Люби себя, другим дари надежду в блоке сигарет

      — Люби себя, — как-то сказал Баджи, выдыхая сигаретный дым. — Другим дари надежду в блоке сигарет.       Чифую знал, что Кейске имеет в виду. Он часто видел Баджи с сигаретой между губами. Фильтр у той обычно был искусанный, помятый. И гонял ее Кейске туда-сюда. Сидел, задумавшись, ни на что не обращая внимания и часто-часто дыша. Мацуно понимал: что-то искал Баджи в этом занятии, но что — так и не понял. А курил Кейске часто.       Чифую не помнил, как они к этому пришли, но вот они уже построили домик из пустых пачек сигарет. Выглядел он несуразно и неуютно, но выкидывать их здесь некуда, поэтому около двадцати упаковок расположились в углу. Давно же это было. ***       Когда он пришел в их убежище — разбитый в хлам — первое, что врезалось в нос и в помутненное сознание, был стойкий запах паленой бумаги, пропитанной дешевым смогом.       В углу потрескивал их домик. Стены горели ярко.       Рядом лежала бутылка дешевого алкоголя. Именно ее заместитель прятал на черный день под тихий смех капитана. Уголки губ Чифую нервно дернулись вверх. Наверное, тот, кто выпил из нее, боли не чувствует. Зажег табачный домик, убегая от своих проблем. ***       Алкоголь неприятно обжигал горло. Слишком тяжело дышать. Грудь Баджи судорожно вздымалась, когда он пытался вдохнуть хоть немного воздуха. Серые стены, местами изрисованные ядовито-неоновыми граффити, давили на голову, вдребезги разбивая сознание. Его пятки, истерзанные осколками бутылок, кровоточили. Он бежал без оглядки от своих друзей, зная, что если оглянется, не сможет идти дальше. Захочет вернуться. Вернуться, вновь пройдясь по этим чертовым осколкам.       Перед ним едва теплился почти остывший пепел.       И Кейске все еще слышал чертов трест табачных кирпичей.