся переписывать ее правила под себя и управлять сторонними игроками так, как ему вздумается. Маврикий Николаевич исподлобья взглянул на Ставрогина, сжимая под столом кулак, но всё-таки невольно повторился:       – чего вы хотите? Ставрогин наклонился ближе, подпер рукою подбородок и испытующе, но абсолютно спокойно между тем глядя на капитана обрубил:       – вас. Маврикий Николаевич обмер. Сперва, ему показалось, что пространство сгустилось вкруг него и сжимается с каждой секундой, норовя раздавить его, как беспомощную букашку. Стараясь отрезвить свой разум он стремительно дёрнул голову в сторону, механически резко отодвинувшись от стола. Вероятно, теперь Ставрогин представлялся ему не только сумасбродом и скандалистом, но и в высшей степени безумцем. Отчего Маврикий Николаевич не сумел полагать неслыханный абсурд ничем иным как глумлением и изуверством – вопрос, так и оставшийся открытым.       – так-так, – протянул наконец Николай Всеволодович, – вы, полагаю, не на всё способны, а я уж было уверовал в вашу исключительную преданность и самоотдачу давеча на обедне. Встать при всём честном народе на колени не перед Богом, а перед Лизаветой Николаевной – поступок выше всяких похвал! – Ставрогин насмешливо и вместе с тем задорно улыбнулся, укладывая в стол куски нелепых прокламаций, так любезно предоставленных Петром Степановичем неизвестно для чего, впрочем, абсолютно бесполезных и ненужных. Маврикий Николаевич встал. Ставрогин даже решил, что теперь капитан удалится и, вероятно, никогда не побеспокоит его более, но ситуация приняла несколько иной оборот. Капитан, будто замерший в ожидании, медленно взмахнул рукой и опустил ладонь на китель, неспеша выпуская пуговицы из петель. Ставрогин, слегка приклонивший голову вниз, глядел на него будто нехотя, однако же внимательно прослеживая каждое его движение. Лицо его, вопреки всему прежде сказанному, было сосредоточенное, серьёзное и впрямь неподдельное. Он, кажется, и сам не ожидал того, что Маврикий Николаевич не отступится от дурной, злостной шутки, не позволит себе с маху дать по щеке кулаком (что, впрочем, было очевидно), не ретируется сиюсекундно в пожаре красноречий, которых никогда никто не ожидал бы от него услышать. В некоторой степени – в чём сам себе признавался Ставрогин – он был обескуражен, но отчего-то не способен был всё это прекратить. Маврикий Николаевич – этот странный белокурый капитан – стоял теперь перед ним абсолютно нагой. Он, вероятно, смущался, но держался так холодно, что сложно было понять, о чем он думает. Можно было только полагать, с какой ненавистью он относился теперь к Ставрогину, но волновало ли это самого Николая Всеволодовича? Ни капли. Ставрогин вдумчиво осмотрел дубовый стол, длинными бледными пальцами облокотился почти о самый край и встал с места. Тишина, повисшая в воздухе, распаляла в нём странное, неиспытанное прежде чувство. Он позволял себе многое, ныне полагая, что ничто на свете не способно его удивить, в том числе обнаженный мужчина. Но обстоятельства диктовали картину иную, которая прежде никогда не представлялась Ставрогину: он и помыслить не мог, что однажды его бесчестная шалость, брошенная на ветер пустым словом, заставит капитана до самой смерти влюблённого в барышню, самоотверженно обнажиться перед ним и расплатиться своим телом, лишь бы сам Ставрогин связал себя узами брака с той, за которую капитан готов отдать жизнь. Ставрогин был потрясён, заинтригован и удовлетворён этим обстоятельством одновременно. И хотя прежде его слова действительно имели характер шутки, пусть даже столь бесстыжей и низкой, Николай Всеволодович испытывал нескрываемое желание продолжить. Продолжить играть по собой же написанным правилам этой странной, понятной только ему одному игры. Походкой абсолютно неспешной и невесомой он пересёк пространство, разделяющее их с капитаном, и остановился за его спиной, наблюдая рельеф его позвонка. Пускай Маврикий Николаевич и был немногим ниже Ставрогина, это ничуть не умаляло достоинств склада его физического тела. Ставрогин же, как истинный ценитель красоты и вместе с тем ее не благодетель, как самый истовый и грубый нигилист, вкушал плоды своих бесчинств елейно, с упоением.       – вам словно не впервой стоять вот так, но разве же это не противно? – всё тем же умиротворённым гласом произнес Николай Всеволодович, становясь против Маврикия Николаевича.       – пустое. Быстрее начинайте, ваши речи здесь ни к чему – стараясь сохранить прежнее хладнокровие, отчеканил капитан, нервы которого натягивались с каждой секундой в ожидании неотвратимого и не менее омерзительного эпизода, проистекающего в греховное прелюбодеяние. Такого падения он никогда не предсказывал и предсказать не мог, теперь же самый страшный кошмар, который Маврикий Николаевич не способен был даже представить в своей голове, сбывался наяву. Ставрогин ухмыльнулся, его симпатичное лицо вдруг невозможно исказилось и стало походить на дьявольский лик. Это ужасно напугало Маврикия Николаевича, и он вдруг понял, что перед ним стоит действительно страшный человек. Николай Всеволодович, недолго думая, обошел капитана и удалился в неизвестном направлении, впрочем, не оставив Дроздову и шанса сокрушенно, горько вздохнуть, поскольку вернулся в то же мгновение, будто бы и вовсе не покидал комнат. Бросив капитану что-то, отдаленно напоминающее халат, не дожидаясь, пока Маврикий Николаевич как следует запахнёт его, Ставрогин крепко ухватил запястье капитана и вывел прочь из своего кабинета. Маврикий Николаевич был в новой степени ошеломлён, его привела в содрагание одна только мысль о том, что кто-нибудь увидит его в подобном виде. Но более всего ужасало мнимое безразличие в лице его непобедимого врага. Оказавшись в покоях, Ставрогин спешно затворил дверь, впрочем, не имея стремлений запереть ее на ключ. В этом заключалась, очевидно, очередная часть его игры: смотреть, как бедный капитан пугается каждого шороха, и упиваться его волнением до тех пор, пока удовольствие не достигнет наивысшей черты.       – позвольте, – вполголоса изрёк Николай Всеволодович и, едва весомо касаясь пальцами груди капитана, толкнул оного на устланную постель. Маврикий Николаевич неожиданно охнул, ему показалось, что движение Ставрогина было изумительно лёгким, но то, с какой силой оно было произведено, вводило капитана в немой ступор. Однако же сей ступор стремительно перетекал в закрепощенность по мере того, как ощущал под собой мягкие простыни Маврикий Николаевич. Ставрогин бесшумно склонился вниз, заключая загнанную в угол жертву в оковы рук без права на свободу, подобно дикому зверю, желающему разорвать свою добычу. Ладони по обе стороны плеч Маврикия Николаевича не давали тому ни единого шанса на спасение, впрочем, о каком спасении могла идти речь, когда Маврикий Николаевич сам сдался в этот мучительный плен самозабвенно во избежание позора и запятнанной чести его благоверной. Надеяться, к тому же, было не на что: о сострадании и раскаянии бывшего офицера гвардии, убившего на дуэли человека, развратившего половину Петербурга и вернувшегося в родной дом с целью уничтожения всеобщего спокойствия не допускалось и мысли.       – вы, верно, считаете меня последним человеком на земле? – спускаясь к самой шее поцелуем, чуть слышно уточнил Ставрогин, тем больше не надеясь на ответ, тем меньше веруя в его возможность. Его ладони ледяными волнами безбрежно растекались вдоль чужого тела, с тем чувством, что подобно увлечению, но лишено любовной чистоты. Он ощущал приятную истому, и ток горячей кожи сквозь пальцы проникал в его нутро, сильнее распаляя костёр инквизиции в глубинах тёмного сознания. Маврикий Николаевич непроизвольно вздрагивал от мертвенно-холодных касаний и, прикрывая глаза в иллюзорной надежде на скорый конец, поддавался движениям Николая Всеволодовича, сжигая себя изнутри бесконечным презрением и запредельной ненавистью. Его не столько заботили поцелуи, обжигающие шею пламенем, сколько заботила сгорающая в них душа. Он не считал Ставрогина последним человеком на земле, он считал себя последним грешником. Но Ставрогин вполне походил на беса, на аспида, чьи руки – пособницы-змеи – обвивали чужую плоть, ненасытно скручиваясь вокруг неё в тугое кольцо, и истязали несчастную жертву до потери сознания.       – мне жаль вас... – прохрипел наконец Маврикий Николаевич, запрокидывая голову назад, – вы не способны полюбить иного, как не способны полюбить себя самого. Ставрогин на мгновение остановился, он не был удивлён подобным откровением, как не был удивлён суждению о невозможности любви к себе, и более – был с этим всячески согласен, но сами речи сделались ему излишни, не к месту. Развлечение, в котором нынче он принимал участие, сильнее философских размышлений о тщетности земного бытия влекло его и побуждало к новым, непредсказуемым комбинациям. Он вдруг невыразимо добродушно улыбнулся и посмотрел на изможденного духовностью капитана с невиданной нежностью, а затем спустился к его ногам.       – жалеете? Приму за дар, при вашем бесконечном благочестии. Николаю Всеволодовичу не раз доводилось слышать слова любви и жалости, не раз приходилось самому произносить их, и на пути этом каждый оставался в неизменном положении закономерного и неподвластного поражения, ибо всегда был отвергнут им – будь то влюбленная в него девица или боготворивший образ благочестия и деятельности студент. Та жалость, что ссыпалась на него нескончаемым потоком красноречий, которой одаряли его все, кому он так или иначе оставался дорог, теперь казалась ему пустым звуком, ибо каждый, кто сожалел ему, имел плохую привычку любить его. Маврикий Николаевич же слыл совершенно иным персонажем, насильно втянутым в стороннюю игру. Ставрогин наклонился вниз и глубоко азартно, с некоторой пылкостью и невозможным авантюризмом, не к месту бьющим ключом, коснулся чужой плоти губами. Маврикий Николаевич вздрогнул. Завидев ужасающую, стыдную картину, он обхватил лицо дрожащими руками и густо раскраснелся, в смятении не помня, как дышать. Ставрогин был безмерно ублажён смущенным до смерти Маврикием Николаевичем. Его реакция даже в иной степени умилила Николая Всеволодовича. Впрочем, сам Мавкрикий Николаевич готов был сейчас же провалиться в самый ад и со смирением бы принял эту участь, как принимал теперь немыслимую муку. А для Ставрогина она была идиллией, и он вкушал ее, как высшее блаженство. Идиллию нарушил стук лакея. Маврикий Николаевич сиюсекундно опомнился от плена туманной пелены и полными отчаяния и мольбы глазами оглядел Ставрогина. Впервые Николай Всеволодович уловил этот взгляд: сколько бы не унижался перед ним Маврикий Николаевич, сколько бы не принимал ударов судьбы, никогда он не выглядел так безнадёжно, загнанно и беззащитно, как теперь.       – сюда нельзя, я занят. Чего хотел? – холодным тоном возвестил Ставрогин, оглядываясь машинально в сторону двери.       – к вам Лизавета Николаевна пожаловали-с. Аудиенцию изволят! – с почтением проговорил слуга, не смея сдвинуться с места. Николай Всеволодович обернулся, непреднамеренно, скорее рефлекторно, желая взглянуть на Дроздова. Маврикий Николаевич кипенно-белый, бледный, как сама смерть, сидел придвинувшись к изголовью кровати и глядел в пустоту растерянным, безжизненным взглядом. Ставрогин даже несколько удивился, поначалу имея намерение понаблюдать за реакцией капитана в угоду своей ненасытной иронии, а ныне стараясь быть более участливым. "Участливость" его проявлялась, впрочем, довольно запоздало, ибо должна была случиться еще в самом начале, – при визите Маврикия Николаевича к нему домой, – а случилась только теперь, когда капитан в предобморочном состоянии чуть не рухнул без памяти. Николай Всеволодович, конечно, попресёк эту инициативу, буквально перехватывая его за плечо и удерживая на весу. Его немедленно охватила злость, но злился он, без сомнения, на себя самого. Этот ожидаемый финал, раз за разом следующий за каждым из его злодеяний, настигал его повсеместно и накрывал с головой волной раскаяния и сожаления, и никогда не умел он простить себе того, что, вопреки воле, продолжал вершить и порождать. А порождались в его грехе всё новые и новые бесы, с глубокой жадностью пожирающие его изнутри. Утонув в грязи, бесчестии и разврате, он не способен был более ни на любовь, ни на сочувствие не только к другим, но и к самому себе, ведь каждый шаг его двуличия заставлял его проклинать самую свою суть без остатка. И он уже не верил, что способен вымолить прощение у Бога. И потому делал вид, что не верует и в самого Бога.       – скажи ей, что я занят, а лучше – что уехал... – выдавил из себя Николай Всеволодович и оглядел лицо Дроздова, обхватывая его руками, – Маврикий Николаевич, – шёпотом обратился к нему Ставрогин, – вы...       – слушаю-с! – послышалось за дверью и по половицам застучали удаляющиеся шаги.       – вы в сознании? – вглядываясь в глаза капитана, уточнил Николай Всеволодович. Капитан, отрешенный и немой, похожий на фаянсовую статуэтку, сидел недвижимо.       – будьте покойны, Лизавета Николаевна об этом не узнает – вдруг довершил Ставрогин и встал с постели. Продолжать не имело смысла. Доведя человека до крайности, до самого библейского исступления, он понял, как жестоко и непростительно обошёлся с ним. И теперь, не имея шанса на прощение, так же, как не имел он шанса на спасение, был удовлетворён и раздавлен окончательно. Оставив бедного капитана почивать в собственной спальне, Ставрогин удалился прочь. Надеясь усмирить свой пыл, он заперся в своем кабинете и просидел там до самого рассвета следующего дня. Маврикия Николаевича уже не было, но гнев и подлое покаяние тем сильнее охватывали его греховную душу, чем больше оставался он наедине с собой. В конце концов, Ставрогин безнадежно сдался.  И, принимая свою слабость и не способность на прощение, лишил себя жизни, навеки обручившись с веревочной петлёй.