Вернутся к фанфику
Пытка
22 мая 2024, 00:00 Зубы так сильно вгрызаются в мягкую плоть губ, что оба ощущают характерный привкус металла. Сейчас их грубые ласки по натуре своей и впрямь похожи на попытку сожрать друг друга. Сигма чуть ли не валиться на пол, от напора возлюбленного, хаотично водя руками по плечам и шее. Натягивает и так тугие повязки бинтов, добиваясь того, что Дазай задушено хрипит, отстраняясь не более чем на секунду. Они не сдерживают друг друга, не сдерживают себя, отдаваясь страсти, чистой похоти, рождённой из безграничной, неконтролируемой любви.
– Н-не здесь... Не на полу... – Сигма вплетает пальцы, придавая и так взлохмаченной макушке неряшливый вид. Он жалобно всхлипывает, ощущая, как Осаму дёргает длину волос – заставляя запрокинуть голову, устремить взор в высокий ярко освещённый потолок – словно желает содрать скальп, в то же время припадая губами к бледной коже, целуя гортань. Вероятно лишь последние крупинки осознанности, не дают забраться сверху, напоминая о раненной ноге. Хотя Дазай так и норовит затащить к себе на колени, желая добиться тесного контакта, вжаться в его тело и желательно не отлипать. Никогда.
– Что-то я не наблюдаю здесь уютной кровати или футона. О, могу подняться, стащить один матрас. Правда, боюсь, по пути туда или обратно умру ненароком, – Осаму отодвигается назад, ослабляет хватку на перекрученных волосах, заглядывая в сиреневые глаза, переполненные слезами. И сердце его содрогается от этой картины. Содрогается каждый раз, когда он слышит подавленные всхлипывания, позволяя себе делать то, о чем раньше даже не думал. Руки тоже подрагивают от мысли о том, что он может сделать слишком больно. По своей воле Дазай не относился бы к нему подобным образом. Но его попросили.
– Нет. Не нужно. Не уходи никуда. Раз пришёл сиди здесь. Я тебя не отпущу, – Казалось, что он бредит. Боль прошивает всё тело, разливается по венам, артериям и капиллярам. Сигма чувствует её всем своим естеством. Как же прекрасно быть человеком. Кровь снова бурлит в нём, кипит. В прошлый раз было так же.
Он опускает голову, от чего Осаму спускается ниже, свободной рукой расстегивая пуговицы пижамной рубашки, прикасаясь губами к ключице. Сигма смотрит куда-то в сторону, в похвальной манере продолжая перебирать тёмные прядки. Сразу же в поле зрения попадает окутанный светом из трёх окон...
– Стол, – Будто послание свыше. Намёк самой вселенной. То, что надо, чтобы почувствовать себя ещё хуже. Дазай вновь нехотя отрывается от него, тоже глядит на стол. Разум как на зло подкидывает не самые приятные картины, с участием драгоценного возлюбленного и трижды проклятого клоуна. Он понимает чего хочет Сигма. Для чего ему всё это. Ужасный способ наказать себя. Опорочить, опустить, втоптать в землю как физически, так и духовно. Ангел с разорванными крыльями, истерзанной душой, на которого не взглянешь без жалости иль отвращения. Но для Осаму он по-прежнему ангел.
– Уверен?
– Да.
Большего ему и не нужно. Поднявшись с пола достаточно резко, опять похоже забыв о простреленной ляжке, Дазай тянет за собой, не давая расстоянию между ними увеличиться. В любом случае кровь уже прилила в другие места, а если рана и даст о себе знать, ему будет как-то побоку. Сохраняя зрительный контакт, они добираются до стола, свободными руками сметая с него все ненужные книжки. Некоторые настолько старые, что обложка после такого не почтительного обращения отрывается от остальной части. Но они не смотрят, не обращают должного внимания. Наплевать.
Осаму во время очередного поцелуя бесстыдно просовывает язык между искусанных, припухших чувствительных губ, наслаждаясь стонами и мычанием. Лучше любой музыки, несомненно. Так же бесстыдно он усаживает Сигму на твёрдую поверхность, длинными пальцами впиваясь в упругие бёдра. В этот момент слова стыд, смущение, стеснение и неловкость перестают для них существовать. Всё теряет смысл. Всё, кроме желания удовлетворить свои потребности. Да, если их первый раз был аккуратен и нежен, то сейчас они больше походят на бешеных животных в период спаривания.
Сигма всеми четырьмя конечностями притягивает как можно ближе, Дазай откровенно лапает, тянется к ширинке бежевых брюк, что после пыльного стола уже не такие чистые и все их действия превращаются в неразбериху. Непонятно кого раздевать первым: себя или любимого? Они торопятся не потому, что хотят быстрее закончить. И не потому, что времени им отведено мало. Нужда прикоснуться обнажённой кожей к коже, вот что ими движет.
Сигма отпрянул, тяжело дыша. Наполнив лёгкие воздухом, он выдыхает, издавая при этом звонкий стон искреннего блаженного удовольствия. Он не чувствует губ, голова всё ещё болит, а о спине и говорить нечего. Ему настолько плохо, что аж хорошо.
– Насколько далеко ты хочешь зайти? У нас ничего нет для полноценного секса, – Осаму тоже пытается отдышаться, щурясь от бьющего по глазам света. Ладно, на презервативы решено забить: он чист, да и это дитя небесное не похоже на переносчика всякого разного. А вот смазка необходима, как не погляди. Наверное, стоило подумать об этом перед тем, как снимать с него туфли, стягивать брюки с нижним бельём, получая активное содействие.
– Используй сперму вместо смазки. Разве так нельзя сделать? – По голым ножкам пробегает табун мурашек. Сигма слегка ëжится, до конца расстегнув на рубашке пуговицы и скидывает её куда-то на пол. Сидеть голышом на холодной деревяшке такое себе удовольствие, но похоже та быстро нагревается от жара его тела. Через считанные секунды он привыкает.
– Можно, да не нужно. Это не безопасно, неудобно, неправильно к тому же ещё и больно, – Разглядывая бледную кожу, что сияла под лучами неземного света, Дазай чувствовал себя так, как если бы пришёл в музей или ювелирный магазин. Только его редкий экспонат, его драгоценный бриллиант находится не за стеклом. Тот перед ним. В его руках. Но он не владеет им, не распоряжается. Сигма не принадлежал ему раньше, не принадлежит и ныне.
– Не имеет значения. Эти руки могут сделать мне больно любым возможным действием. Могут задушить меня, ударить, что-нибудь сломать. Я не против, – Он берёт в свои нежные ладошки шершавые искалеченные ладони, проводя пальцами по не скрытым бинтами шрамам, гладит их, и располагает на своих бёдрах, двигаясь ближе к краю стола.
– Потому что я знаю и, надеюсь, знаю лучше, чем кто-либо, что эти руки так же могут бережно обнимать, ласково гладить, доставляя при этом ни с чем не сравнимое удовольствие, трепетный восторг. Но не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Сделай мне больно, Осаму. Заставь меня страдать, – Освободив свои руки, Сигма наконец расстёгивает его брюки, чуть спуская. Того, что с ним сделает Дазай и в помине не хватит, чтобы отплатить за все им совершëнные деяния. Но только ему позволит это сделать. Только от него примет, всë, что он предложит. Только перед ним будет так унижаться. Только он. Исключение.
Потому что доверяет.
– Смотреть на твои страдания и мучения – самая чудовищная пытка для меня. Как же ты жесток, – Осаму сжимает выступающие тазовые косточки, тянет к себе, прижимаясь твёрдым членом к промежности. Для него причинять боль — это отнюдь не новшество. Он с упоением причинял её другим будучи в рядах Портовой Мафии, убивал без угрызения совести. Он тоже заслуживает наказания. Посадить в тюрьму – смехотворно. Намеренно истязать любимого человека – невыносимо. Но противиться он не в силах. Быть может, это последняя просьба которую он слышит от Сигмы. А тот никогда не просил чего-то запредельно невозможного.
Дазай кусает за плечо, по неосторожности разрывая тонкую кожу. Услышав невольно сорвавшийся с губ визг, пытается в собачьей манере зализать рану, будто она мигом излечится, но Сигма больно дёргает за волосы, не разрешая. Тогда он тянется выше, присасываясь к сонной артерии, оставляя множество засосов, отпечатки зубов, любуясь как на белоснежном полотне красным, малиновым, лиловым, едва не фиолетовым разливается заря. Кровь его слаще всех вместе взятых сладостей, что покупает себе Рампо, а мягкость кожи не сравнима с самыми мягкими тканями. Серьёзно, байка, футер, фланель, бязь, интерлок и рядом не стоят.
Они трутся друг о друга, чему способствует вытекающий предэякулят. Сигма одной рукой обхватывает их снизу, подушечками пальцев проходится по тонким венам, уделяя больше внимания Осаму, другой – берётся за ленточки необычного галстука. Не прикладывает абсолютно никаких усилий, а Дазай уже приподнимает голову, прикасаясь к его губам. Ему и не надо ничего делать. Не нужно даже пальцем манить, говорить что-то, просить вслух. Потому что Осаму и так всё сделает, подталкиваемый нестерпимой жаждой. Потому что Сигма для него как воздух, вода и пища. Его слабость и сила, его свет, предел мечтаний, его смысл.
Сигма его жизнь.
Дазай давно свихнулся. Сошёл с ума, ополоумел. Потерял рассудок. На самом деле настоящий безумец только он, а не те несчастные люди, что сейчас по прихоти Сигмы якобы посходили с ума.
Каждый раз слыша мягкий, порою строгий, но такой выразительный голос, он чувствует наслаждение. От прикосновений этих нежных рук, от запаха, будь-то сирень, какао, вишня, кондиционер для душа, моющие средства или спирт, ему кружит голову со скоростью света.
Ради него он готов засадить весь внутренний двор их общежития сиренью, самостоятельно ухаживая за каждым листочком и цветочком, веточкой и корешком. Готов построить фабрику по производству вишнёвого сока, печенья и мартини – всего, что так любит его радость, неважно какие деньги за это придётся отдать; готов бегать, вручную ловить этих крабов, чтобы возлюбленный вкусил то же, что нравится ему; скупить все самые дорогие украшения. Но они не будут стоить даже ноготка его мизинца. Окутать лаской, заботой и любовью, стать лучшей версией себя. Стать достойным человеком. Но не сейчас. Сейчас Осаму жадно обхватывает его грудь, грубо проводя большим пальцем по чувствительному соску и сжимает волосы у корней. Их действо похоже на ту самую грязь, которую он подразумевал в прошлый раз. Секс ради секса. Но... даже так это не похоже на дешёвую порнуху. В их касаниях полно отчаяния и тоски. Они готовятся прощаться. И оба чихать хотели на то, что их прощание выглядит столь грязно. Ничего святого. Самый настоящий грех.
– Знаешь, я тут подумал... Мы ведь по идее всё ещё в церкви. С-святая святых, все дела. Мы будем гореть в аду вечно за осквернение подобного места, – Толкаясь навстречу движениям правой руки, Дазай задыхается, чувствуя настигающий его оргазм. Кажется, прошло не так много времени, но Сигма доводит его до исступления одним своим прикосновением, одним своим видом и голосом. Одним своим существованием.
– Если вместе, то... Не-е страшно, – Боль опять расходится по телу. В этот раз он не думает останавливать, когда Осаму зажимает, перекручивает, щиплет, тянет, а его в свою очередь передёргивает, словно ему делают сердечно-легочную реанимацию, стимулируя мышечный орган разрядом тока. Затем тот вдавливает Сигму в древесину, стол аж сдвигается с места на пару сантиметров, заменяя свои пальцы ртом. Ведёт рукою, пересчитывая рёбра, проводит указательным пальцем по выраженному изгибу талии, не упускает возможности сжать бедро и, достигнув цели, прикасается к изнывающему без внимания покрасневшему члену. Сигма к себе практически не прикасается, издевается, мучает, потому вновь громко постанывает на выдохе, что-то между «Дазай» и «Осаму». О нет, видимо он что-то делает не так, раз тот ещё не забыл его имени и не кличет Божеством. Шутка.
Дальше всё происходит чередой последовательных действий: Дазай легонько зубами прикусывает сосок, от чего Сигма дёргается сильнее всего, трясётся, как припадочный, и кончает, выгибаясь навстречу, рукой сжимает его ствол, оттягивая крайнюю плоть, в результате чего следом изливается уже Осаму, у которого чуть уши не заложило, от внеочередного то ли стона, то ли крика.
Они дышат сбито, перепачканные потом и вязкой жидкостью с резким терпким запахом. Сердце бьётся ускоренно, колотится, будто хочет вырваться наружу, оказавшись в исполосованных руках, что будут оберегать, относясь к нему как к хрустальному. Дазай убирает волосы за ухо, жмётся к груди, слушая стук, навалившись сверху, придавив своим весом. Пролежать бы так до последнего момента, до самого конца, чтобы снова прийти за ним, забрать, спасти. Устроить поближе к себе, везде где только можно, наслаждаясь безмятежной повседневностью. И влюбиться. Пылко, бесповоротно, чуток неожиданно. По-настоящему. И ни капли не пожалеть.
– ...Или?
– Или.
Другого он и не ожидал. Собирая ещё не успевшую высохнуть сперму в которой измазан весь живот Сигмы, Осаму распределяет её по пальцам, тотчас поднося к расслабленной после эякуляции дырочке, нанося снаружи, используя весь имеющийся биоматериал. Он прячет свою досаду и засовывает недовольство поглубже, приподнимается, упираясь одной рукой в стол, стараясь улыбаться как обычно. Хоть и устало. Проталкивает внутрь фалангу среднего пальца, сгибает его ногу в колене, так что Сигма, ставя пятку на край стола, вновь вздрагивает. Они пересекаются взглядами, стремясь разглядеть в бездонных омутах напротив что-то большее. Но сейчас там пусто. У одного непроглядная тьма, у другого блеклая стеклянная пустота, при том, что в комнате света в избытке.
Сигма лениво прикрывает глаза, от чего застывшие слëзы тонкими струйками скатываются по пунцовым щекам. Он всё ещё дышит неравномерно, руки его безвольно лежат на столе – на одной виднеются остатки белëсой субстанции. Выглядит уставшим до такой степени, что Дазаю хочется моментально всё завершить, перетерпеть короткие жалобы и упрёки, а после лечь на пол и тупо зырить в потолок, притворившись дохлой рыбой. Но нет, он продолжает двигать рукой, добавляя к среднему безымянный, замечая, как Сигма морщится, проливая ещё больше слëз. Он обоснованно чувствует всё так, как ранее описал это Осаму. Неудобно, неправильно и больно.
То, что надо.
– Ну вот, я опять заставляю тебя плакать, – Он с любовью прикасается к влажной щеке, поглаживая, и подбирает новую слезу в уголке левого глаза. С правой же стороны она быстро убегает, прячась среди белоснежных локонов. По крайней мере в этот раз Дазай может засвидетельствовать это явление и в кои-то веке утешить.
– Э-это не ты... Это... освещение, – Звучит так подавленно, словно в горле ком застрял. Насилу сдерживается, чтобы не разрыдаться. Нередко такие мгновения близости становятся спусковым крючком, последней каплей. А Осаму испытывает отвращение. Не к нему. К нему – никогда в жизни. К самому себе. Даже в такой ситуации, при таких обстоятельствах он обнаруживает то, что возбуждается по-новой. Так не должно быть. Его не должны возбуждать слëзы и страдания любимого человека. А ведь всё дело именно в них, потому как на то, что происходит внизу он толком не смотрит.
М-да, будь это настоящие «50 оттенков серого», Сигма бы сейчас вскочил с воплями: «Так вот, что тебе нравится? Таким ты хочешь меня видеть? Вот что тебе нужно?» и ушёл, захватив с собой одежду. Но нет, на данный момент роль любителя садо-мазо подходит ему намного лучше.
– Мой хороший, мы, по-моему, уже выяснили, что лжец из тебя никудышный, – Он тихонько вытаскивает пальцы, считывая в глазах Сигмы вопрос, и вертит головой в знак отрицания. Тот взгляда почти не опускает, видно, чтобы не возбудиться повторно, но и так понимает, что значит этот жест. Осаму не будет прекращать. Он лишь берёт в руки свой член, пару раз проводит по нему, обмазывая пальцы вновь образовавшейся естественной смазкой. Всё же одной спермы недостаточно.
– Это я просто... Тебе врать не люблю, – Губы у Сигмы дрожат, он давит в себе стон, когда Дазай возвращает пальцы на место, проталкивая их внутрь без особых затруднений. Он не хочет останавливаться и не желает, чтобы задуманное наказание становилось легче. Но сдержать улыбку не выходит. Не будет же он заставлять Осаму сделать ему больнее, хотя то, что тот делает не окупает и десяти процентов из совершенных Сигмой грехов. Что ж, всё впереди.
– Да ладно. Неужели я такой особенный? – По всей видимости настроение Дазая тоже приподнялось. Он отнёсся ко всему как к должному. Нет, идея причинять боль не стала привлекательнее, но будет гораздо лучше, если это сделает он. Никто либо иной, ни сам Сигма.
Взглянув на бледные запястья, Осаму перехватывает его руку пониже и приближает к своему лицу, осыпая поцелуями не прошедшие после наручников царапины, покалеченные костяшки пальчиков, на которых остались шершавые ссадины. Это то немногое за что он не простит Достоевского, за что до сих пор на него злится. И ему до лампочки то, что Сигма, по сути, сам себя изувечил. Он готов закрыть глаза на их противостояние, которое маленько скрасило его скучные рутинные будни, но то линейное здание оставило новую и расковыряло старую раны. Эта глумливая крыса так и не ответила на вопрос, касающийся Одасаку.
– ... Бесподобный... – Сигма шепчет себе под нос и снова закрывает глаза. Несмотря на многочисленные изъяны и недостатки он любит Дазая. Любит так сильно, безвозмездно, неистово, самозабвенно. Если ему прямо сейчас предложат совершить двойное самоубийство – он без лишних размышлений согласится. Потому что без этого человека он жизни не видит. И смысла в ней не будет. Это чистой воды безумие. Но подле него Сигма чувствует себя желанным, востребованным, необходимым, любимым. Одни эти думы доводят его эго до экстаза, а все самоуничижения выветриваются из головы, будто никогда их и не было.
Может показаться, что он хочет сделать из Осаму идеального человека. Но нет, гоняться за идеалом это не его конёк. Ему нужен только этот конкретный безответственный, несерьёзный, бестолковый и безалаберный идиот с тёмным прошлым.
Потому что Осаму Дазай принадлежит исключительно ему.
– Чего-чего? Ох, походу я с утра уши забыл почистить, повтори пожалуйста, – Дразнится. Слышал всё чётко и ясно. По лицу видно.
Сигма набирает в лёгкие побольше воздуха, приоткрывает глаза, взирая с прищуром и приподнимает уголки губ ещё выше. Молчит, выдыхая коротко отрывисто, каким-то образом синхронизируя с движущимся внутри пальцами.
– ... Б-бесп.. Блять! – Он выгибается в пояснице до хруста позвонков, царапая ногтями по дереву, чудом не загоняя под них занозы. Глаза у него вмиг расширяются, а пятка соскальзывает со стола, отчего и вторая нога свисает вниз. Дазай на секунду пугается такой бурной реакции, но с полустона, вернее внезапного ругательства, осознаёт, что к чему. Он довольно тянет гласные буквы в слове: «Нашёл», закидывает соскользнувшую конечность себе на плечо, меняя угол проникновения так, что каждый раз пальцы натыкаются на простату и свободной рукой отвешивает шлепок по левой ягодице. У Сигмы вновь глаза размером с монетку в пятьсот йен, но угнетающая атмосфера того, что Осаму насилует спящего или парализованного в конечном итоге исчезает. На дне серой пустоты начинает искрить азарт.
– Это за мат. Хотя если вспомнить какой грязью ты поливал шута вот этими своими прекрасными губами, то одного хлопка будет мало, – Главное не перегнуть палку, а то ему шею свернут в два счëта.
– А з-зачем вспоминать... Я тебе щас... Всё в алфавитном порядке... Выс-скажу...
– Что-то я сомневаюсь, – Дазай не ждёт ответа, ускоряет движение, свободно входящих трех пальцев, надавливает на колено, заставляя выпрямить ногу на своём плече. Начинающие болеть от растяжения мышцы и связки да дикая стимуляция, будто ежесекундно долбят током, физически не дают продолжать лежать без действий. Сигма опускает ногу, приподнимается, хватаясь за его предплечье, но даже не понимает с какой целью. Остановить? Ага, щас. Осаму довольствуется и происходящим, и конечно же собой. Стол под ними ходуном ходит и будь помимо них в этом подземелье кто-то ещё услыхали бы, наверное, из самого центрального нефа церкви. Всплыла идея оттрахать пальцами так, чтобы не то, что его – своё имя забыл. Тогда они вместе лежали бы, прикинувшись мёртвыми, а потом занялись проклятой книженцией, валяющейся среди остальных драных книжек. Где ей и место.
Однако на сей раз Дазай окончательно возвышает творящееся между ними безумие и своё возбуждение над какими-либо благоразумными светлыми мыслями. Одними пальцами Сигма не отделается. Сполна получит то, что хочет.
– П-пом-мед-длен-нее, – Голосок его дрожит, как и остальное тело, ногти впиваются в шрамированное предплечье и глаза он закатывает как какая-нибудь тян из хентая. Не изменяет своим привычкам.
Осаму первый и единственный, кто видит его таким. И осознание этого отдается внутри новой волной жара. Он останавливается резко, внезапно и... Так не вовремя чтоб его, ведь Сигма был готов кончить от одних только блядских пальцев! Одышка у него, словно страдает дрянью по типу бронхиальной астмы или одной из разновидностей пневмонии. К счастью, всё не так критично. Его всего лишь затрахали.
Сигма разжимает пальцы, но его всё ещё мелко так потряхивает. Еле как опирается ладонями о деревяшку, глядя вроде на Дазая, но сквозь него. На груди, щедро одарённой укусами, засосами, пятнышками разных оттенков, замученной до такой степени, что нет ни единого участка бледной кожи, обычно Сигма ходит как человек-снежинка, виднеются поблескивающие капельки пота. Двухцветные волосы... Господь, что они натворили? Последний раз Осаму видел его шевелюру такой после того, как Сигма весь день провёл в поле с Кенджи и коровами. Не желая тогда слушать стёб, тот спрятался в ванной комнате, но эту косматую львиную гриву Дазаю увидеть посчастливилось. И вот сейчас Сигма предстаёт перед ним во всей красе. В таком виде, в котором его ни одна живая душа никогда бы не увидела. Вернее, может и увидела, но вряд ли осталась бы живой.
Осаму отметит сегодняшний день в календаре красной ручкой. Как самый любимый и ненавистный. И пофиг, что бумажного календаря у него отродясь не было. Купит.
– Фу-ух, как давно я подобное не проворачивал. Ты живой? – Он как ни в чем не бывало вынул пальцы, вытирая их о брюки. Пока Сигма елозил по столу обнажённым телом, Дазай толком не раздевался. Несмотря на то, что здесь ощутимо прохладно, рубашка от пота к спине липнет так, будто они где-то по пустыне лазают.
– К-какая же ты... Скотина.. Что ты щас... Что это.. – Слова связать не получается. Всё преобразуется в какой-то бред. Он слегка отодвигается назад, сгибая дрожащие от бессилия руки и упирается локтями в стол, подтягивая ноги к себе, чтоб прикрыться.
– Ну, пытать тебя такими методами мне нравится куда больше, нежели причинять боль. Ещё не передумал? – Риторический вопрос, на который оба могут дать правильный ответ. Осаму остаётся наблюдать, как бледные колени вновь разъезжаются в стороны. Очевидное немое приглашение вкупе с решительным огоньком в сиреневых омутах – он уверен, чертей там водится великое множество – вызывают несколько самодовольную усмешку. Вероятно по завершении всего этого они будут сидеть с мыслями: «Надо же было такую хрень сказать/сделать...», при этом сгорая от стыда. Но это будет по завершении, а значит на данный момент не колышет.
– Ты помнишь, что я сказал тебе после нашего первого раза? – Сигма пристально следит за тем, как тот расстёгивает оставшиеся пуговицы на рубашке, завершая то, что он начал делать ещё на полу, и сбрасывает к его одежде возле стола, двигаясь ближе.
– Как будто такое забудешь! Ты как уснул, я только и думал, где ты мог услышать эту пошлятину, – Такую фразу можно было ожидать от какой-нибудь низкосортной проститутки из всё того же хентая, но никак не от серьёзного, делового, пунктуального, трудолюбивого, строгого молодого человека, потерявшего девственность минут десять-пятнадцать назад. Ещё и таким будничным тоном, словно попросил его, не знаю, сходить в магазин.
Дазай непринуждённо раздвигает его ноги шире, одной рукой обхватывая свой член. Он мажет головкой по покрасневшему от активной разработки анусу, увлажняя снаружи смазкой. Этого ничтожно мало потому придётся быть крайне осторожным. Если ему, конечно, позволят.
– Долгая история. Хватит языком чесать, займись делом, – Сигма тихо сглатывает накопившуюся во рту слюну, но в тишине этой здоровенной церковной библиотеки всё равно звучит чересчур громко. Он аккуратно приподнимается, одной рукой хватаясь за плечо Осаму, второй – за болтающуюся на шее ленту бинта, наматывая её на кулак.
– Так я могу и языком чесать, и делом заниматься,
– Но ты только и делаешь, что..! – Он обрывается на половине и стонет, чувствуя, как внутрь проскальзывает головка. А этот напыщенный индюк лыбится, найдя дивный способ остановить его причитания. Сигма хмурится, дёргая на себя повязку как поводок, чтоб снова малость придушить. Кто там говорил, что у него кинк на удушье?
– К-какой ты зануда, малыш, – Дазай толкается вперёд, из-за чего тот подпрыгивает на столе, натягивая бинт сильнее. Кислород перестаёт поступать в клетки, в мозг, в лёгкие и по телу распространяется тягучая нега вперемешку с расслаблением. Голову кружит уже в прямом смысле, но Сигма разжимает руку. Он судорожно глотает воздух, которого становится уж слишком много.
– Я... чего-то о тебе... не знал? С каких пор ты увле-каешься БДСМ?
– Только сегодня и только для тебя, – Возвращает фразу, когда-то сказанную самим Осаму и опять дёргает на себя так, что они соприкасаются носами. Тесно, близко. Один дышит глубоко, другой наслаждается мимолётным кислородным голоданием. А когда появляется возможность вдохнуть, он жмётся к губам возлюбленного, предпочитая его.
Всё правильно. Только сегодня. Потому что завтра у них уже не будет. И послезавтра. И через неделю. Месяц. Год. Всю оставшуюся жизнь. Этот день последний.
Сигма движется навстречу. Боль крепко-накрепко переплетается с удовольствием и эти ощущения пьянят похлеще излюбленного мартини. Все мысли об одном...
– Если ты... Остановишься раньше п-положенного... Я убью тебя, – В подтверждение своих слов, он снова душит, откидывается на твердую поверхность и тянет за собой заставляя проникнуть глубже, что удаётся нетрудно, потому что руку с члена Дазай успел убрать, придерживая его за поясницу и правое бедро.
В приступе благословенной эйфории, находясь в полубессознательном состоянии, тот напрочь забывает о необходимости быть аккуратным и острожным, что только на руку Сигме. Он ослабляет удавку шепчет ему на ухо: «Быстрее». А Дазаю, ловящему отходняк, с лёгким головокружением и ватными ногами, остаётся лишь подчиняться.
Оба отказываются мыслить здраво. Пытаясь отдышаться, Осаму тычется носом в висок, замечая ещё одну нелицеприятную ссадину. Перемещает вторую руку также на бедро, короткими толчками протискиваясь глубже. Понятное дело, что подготовка у них никакущая, но Сигма игнорирует то, что стол неприятно царапает и так искалеченную спину, игнорирует, что он не резиновый и ему спокойно могут что-то повредить. Случайно. Посему скрещивает лодыжки, зажимая ляжками бока, чтоб тот даже не вздумал отстраниться, и вновь просит ускориться. А Дазай вовсе и не думает. Втягивает в себя запах какого-то фруктового шампуня, с яблоком вроде, видел у рыжего в ванной на втором этаже, и выполняет его просьбу, чувствуя, как бинты стягивают шею.
Кажется, что-то идёт не так. И продолжается достаточно долго. Давно. Сигма не должен наслаждаться происходящим. Пыльный стол, полное обнажение, не самый приятный процесс растяжки и такое же неприятное продолжение секса. Всё это имеет угнетающий окрас, сначала таковым и являясь. Если с Осаму всё понятно, он из рук вон плохо скрывал своё отношение ко всему этому, то в какой момент Сигма успел растерять свои мозги? Почему боль начала приносить удовольствие?
– Ты как? – Он слышит вопрос будто через толщу воды. Но в голосе нет и намёка на беспокойство. Интерес и может быть... Насмешка. Осознание полной картины перезагружает всë восприятие, от чего по коже проносятся мурашки, и наконец предоставляет доступ к функции «здравое мышление».
Он проиграл. Заведомо находился в проигрышной позиции. Идея наказать себя таким образом была провальной изначально. Потому что как таковой он боли и не почувствовал. Он всё время чувствовал только то, что нужно было этому человеку. Метался между болезненными ощущениями и непривычными слегка грубыми ласками. Потому что этот человек просто великолепно сохранял баланс. Потому что его действия не обостряли боль, а глушили её. И этот человек прекрасно подобрал момент, чтобы развернуть ситуацию в обратную сторону. Сигма проиграл самому себе, избрав заранее протоптанную для него дорожку. В каком бы положении они не находились – Осаму Дазай всегда будет контролировать ситуацию. Потешит его призрачным ощущением превосходства, но по итогу всё произойдёт так, как хочет именно он.
– Лучше не бывает... – Сигму поимели во всех смыслах, не собираясь выполнять то, о чём он просил с самого начала.
Уловив в его голосе такие родные недовольные нотки, Дазай по-доброму усмехается и целует висок, замедляя движения. Остановиться не может, вдруг тот с концами затянет ему бинты на шее? Тогда недо-садо-мазо превратится в некрофилию.
– Сильно обижаешься? – О, в том, что Сигма обижается он уверен на все сто. Но его мысленные умозаключения верны меньше, чем наполовину. Да, Осаму сумел извернуться так, что весь нанесённый им вред оказался не шибко значителен. Но он всё же исполнил его желание. Если бы он категорически был против таких условий для совокупления, то сейчас не отодвигал бы бёдра назад, почти выходя из тугого жара и не толкался бы обратно, придерживаясь умеренного темпа.
– Совсем чуть-чуть... – Сигма царапает его плечо, намереваясь оставить отчётливые отметины, которые ещё долго будут напоминать о произошедшем безумии. Ему стыдно признаваться себе, а Дазаю и кому-либо другому он не признался бы даже под угрозой смерти, но ему это нравится. Нравится особое внимание к его телу, его хотелкам, пусть в этот раз его обдурили. Осаму думает о нём. Думает, как сделать ему приятно, заботиться о нём, всячески бережёт. И размышляя об этом Сигма чувствует, как по щекам опять катятся непрошенные слезы, катализатором которых становится отнюдь не боль.
– Не обижайся. Я ведь из добрых п-побуждений. Не могу я сделать тебе... больно. Хоть убей, – Для него это равносильно надругательству над своей душой. Работают всё те же моральные принципы, не позволяющие осуществлять действия насильственно-сексуального характера по отношению к кому угодно. В первую очередь к Сигме.
– Я уже указ... Н-неважно, пожалуйста, давай... Быстрее, – И Дазай слушается, убеждённый в том, что тот не пострадает. Движения его легки, в определённый момент он снова кладёт одну ногу себе на плечо, для более эффективного проникновения, когда Сигма перестаёт использовать его вместо когтеточки.
Очевидно, что истинным униженным страдальцем во всей этой ситуации можно назвать только стол. Да-да, тот самый несчастный стол, что своим скрипом и стуком о пол будто умоляет прекратить это всё. Но мольба бесполезной деревяшки — это последнее, что интересует двух влюблённых, дышащих в унисон. И стоны их громче любых посторонних шумов.
Заканчивает Осаму так, как его просили, последним толчком вторгаясь предельно глубоко и останавливается. Застывает, слыша, как Сигма давится, не то слюной, не то воздухом, от чего завывания также застревают в горле. Лбом он легонько стукается о дерево, отмечая, что тот выпустил из рук удавку, которой пару секунд назад душил со всей имеющейся силой.
В голове пусто. Почти. Единственная мысль, стремительно пробегающая, как рекламная строчка состоит из одного повторяющего слова: Пиздец. Если он правильно запомнил толкование данного нецензурного выражения, то оно означает либо смерть, либо конец, в узком смысле. А в контексте оно может характеризовать что-то очень-очень хорошее или наоборот, очень-очень плохое. Под какое определение подходит их сумбурный, сомнительный и рискованный секс? А хуй его знает. Выражаясь культурным языком: «Не имею ни малейшего понятия».
Где уж точно не пусто, так это... внутри. Сигма невесомо прикасается к животу, на котором высыхает уже новая порция его семени, и всхлипывает. Это не больно, но так незнакомо. Вероятно, когда придётся одеваться он ещё пожалеет о своей безрассудной, честно говоря, полоумной просьбе. Его вновь заполнили до краёв, но далеко не воспоминаниями, и даже не информацией.
– Ты в порядке? – Более менее восстановив дыхание, Дазай задал вопрос, что не давал покоя с того момента как... Они перебрались на стол? В общем давно.
– А?
– Я спрашиваю: ты в порядке?
– Ааа... Не-а, – Да, он издевается. Ему позволительно. Расплавленные в жидкую кашицу мозги не хотели варить от слова совсем. Идея действительно абсурд. Разве получится чувствовать себя униженным и использованным, находясь в руках у человека, что трясется над тобой, как над стеклянным? Будь Сигма мраморной статуей, его бы ежеминутно протирали шёлковой тряпочкой, сдувая каждую пылинку.
Осаму поднимается и выходит из него, в ответ на свои действия получая короткий скулёж. Теперь вниз не смотрит он, боясь, что у него встанет третий раз. Глядит на Сигму, а тот жмурится и краснеет пуще прежнего от одного лишь ощущения, что из него вытекает... Оттуда...
– Как ты себя чувствуешь? Может что-то болит? Наверное не стоило...
– Боже, да помолчи ты! – И он замолкает. А Сигма, расслабившись, тихонько смеётся. Нет, ну это однозначно клиника. Он открывает глаза и смеётся громче, наблюдая оправданное недоумение на любимом глупом лице.
– Успокойся, идиот, со мной всё хорошо. И вообще тебе кто разрешил выходить?
***
– ... Я стою, ни черта не понимаю, не знаю, что делать. А эта женщина, вернее девушка, она была достаточно молодая, продолжает просить, чтобы тот кончил в неё. Я даже пискнуть не могу, спросить, что происходит или поинтересоваться, нужна ли ей помощь. Они не успели заметить присутствие "третьего лишнего", меня оттуда Эндрю вытащил, мой помощник по игровым процессам. Тогда мне впервые в общих чертах объяснили, что такое секс, – Аккуратненько натянув бежевые брюки, перед этим тщательно отряхнув их от пыли и грязи, на полу библиотеки её предостаточно, Сигма садится обратно на стол. Ноги всё ещё дрожат и стоять ровно немножко трудно.
Дазай ржёт как конь, накидывая на свои плечи рубашку. Чем они «избавлялись от улик с места преступления» пожалуй умолчим. А вот он всё никак умолкнуть не может, потому что Сигма и его история секс-просвещения это целый анекдот, не иначе.
– Ну так, примитивно, мол, этим занимаются для продолжения рода и удовлетворения своих сексуальных потребностей. А когда я спросил значение той фразы, которую выкрикивала девушка, мне ответили, что это не так уж важно. Видно ребятам было очень неловко возиться со мной и объяснять всё досконально. Тогда я обратился к тому, кто со мной церемониться и цацкаться не стал бы – к Гоголю, – Смех прерывается, будто на телевизоре внезапно отключили звук. Осаму продевает руки в рукава и принимается пихать пуговицы в петельки, насторожившись, готовясь услышать нечто не приносящее радости.
– Но Коля лишь посмеялся надо мной, сказав, что мне рано о таком знать. Искать информацию в интернет я не полез, подумал, что, может, что-то неправильное, опасное. И только после нашего первого раза до меня дошло что это значит, – Не надо быть Эйнштейном чтобы всё сопоставить, когда знаешь определение этих двух понятий.
Дазай выдыхает с облегчением, осматривая лежащий на столе камушек. Он поднимает его за прочные ленты, но цеплять на себя не спешит. Вместо этого поворачивается к Сигме, что тоже сидит застёгивается.
– А зачем ты попросил меня... сделать это?
– А зачем ты исполнил мою просьбу? – Необходимо на законодательном уровне запретить отвечать вопросами на вопросы. Осаму пожимает плечами и приближается к нему, поднося украшение к шее. Сигма тут же отвлекается, от предыдущего разговора, двумя руками собирая свои волосы, чтобы не мешались.
– А как оно называется?
– Не помню...
400
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!