6.

День 13.

      Наш утренний распорядок не изменился — мы с Шигараки завтракаем и смотрим новости. Сегодня ведущая упомянула пропавшего мальчика. Обо мне по-прежнему ничего. Я совру, если скажу, что Шигараки скрывает от меня события в мире и держит в информационном пузыре. Нет, он сам позволил мне сесть за компьютер, поискать новости с моей фамилией. Обо мне не вспомнили даже одноклассники. Я, конечно, не самый приятный человек, но я никому ничего плохого не сделала. Да я, блять, божий одуванчик! Милее и добрее меня вы никого не найдёте. Главное не руиньте мне игры, тогда я даже вам плохого слова не скажу. С одной девочкой мы вместе обедали, парень с параллельного класса весь год вытаскивал меня по биологии за символическую плату в виде еды. Я не асоциальная!       Но внутри так пусто.       Не знаю, как передать это чувство. Безнадёжность? Отрешённость? Отчаяние? Тяжело принять, что я никому не нужна. Раньше я кричала это маме в лицо, перед отчимом громко хлопала дверьми, но никогда не верила в свои же слова. В глубине души я знала, что мама меня любит, несмотря на моё скверное поведение. У меня всегда был хоть один человек, к которому я смогу обратиться за помощью.       Это была иллюзия?       Меня будто предали.       Я сижу на коленях Шигараки, смотрю в экран, плывущий перед глазами, и глотаю горькую обиду. Не убираю руку от мышки, когда сверху ложится сухая ладонь. Я лишь слежу, чтобы он не коснулся меня пятью пальцами.       — Почему? — спрашиваю я. — Почему меня никто не ищет?       — Откуда мне знать? — возле уха тянет Шигараки, ему надоели мои вопросы. — Смирись и всё.       — Пойдём гулять?       — Сегодня не хочу.       — А играть будем?       — Да.       Либо мне чудится, либо наши отношения стали чуточку лучше. Пока готовила обед, Шигараки пару раз зашёл на кухню, поспрашивал что-то про специи и про степень прожарки курицы. Видимо, ему скучно без моего присутствия в комнате. У детей такое бывает. Они могут не пускать вас в свою игру, но им нужно, чтобы вы сидели и смотрели, как они играют и веселятся. Ещё расстраиваются, если вам скучно.       — Почему перчатки не носишь?       — Не хочу привыкать к ним.       — А тебе что мама в детстве готовила? — интересуюсь я и мешаю соус палочками. — Дораяки там какие-нибудь? Или тосты с джемом?       — Не помню, — отвечает Шигараки, отпивая из банки. — Зачем спрашиваешь?       Я плечами пожимаю и говорю:       — Просто так. А учитель тебе готовил что-нибудь?       — Нет, — Шигараки с треском сжимает банку, и та пылью распадается в раковину. Хорошо, что это не моя шея. — Иногда.       — Тогда как насчёт блинчиков завтра? — я неожиданно для себя ободряюсь и улыбаюсь. — Тебе больше нравится с варёной сгущёнкой или бобами?       — И так, и так.       Не обманывайтесь, готовить я ненавижу. Пришлось научиться, когда мама напивалась так сильно, что не могла держать в руках палочки. Она любила повторять: «Правильно, а то тебя никто такую замуж не возьмёт». То есть, я могу быть совершенно отвратительным человеком, насилующим и детей, и животных, но раз готовить умею, то всё, завидная невеста? Я не спорю, навык крайне полезный и помогает мне не умереть от скуки в квартире Шигараки, да и разнообразная еда — равно витамины, а на одной лапше не прожить и месяца. Поверьте, я пробовала. Мне хватило двадцати пяти дней, чтобы с меня начали слезать волосы клочками, а на физкультуре я чуть ли не в обморок падала после двух кругов. Один рамен в день — так я жила и вам не советую. Поэтому готовлю для себя и Шигараки. Знаете, это своего рода искусство, а я творец.       Творец, ага.       Сейчас судорожно записываю всё, что случилось вечером. Я покурю за вас, не переживайте. Я не примерная девочка, мне можно. Сижу как раз на кухне, одна лампочка на гарнитуре горит, Шигараки сладко спит; он не слышал, как я встала, чтобы уединиться. Надеюсь, мне не влетит за то, что едкий дым витает над столом, а пепел шипит в стакане с водой. Открытое окно не полностью спасает от запаха табака, но Шигараки ещё ни разу нос не воротил. Ему всё равно.       Начну с того, что моя теория подтвердилась — Шигараки моется в дни, когда моюсь я. Должна ли я этому радоваться? Без понятия, мой дорогой читатель. Я не хочу что-то прятать, скрывать и утаивать. Я расскажу обо всём, как есть. Считайте, что это моя исповедь. Я признаю себя виновной во всех грехах и раскаиваюсь.       Сегодня у меня как раз закончились месячные, я смогла принять ванну, надела чистую одежду, а потом такой же чистый (это важно!) Шигараки усадил меня играть. Это не второй и не третий раз, когда я сидела у него на ногах и мы делили мышку с клавиатурой. Я не замечаю, как ёрзаю на нём от волнения или в попытке устроиться удобнее. Но вдруг чувствую, что трусь ягодицами об его вставший член. Я взаправду считала, что не возбуждаю его. А тут осознание ударило меня резко и болезненно. Что делать? Бояться, однозначно. Он себя в гневе с трудом контролирует, а от похоти совсем голову потеряет.       — Мне… отойти…       Не успеваю я пискнуть, как Шигараки берёт меня за шею четырьмя пальцами.       — Сиди.       Его голос хриплый отзывается во мне мурашками. Я ещё не слышала Шигараки таким. В ушах пульс, сердце вырывается из грудной клетки, я решаюсь на откровенную глупость.       — Я могу рукой, — сдавленным голосом предлагаю, — тебе не надо угрожать мне.       Шигараки эту мысль вертит, обдумывает и вскоре отпускает мою шею. Я слово держу, завожу руку за спину и глажу его член через ткань штанов, срывая громкий вздох с его сухих губ. Я не вижу его лица, не вижу глаз, но клянусь, он напряжён. Я ладошкой обхватываю его горячий член, плавно поглаживаю, а сама не дышу. Вздрагиваю, когда он кладёт руки на стол ладонями вверх. Вряд ли запугивает, скорее желанию поддаётся, оно его поглощает. Наверное, не знает, как далеко всё зайдёт. Я тоже не знаю.       Сглатываю и молюсь, чтобы Шигараки меня не убил ненароком в порыве страсти. Если прекращу, ещё хуже сделаю. Так что мягко стискиваю его член в кулачке и медленно ласкаю. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Большим пальцем его головку обвожу, капли смазки собираю. Я такая же больная, как он, раз пытаюсь ему удовольствие доставить. Не будь давления — я бы не стала, признаюсь честно. На мониторе открыта игра, мы оба о ней забываем. Я боюсь, Шигараки наслаждается.       — Рука холодная, — хрипло сообщает он мне на ухо.       Я шумно сглатываю:       — Прости?       Он молчит, вперёд поддаётся, прижимаясь ко мне твёрдой грудью. Кулаки стискивает, расслабляет, кладёт ладонь мне на плечо, вниз ведёт, поглаживая. Я дрожу от холода, от страха, от его прикосновений. Такие острые ощущения не по мне. Есть люди, которые просят их придушить во время секса или практикуют ещё более экстремальные способы получить удовольствие. Слышали историю про парня, который дрочил с помощью причуды? Он ещё себе член случайно обрезал под корень. Наверное, слишком буквально понял выражение «острые» ощущения. Ничего, жив, только о нём сейчас не слышно ничего. Стал звездой интернета, но быстро погас. Одну девушку как-то доставили в больницу с ожогами влагалища. Хотя огненные причуды не редкость, поэтому это не единственный случай. Видели эти предупреждения на порно-сайтах? «Не повторяйте секс с использованием причуды, на видео профессионалы-актёры». Да-да. Такие профессионалы! В сфере мазохизма, видимо. Есть два типа людей — извращённые и тупые, — их никогда и ничего не остановит. Печально, когда эти две черты складываются и преумножаются в одном человеке.       Насчёт Шигараки. Простите, я с трудом беру себя в руки и описываю то, что произошло, оттого мысли скачут, перебивают друг друга, не давая мне сосредоточиться. В какой-то момент я ловлю себя на том, что мне нравится. Я двигаю ладонью, слушаю его рваное дыхание, опаляющее мне ухо. Ему хорошо. И я чувствую себя главной в этой игре. Всё под моим контролем, его удовольствие буквально в моих руках. Когда он проводит кончиками пальцев по моей шее, обжигает холодом, я понимаю, что возбуждаюсь. Как же это неправильно! Я хотела его в ту ничтожную и ужасно долгую секунду. Не могу врать. Но желание не захватило меня, я бы пожалела — ой как пожалела, — если бы сама зашла дальше. Я благодарна богам, что не видела глаз Шигараки в тот момент, когда он кончил. Я безмерно рада, что это не продлилось ни секундой больше. Я была слишком близка и чуть не послала принципы куда подальше.       Трезвость возвращается, когда я стою у раковины и мою руки. В голове, как мухи, роятся одни и те же вопросы. Почему я такая? Что со мной не так? За что именно я оказалась здесь? Неужто расплачиваюсь за грехи прошлых жизней? Иду в комнату, а там Шигараки стоит у комода, держит одну из рук. Я подхожу к нему. Мне хочется обняться, почувствовать его тепло, будто он способен на нормальное проявление своих чувств. А есть ли в нём чувства? Я не знаю. Вряд ли я ему равнодушна, но это разве в мою пользу? Мы словно играем партию в сёги, мне ставят шах, я пытаюсь спасти короля и одержать победу, а фигур становится всё меньше и меньше. Как в покере, он повышает ставку, на ривере почти флеш-рояль, а у меня пара шестёрок. Блефовать или пасовать? Я проигрываю. Отчаянно не понимаю Шигараки Томуру. Он не открывается мне, отличается от других парней, ведёт себя не так, как я ожидаю. Каждый мой шаг и слово то приближают меня к победе, то отдаляют. Победа в данном случае — его доверие и расположение. Поражение — смерть.       — Кто это? — интересуюсь я.       — Отец.       Как часто после петтинга вместо сигареты парень предлагает вам потрогать руку его мёртвого отца? Лично у меня такое впервые. Я осторожно глажу холодную и неживую кожу, палец сгибаю, разгибаю, а потом отдаю Шигараки. Мы с ним переглядываемся. Он спокоен, устал и размяк.       — Скучаешь по семье?       — Нет.       — Каким был твой отец?       — Неважно.       Теперь понимаете, почему я у него ничего не спрашиваю про семью? Это бесполезно. Невозможно залезть в закрытую душу.       Но я всё ещё могу посмотреть его сны.       (Далее пишу по памяти на следующее утро.) Я возвращаюсь в комнату, Шигараки лежит привычно. Я закидываю на него руку, одеялом накрываю и прижимаюсь. Сначала ничего не происходит, а затем моё запястье обхватывают двумя пальцами и тянут вниз. Намёк понимаю, обнимаю Шигараки крепче и в тепле засыпаю.       Почему-то очень обидно.       Чем глубже, тем страшнее. Страх пустой, скорее тревога. Будто я потерялась.       Я выныриваю из сна, как из болота, сажусь на кровати и закрываю лицо руками. Мокро. Слёзы. Я плакала. Снова. Шигараки шевелится, просыпается. Не помню сон, хоть убейте, не помню. Всё, что отпечаталось в памяти, — ощущения внутри его подсознания. Я оборачиваюсь, Шигараки на спине лежит, руку на кровать закинул, но сжимает кулак. В туманных размышлениях делаю вывод, что он не хочет мне навредить, поэтому контролирует ситуацию. Он мне соврал. Кажется, с самообладанием у него лучше, чем я полагала. Инстинкт самосохранения у меня работает, ничего удивительного. Я не могу доверять Шигараки так же, как он не может доверять мне.       — Чё опять ревёшь?       — Кошмар приснился.       Шигараки цыкает и обратно на бок ложится.       — Не реви, — говорит он, — бесит.       — Почему? — зачем-то спрашиваю я и опускаюсь на подушку, одеяло натягиваю до самой головы.       — По пустякам ноешь, — бросает Шигараки, — будто умер кто.       Ладно.       А что я на такое скажу? Лишь радуюсь тому, что он не конченый садист, которого веселят мои слёзы. Может, его бесит, когда я плачу, потому что у него внутри что-то скребётся? Совесть там или сочувствие. Ему, наверное, не нравится испытывать жалость к другим. Если он вообще в состоянии кого-то жалеть. В одном я пока уверена — больше не хочу видеть его сны. Там хуже, чем где-либо ещё. Если вы когда-нибудь тонули, захлёбываясь водой, и шли ко дну, не в силах обратить необратимое, то можете меня понять.       Кажется, у Шигараки внутри маятник или метроном, где с одной стороны «убить», а с другой «не убивать». Середины нет. Поэтому я здесь — он никак не может принять решение.

День 14.

      — Джун, — зовёт он меня, — принеси кофе.       По имени? Даже не по фамилии, а по имени! Ах да, кажется, я забыла вам представиться. Имя мне Джун; на стримах рассказывала, поэтому Шигараки в курсе. Вряд ли этот маленький факт перевернул ваше представление обо мне. Вы скорее осуждаете меня за то, что случилось вчера. Я почти ненавижу себя за то, что на мгновение я хотела почувствовать Шигараки внутри себя. Я ни в коем разе не озабоченная. Шигараки тоже (в чём теперь сомневаюсь). О, химические процессы наших земных и несовершенных организмов, почему же вы так подло играете со мной? Страсть опьяняет и оглушает. Хватит! Я не хочу думать об этом. Вы все наверняка слышали, что у каждого человека на одном плече сидит ангел, а на втором чёрт. Так вот, я закрыла уши от них. Бла-бла-бла. С меня достаточно!       — Что делаешь? — я ставлю ему холодный кофе в жестяной банке на стол и наклоняюсь, заглядывая в монитор.       — Ничего, — он голову подпирает и задумчиво пальцем постукивает.       — Мы босса не прошли, — напоминаю. — Давай?       — Давай.       Примерно так и выглядят все наши разговоры в течение дня.       — Блять, — ругаюсь, когда в очередной раз умираю на середине квеста. — Где там последнее сохранение было?       — Идиотка, — комментирует Шигараки.       — Сам идиот, — огрызаюсь я, стискивая геймпад. — Если их пять сразу, что я сделаю?       — Ты знаешь, что такое стелс?       — Ага-ага, умный самый? — я хмурюсь. — Ты сам бы в драку полез.       — И не сдох бы так тупо, — он откидывается на подушку и скрещивает руки на груди. — Парируй удары, тайминг пропускаешь.       — Знаю я.       Так и проходят наши вечера. В каком-то смысле мы адекватные друзья, которые играют вместе в приставку, если закрыть глаза на… Нет, лучше уж ослепнуть, слишком на многое нужно закрыть глаза.       Я немного расслабилась — Шигараки меньше раздражается из-за меня; но я всё ещё ощущаю себя его собачкой. Ну, или нянькой. Одно другому не мешает. Каждый вечер у нас ритуал перед сном — он играет, я ему мажу кожу. Лучше не становится, утром он всё равно расчёсывает шею почти до крови, пока новости смотрит. Садомазохист что ли? Нормальные люди, когда им что-то не нравится, предпочитают не обращать на это внимание. Шигараки же не из числа нормальных. Ещё он всячески делает вид, что ему противно, когда я пытаюсь ухаживать за ним и проявляю заботу. Да, мне приходится. У меня выбора нет, как себя вести с ним.       Ночью мы вышли гулять!       Но перед этим я намазала ему лицо, волосы расчесала пальцами, потом открыла окно, чтобы покурить, а с улицы запахло невероятно. Дождь был. Вы хоть можете вообразить это? Я, сидящая в четырёх стенах, улавливаю этот аромат: свежий, землистый, сырой. Это неповторимо. Естественно, мне захотелось туда, на волю. Плевать, если на поводке, главное, что на улицу.       Я с качели вытираю капли ладонью, сажусь и достаю пачку сигарет из кармана. Чиркаю зажигалкой, на огонь смотрю и сдуваю его. Отчего-то вид Шигараки меня смешит, я хихикаю, когда он хмуро садится на соседнюю качель и натягивает капюшон чуть ли не до подбородка. Вы только гляньте, делает вид, что я его заставляю гулять, а сам носом втягивает запах влажной ночи.       — У тебя вообще друзья есть? — спрашиваю я и перехватываю сигарету двумя пальцами.       — У меня есть учитель и Курогири.       — На целых два больше, чем у меня.       Представляете? Не знаю, кто этот Курогири, но думаю, у него тоже не было выбора. Впрочем, затягиваюсь, выдыхаю дым и предлагаю:       — Давай дружить?       — Ты странная, — вяло отзывается Шигараки.       — Я?! — возмущаюсь, сигарету сжимаю. — Чувак, ты меня похитил из-за онлайн-игры, а странная я?       — Ты всегда сначала дрочишь, а потом дружить предлагаешь? — спрашивает вроде без насмешки, но будто нарочно по больному режет.       Я ни на что не давала согласия, я тут схожу с ума, а с него как с гуся вода! Где справедливость? Я точно верну ему всё в троекратном размере! Пока не знаю, как. И, если честно, не верю, что смогу когда-либо отомстить ему. Мой стиль скорее бежать от проблем и закрывать на всё глаза: я не вижу, значит, этого нет. Если мне дадут уйти прямо сейчас, то я сожгу этот блокнот и навсегда забуду о Шигараки Томуре. Закрою в воспоминаниях, свяжу цепями, навешу камни и утоплю в Токийском заливе.       — Ты меня заставил, — возражаю я.       — Ты могла отказать, — парирует Шигараки.       — А ты бы послушал меня?       Он молчит, обдумывает и наконец признаётся:       — Нет.       То-то же. Странно, но я чувствую себя легче от того, что я беспомощна. С меня сняли всю ответственность за случившееся. Ох, я бедная и несчастная жертва обстоятельств! Как приятно! Но, если очнуться, мне это не нравится. Я хочу сама контролировать свою жизнь.       — Так дружить будем? — я подношу сигарету к губам и смотрю на него.       Шигараки поворачивается, взглядом меня мерит, будто оценивает, гожусь ли я для его лиги.       — Нет, — отвечает он и продолжает, видит, что мне нужны объяснения. — Я всё равно буду хотеть убить тебя.       — Спасибо, что честно, — вздыхаю я. — Это, пожалуй, твой единственный плюс. Ты хотя бы не врёшь, но, Шигараки… это какой-то прикол? Ты уже не мстишь мне за слитые катки, ты… Погоди-ка, — щурюсь, — я тебе нравлюсь?       — Ты меня бесишь.       — Как Всемогущий или типа того?       — Как ебучий читер.       — Чёрт, да я даже не читер! — взмахиваю руками, отчего огонёк с сигареты летит вниз. — Много кто играет, лучше, чем ты. Почему именно я?       Шигараки вздыхает, пальцем шею чешет и отворачивается:       — Не знаю.       Я бровь поднимаю, затягиваюсь сигаретой, тушу окурок об столб качели и держу в руке. Не хочу мусорить на детской площадке.       — В рейтинге самые жуткие способы познакомиться с девушкой ты занимаешь первое место, — я чуть отталкиваюсь ногой и откидываюсь назад, держась за цепи качели. — Мог просто в чат написать и позвать гулять.       — И ты бы пошла? — спрашивает Шигараки, а я чувствую на себе его алый взгляд.       — Нет, — горько усмехаюсь я. — Если б узнала, что ты меня выслеживаешь, никогда бы больше из дома не вышла.       — Неудивительно, — вяло отзывается Шигараки. — На твоём месте я бы тоже всего боялся.       — Тебе нравится, что я тебя боюсь?       — Бесит.       Помните, писала про мальчишек во дворе? «Нравится» их бесит так же сильно, как «не нравится». Шигараки сам не понимает, зачем меня держит рядом. У него нет родителей, но есть учитель. Что-то мне подсказывает, что этот «учитель» не научил его различать эмоции. Для Шигараки любые чувства относятся к категории «бесит и убить». Я не строю розовых замков, если я ему нравлюсь, то мне это не в плюс. Убьёт ещё, потому что любит сильно. Кому такое нужно?       Меня одолевает приступ нездорового смеха. Я сижу, качаюсь и на звёздное небо смотрю. Всё плывёт перед глазами, тёплая капля бежит по щеке.       — В каком же я дерьме, — смеюсь. — Я в полнейшем дерьме!       — Ты радуешься или злишься? — спрашивает Шигараки, наблюдая за моей истерикой.       — Хуй знает, — я заливаюсь слезами и хохотом.       Мне весело.       Мне чертовски весело с того, что я могу уже никогда не вернуться домой.       Как же хороша ночь после дождя. Прекрасна и тиха, невинна и любезна. Я хочу пропасть в ней, чтобы ветер разнёс мой пепел и смешал его с пылью дорог и полей. Нет, папа расстроится, что я слишком рано пришла его навестить. Наверное, он мой ангел-хранитель, раз я до сих пор жива.