Явь

Красные кресла купались в лучах зимнего утреннего солнца. На круглом столике стояли молочный коктейль с недоеденным блюдом. И остывающий кофе. За окном – заснеженный пейзаж города, туда-сюда катались машины, ходили по бродвею люди. И над окном чернел фонарь с вывалившимся стеклом, которое ночью выбили, наверное, подростки. Он уже не искрился и не горел, уличные фонари отключили давно, ранним утром. Лампочка и стёклышки фонаря держались за его головку на тоненьких проводах, вот-вот и отвалились бы совсем, как срезанное лицо. *** — …Фёдор, драгоценный, – молодой человек, греющий руки о свой кофе, поднял глаза, – ты можешь решать, что нам делать, и я буду слушаться тебя! Только, пожалуйста, не обижайся на меня за то… Я так схожу по тебе с ума, ты же знаешь… Мы могли бы продолжить «эти вещи» в каком-то более уединённом месте… например, у тебя дома? Я не буду делать ничего, чего бы ты не хотел! Мне бы просто так хотелось бы узнать, каково это – быть с тобой, – говорящий прямо сиял, пока разговаривал, он радостно раскачивался в красном кресле, любуясь человеком, которого он назвал Фёдором. Тот протянул руку и положил её на голову возбуждённому юноше. — Коля, я знаю, что ты очень хочешь меня, но я явно не тот человек, которого ты заслуживаешь. Послушайся разума. — Ох, ты хочешь сказать, что мы всё ещё друзья? Потому что я влюбился в тебя и рассказал о своих чувствах… Мы друзья, потому что ты ещё не готов рассказать мне то же самое, да? – он глупенько хихикает. — Ты это хочешь сказать? Фёдор вздохнул и опустил глаза на стол. — Голубок мой, прижмись ко мне и сядь мне на колени, – он помог удобно полулёжа-полусидя устроиться Николаю. Гетерохромные доверчивые глаза следили за тем, как белые тонкие пальцы берут вилку и подносят её близко, порозовевшие уши ловили его ровное сердцебиение сквозь ткань рубашки. — Если я обниму тебя так, что ты не сможешь подскочить и увернуться, и поднесу вилку зубьями к твоему глазу, ты будешь нервничать, верно? Николай уже прикрыл глаза и хотел расслабиться, но оживился из-за его слов. — Хмм… Да, наверное. Я же не лишённый страхов и инстинктов сверхчеловек? Ты проверяешь, когда я моргну? – он взмахнул руками и мило улыбнулся. —Теперь можно попросить тебя о настоящих объятиях? — Нет, нельзя. Ты такой опрометчивый… и слишком сильно поддался своим чувствам. Сердце Федора забилось быстрее, прошло несколько мгновений, он взял Николая за подбородок и с силой воткнул ему вилку в глаз. За окном что-то упало с грохотом. Гоголь не издал ни звука, только дёрнулся и резко выдохнул. — Фёдор?.. Что ты сделал?.. — спрашивает он, и лицо его выражало большую боль. — Зачем ты это сделал~?.. Ты нарочно причинил мне боль?.. В чем был смысл? – тихо спросил Николай, дрожа от шока. Фёдор вздрогнул и испуганно смотрел на него, боясь, что тот закричит или сделает что-нибудь резкое. Но самым непредвиденным и подлым оказался он сам. Фёдор впал в ступор, не зная, что теперь делать, потому что реакция Гоголя была для него неожиданной. – Федор… Ты нарочно?.. – Николай спрашивает тихо, почти шепотом. Вилка все еще торчит у него из глаза. — Почему ты сделал мне больно?.. – голос его дрожит, когда он спрашивает об этом. Он не кричит на Федора, всё ещё пытается вести себя тихо. — Я сделал всё, о чем ты меня просил, на всё ответил… Так зачем тебе делать мне так больно? – лицо его искажено гримасой боли. – Я... Я не хочу, чтобы ты любил меня… Я боюсь этого… Николай, я помогу тебе, но теперь ты должен знать, что я опасен для тебя, — Фёдор стиснул зубы, чтобы не закричать, глядя на Николая, но достал телефон и вызвал скорую. К ним подошла женщина из кассы, люди, сидящие за другими столиками вокруг, давно оборачивались. Николай теперь кричал от боли, на его лице слезы мешались с кровью и капали на одежду и мебель. Его руки прижаты к ране, и он неудержимо вздрагивает и всхлипывает. — П-почему?.. Я же все сделал п-правильно… З-зачем ты вызываешь скорую?.. Зачем ты вообще это сделал, Фёдор? — он с трудом говорит сквозь слезы. — Я не хочу, чтобы ты любил кого-то вроде меня. Ты можешь заявить на меня в полицию. Я заслуживаю этого, ты же знаешь, — Федор сидел рядом с Николаем и не прикасался к нему, хотя вокруг шумели люди, дёргали их обоих, но он только ждал, когда приедет скорая помощь. – Ты… Ты можешь верить, что заслуживаешь этого, но… — шепчет Николай, едва сдерживая себя, – Я не донесу на тебя… и я никому не расскажу… – Он слабо усмехается. — Почему я не должен любить тебя? П-почему?.. Николай изо всех сил старался не плакать, но почти всё его лицо было измазано в растворённой со слезами крови, всё больше и больше пачкаясь, он жмурился и хотел уткнуться в плечо Фёдора, но тот не давал, поэтому Николай рыдал навзрыд, прикрывая лицо. Фёдор упёрся рукой в него, чтобы он не упал. — У тебя есть на это право. Я никогда больше ничего тебе не сделаю, не бойся заявить на меня в полицию или куда-нибудь еще…. И… Ты не можешь любить меня, потому что я поступил с тобой настолько ужасно, как ты можешь не понимать? Николай беспомощно пытался говорить, захлебываясь в рыданиях, но уже ничего нельзя было разобрать. Всё же вскоре прибыла машина скорой помощи. Фёдор сидел в кафе и только смотрел в пустоту, на столе стояли недопитые кофе и коктейль и остатки еды. Он не собирался отправляться с Гоголем. Люди толпились вокруг, о чем-то спрашивали его, дергали за плечо. Вскоре суета вокруг угомонилась, никто не вызвал полицию, всё ушло за скорой помощью, в которой уехал Николай. За окном горел белым адом зимний пейзаж города, чёрную тень на улицу отбрасывал уличный фонарь с вывалившимся из «головы» внутренностями.