Истерия

Обои — зелёного цвета. В углу стоят рододендроны, шторы интимно опущены, свет ламп мягкий и ненавязчивый — всё в кабинете призвано расслабить, забыться, представить, что лежишь в кровати с узорчатым балдахином. Что ты один на один с любовником, а не врачом. — Эту процедуру прописывают и незамужним женщинам, мисс. Она безобидна. Они держат нас за безмозглых и отчаянных куриц, раз считают, что никто не отличает массаж от мастурбации — даже Бог. Доктор слабо, вежливо улыбается: — Не бойтесь. — Я не боюсь. У него тёмно-рыжие волосы, уложенные аккуратной волной, острые скулы и добрые глаза. Они не смотрят свысока, как у остальных мужчин, в них нет презрения к собственной работе — с женщинами, — а ещё у доктора Хиддлстона мягкий голос. Про таких врачей пишут в книгах — и никто не думает, что они бывают наяву. — Прошу, ложитесь, — указывает он на кушетку. — Одну ногу, пожалуйста, сюда… вот так. И вторую. Его тёплые пальцы на секунду касаются оголившейся кожи. Я вспыхиваю, он, конечно же, замечает. — Не относитесь ко мне, как к мужчине — я врач. Попытайтесь расслабиться. Думаю, с ширмой вам будет спокойнее, не так ли? Действительно, горизонтальная ширма закрывает примерно до колена: я хорошо вижу врача, но врач целомудренно не видит меня. Хиддлстон снова слегка улыбается, сталкиваясь со мной взглядом, затем закатывает манжеты. Сложно не видеть в нём мужчину — под его кожей натянуты мышцы и плечи широкие. Я могу поспорить, что многие женщины приходят к нему, не потому что больны — они просто хотят «лечиться». Доктор моет руки в чистой воде, тщательно вытирает длинные, сильные пальцы, затем только тянется к пузырькам. По консистенции и цвету я понимаю — масло. Льётся густой полупрозрачной струёй. Наконец, доктор подходит ближе — так, что я чувствую жар его тела между ног и запах, приятно-душный, обволакивающий меня. — Скажите, если будет холодно. — М. Эти обои — тёмно-зелёные. Из них вырастают цветы, а может, цветы начинают расти, подниматься внутри меня. Их бутоны спеют и наливаются ещё до того, как пальцы касаются там. Я вздрагиваю. Едва притронувшись, Хиддлстон отводит руку. — Больно? Холодно? — Неожиданно. Извините. Его пальцы снова на мне, уверенней — мягко и скользко. Я чувствую густое масло и тепло руки. Вначале небольшой круг, затем больше, слегка надавливая сверху, — именно на то место, которое приносит мне удовольствие по ночам. Конечно, я стараюсь не выдать себя. Соски твердеют под атласом платья. Лицо доктора невозмутимо — он смотрит на подол, но не заглядывает под. Сосредоточенно водит, словно проводит осмотр. Действительно, не понимает. Какой же, чёрт возьми, идиот. Мужчины правда не знают, что женщины делают это?.. По крайней мере, такие, как я — ненормальные, которые не верят в бога, не хотят замуж и читают по ночам. Иными словами, истерички. Я могу поклясться, что не одна открыла для себя сладость женского тела. В этом просто не может признаться никто из нас. От движений вульва раскрывается, как цветок, раскладывает лепестки в стороны, обнажая сердцевину. Пальцы всё чаще задевают её, отчего у меня подрагивают мышцы бёдер. Возможно, Хиддлстон это чувствует, поэтому слегка перемещается выше. С каждым кругом его пальцы давят больше на это место и меньше — на то, куда должен входить мужчина. Тело начинает охватывать жар. — М-м. Я чувствую, как капля течёт вниз — это не масло. Это то, что выделяю я. — Всё хорошо, мисс. Так и должно быть. Прошло всего пять минут — вам явно подходит это лечение. Он невинен или туп, как все эти учёные. Судя по спокойному, доброжелательному лицу — очень невинен и туп. Глаза красиво-чистые, голубые даже в притушенном свете ламп. — Сколько обычно требуется времени? — Самый короткий приём длился полчаса, но чаще — час-полтора. — Должно быть, у вас болит рука после работы, — издеваюсь я. — Вы правы. Но лучше так, чем… — Ах… чем? — Чем вырезать матку каждой из вас. Хиддлстон даже не понимает моей издёвки. Его движения нежны и ритмичны, отточены. Я не могу сказать, что всё быстро, потому что я с тринадцати глажу сама себя — это будет означать мастурбацию, а не массаж. Лицемерие. Но движения другого человека, мужчины — не мои. Я не могу предсказать их, потому они острее, приятнее, и возбуждение, охватывающее меня, растёт с каждым дрожанием секундной стрелки. В пояснице и животе — очень жарко, хочется шире раздвинуть ноги. Хочется, чтобы доктор перестал быть доктором, а стал мужчиной: с блестящими, затуманенными глазами, рваным дыханием, голый. Чтобы румянец выступал у него на шее и плечах, а губы влажно накрывали мои. Его вторая рука могла бы расшнуровать корсет и выпустить грудь, провести по соскам также, по кругу… Доктор вдруг соскальзывает на лобок, теперь касается только большим пальцем руки, вверх-вниз по вспухшей, назревающей сердцевине. Я почти выгибаюсь — останавливают лишь руки, которыми я вцепилась в кушетку. — Ах… Обои всё ещё тёмно-зелёные, но — боже — как сложно об этом думать. Хиддлстон намного выше и сильнее меня, он мог бы придавить, нависнув сверху. Не больно — сладко. Так, чтобы прядь его волос упала мне на лицо, а дыхание полоснуло по шее. Так, чтобы его руки задрали подол, оголив бёдра, сжимая их. Так, чтобы я почувствовала его возбуждение раскрытой вульвой. Пальцы вверх-вниз, пальцев мало. Если бы это были не пальцы… — М-м… а-ах, — мой стон откровенно-протяжней и громче, краска заливает лицо и кожу груди, которая видна в вырезе платья. Я закрываю глаза. Неужели это то, что каждый день слушает секретарь? Чем это отличается от публичного дома? Я не понимаю, я… Его движения снова круговые, потом — вверх и вниз. Чередуются. То мягче, то твёрже. Когда мои бёдра невольно подмахивают, его разгорячённая ладонь ложится сверху на вульву, вся скользкая от масла и меня. Она начинает двигаться, задевая всё от лобка до текущего входа, пальцами ярко-остро по сердцевине цветка. Вверх-вниз, вверх-вниз, и быстрее, и с давлением, и… Я выгибаюсь, ощущая волну. Она горячо, чувственно пробегает по телу, всё сжимая внутри, сотрясает, но не привычно, а очень густо и сладко. Так, что не хочется раскрывать глаз, и я чувствую, как дёргается под его пальцами — они становятся обличительно-мокрыми. За ними тянется, когда доктор, наконец, отпускает меня. Мне приходится открыть глаза, хотя хочется плакать. — Как себя чувствуете? — Хиддлстон пытается быть невозмутимым, но у него красные кончики ушей. — Всего пятнадцать минут — такого не было в моей практике… Думаю, ваши тётушки сделали верно, отправив ко мне вас. — Это действительно так, — хотя вряд ли доктор имеет в виду то, что имею в виду и я. Пока я продолжаю тяжело дышать, он омывает руки, затем присаживается за стол и начинает что-то писать. Свет играет на его волосах, делая золотыми. Он так безмятежен и красив, словно ничего не произошло. Только уши до сих пор красные. — Я пропишу вам процедуру раз в неделю. — Так мало? Он снова не слышит издёвки в моих словах. Его рука, та, что ласкала меня, замирает над листом бумаги. Доктор, подумав, кивает. Улыбается снова слегка. — Вы правы. Лучше раз в три дня. Я с трудом поднимаюсь с кушетки, оправляя платье. В ногах приятная слабость. — Вам лучше не беспокоиться и беречь себя, мисс. Ни о чём не думать. — Это сложно, доктор. Особенно, чёрт возьми, сейчас. Но Хиддлстон не понимает — он протягивает мне рецепт, провожает меня до выхода. Его раскрытая, натёртая ладонь касается талии. Я чувствую жар через корсет и платье. Три дня — слишком долго. Разве не так?.. *** В приёмной — очередь из других женщин, застывших в предвкушении, с любопытством вглядывающихся в моё лицо. «Ну, как оно?» — их немой, почти детский вопрос. «Потрясающе», — также молча отвечаю им я. Я хожу к доктору Хиддлстону на приём и чувствую себя лучше. Пускай дураки называют это, как хотят — пусть истерией, пусть бешенством матки. Главное, что лекарство найдено. По крайней мере, для меня.