было бы ещё за что бороться

в свои двадцать один Виктория вполне может позволить себе разочарованно смотреть в зеркало и перестать читать в интернете истории людей, встретивших своих соулмейтов по счастливой случайности, как она это делала пару лет назад. уж слишком много у нее белесых выцветших шрамов по всему телу, да и каждую неделю появляется россыпь новых, которые и не успевают проходить. вряд ли ее эта родственная душа сильно заинтересованна в поисках девушки. если она когда-то и пыталась оправдать это его бесконечным поиском, то за пару лет эта надежда перестала мелькать даже где-то глубоко под рёбрами, в самом дальнем уголке. у нее в сумочке с собой всегда обезболивающие, которые хоть немного помогают засыпать по ночам, когда она резко просыпается от острой боли. будто кто-то ласково проводит зажигалкой по коже. но пламени как нет, так и, наверное, уже не будет никогда. еще чаще помогает какой-нибудь крепкий алкоголь или что посильнее. спустя год жизни с мерзким, растекающимся по телу разочарованием, что произошло примерно в ее семнадцать — как раз тогда она слишком увлекалась болтовней о родственных душах; она решает взять реванш. так что последние пару лет она играет в кто кого, будучи уверенной, что где-то там ее соулмейт тоже просыпается по ночам, когда она трахается с первым встречным. и это превращается в слишком маниакальное преследование — кто кого добьёт первым. она ему не уступает, но почему-то все равно чувствует себя проигравшей. потому что все вокруг считают вопиющем и неприемлемым, если до встречи соулмейта у них было хотя бы ожогов так один десяток, конечно, только от неудачных поисков в этом мире не принято и как-то слишком стереотипно-мерзко так просто разбрасываться телом. а если кто-то и решается на это, то точно без поцелуев. «поцелуи — это слишком» — говорят все, — «поцелуи нужно беречь.» и Виктории смешно, когда парни, с которыми она спит просят не целовать их и смотрят как на городскую сумашедшую, потому что она всегда разрешает делать с ней абсолютно все. и оставлять красные пометки на белой коже, которые у кого-то станут в конце концов неаккуратными белыми пятнами. но потом она видит парня из своей группы без футболки — Дамиано, у которого весь торс это вереница таких же шрамов как у нее. он становится первым кто понимает и его слова о том, какие они неудачники, на удивление, не вызывает у нее агрессии , как происходит когда это говорят другие. потому что это первый человек, кто ее понимает. в какой-то момент, в три часа ночи во время тура, в номере отеля, мучаясь от боли, она всерьёз задается вопросом, есть ли какой-то определенный лимит и возможно ли умереть от этого. она перекрывает весь интернет но так ничего и не находит, кроме очевидного «все шрамы проходят, как только вы целуете своего соулмейта». но внутри Вик всё-таки уверенна, что надолго ее не хватит. она принимает очередное обезболивающее и ложится спать. очень скоро она и вовсе, кажется, перестанет что-то чувствовать, в силу сильных или огрубевшей кожи. хоть нож в живот, хоть мягкое прикосновение того самого. и кажется, ещё чуть чуть, и она первая закончит игру, во чтобы то не стало найдёт его, откажется даже от всей своей ненависти, только станет умолять прекратить. и дело давно не в ее внутреннем разочаровании — сил продолжать игру не остаётся. но она продолжает. и хоть что-то чувствует внутри только тогда, когда знает, что соулмейт, хотя бы, где-то матерится от боли, когда она просит очередного поцеловать ее. в ее двадцать один ее приводит в чувства только это осознание, концерты, на которых она пока что ни разу не выпускала струны из рук и таблетки, упаковки которых обычно хватает на две недели. но она начинает встречаться с Итаном, который, в свою очередь, тоже до сих пор не нашел своего соулмейта, но еще не мучается, осознавая эти ощущения прикосновения раскалённого металла к его коже. это приводит ее в чувства. в тот момент де Анджелис в который раз проклинает систему родственных душ, кто бы ее не придумал. потому что она не позволяет ей целовать любимого человека, хоть она и знает, что это его выбор — не причинять боль другому. она все так же умоляет его целовать ее везде. но больше убивает то, что он любит ее ничуть не меньше, и она, наверное, впервые за двадцать один год чувствует что-то настолько сильное, что может даже перекрыть все то щемящее разочарование, что не покидает никогда. но приходится жить с осознанием, что когда-то, скоро или нет, через месяц или через семь лет, но уйдёт. он найдёт свою родственную душу, с которой у него проблем никаких нет и, наверное, как и предначертано будет счастливее с ней, чем в этих неправильных отношениях с Вик. и она снова когда-то останется наедине со своим соулмейтом и наедине с тем самым чувством, что никогда его не простит, как и, наверное, он ее. но, впрочем, уже плевать абсолютно, хоть бы крупинку взаимности и счастья оставить в своей голове. они первое время скрываются, ведь не принято это — начинать отношения с кем-то кроме своей «половинки», особенно, что касается общественного мнения — карьера их группы может рухнуть по щелчку пальцев из-за осуждения в их адрес. одна только статья, что они «транслируют неправильные ценности» и у них четверых рухнет все. Дамиано и Томасу тоже не говорят ничего, хотя те может и догадываются, хотя бы по их взглядам влюблённым и тем, что в номере Викки с утра слишком часто оказывается полураздетый Итан. после одного их концерта, будучи немного пьяным, на одной из закрытых тусовок, где есть вещи и похуже их запрещённой любви, Итан позволяет себе нежно поцеловать Вик в щечку и спуститься с поцелуями на шею. Дамиано шипит и хватается рукой за горло. в глазах Вик только леденящий холод. она, которая почти горела от жгучей, обжигающей ненависти на протяжении последних нескольких лет, чувствует только совершенно пустое чувство, не похожее ни на что. будто лёд раскололи на мелкие кусочки и пустили по всему телу, будто больше не греет совсем ничего. — один-ноль, — выдыхает Дамиано, — ты всё-таки победила. Итан приходит в себя первый, толкает его в грудь, бросает кучу слов о том, что он даже не знает через что она прошла и собирается ударить, но не может. вдруг понимает, что свежие шрамы на шее Дамиано — это из-за него. он выдыхает только «прости, Вик, я больше не понимаю на чьей я стороне, прости» и уходит, скорее всего, покурить, но может быть и навсегда. «всё-таки победила». но она все еще стоит за ним. его взгляд слишком знакомый для неё — он настолько полон пассивного разочарования, которое, скорее всего, в конечном итоге он не сможет вынести. — поцелуй меня, — выдыхает она. Дамиано молча зажигает сигарету, делает пару затяжек и тушит ее о своё запястье, сохраняя спокойное лицо. — хуйня, по сравнению с тем, что здесь, — он показывает на шею, откидывая прилипшие волосы. в клубе слишком душно и слишком шумно, чтобы их слышали, да и за их столиком на втором больше никого. — просто поцелуй меня. — знаешь, я как-то уже и привык не высыпаться, когда ты с кем-то трахаешься по несколько раз за ночь. думаешь, стоит что-то менять? — что ты пытаешься доказать? Вик действительно думала, что станет умолять его, что проиграет, сделает что угодно, только бы прекратить эту боль. чтобы все закончилось. но глядя в ещё одни разочарованные глаза, в которых, она в целом, всегда находила себя, но никогда не чувствовала этого так остро. так вот, в них было будто зеркало: та же потерянность, пустота и ненависть внутри. он начал это. и она не будет уступать. — никогда больше ко мне не приближайся.