Часть 1

кеннит хватает грязные кисти и со смехом бежит прочь, ему смешно, ему весело, и когда на него поднимают тяжелый, холодный взгляд, весь азарт в нем сходит на нет. кеннит любит страдать, ему нравится страдать так, чтобы он это видел – ведь таким образом он может показать ему, как тот много для него стоит. кеннит смеется и улыбается и затихает со страдальческим лицом каждый раз, когда чувствует на себе этот изучающий, примеривающий и оценивающий взгляд. симмонс не видит ничего плохого в том, чтобы оцениваться всеми исключительно как внешность, как оболочка, как тело, как что-то поверхностное и лишенное души, как что-то глупое и несуразное в своей сущности, но красивое на глаз и на ощупь. он давным-давно смешал чувство собственного достоинства с грязью, ему помогли с этим, и теперь он не видит в этом совершенно ничего плохого. рыжий спутался с молчаливым и холодным художником достаточно недавно, но, кажется, останется у него надолго. кенниту больно с ним, а художнику больно с кеннитом, но они оба так присосались друг к другу, словно они – пиявки, и отлепиться теперь будет очень сложно. кеннит привык, что недосказанность, холод и безразличие режут его сильнее, чем лезвия, и это ему… нравится. страдать ради кого-то, а не просто так – вот уж веселье! вот уж романтика! вот уж… - ты представляешь, - кеннит кладет в рот виноградину, соблазнительно закидывая ногу на ногу, - он сказал мне… а я ответил ему вот что… - да, кеннит, голову чуть выше и набок… - грег задумчиво щурится, глядя на него. иголка обиды пронизывает сердце кеннита, и этой болью ему хочется упиваться всю свою жизнь. такой холодный, такой холодный грег хоффман! должно быть, он ненавидит его так же, как и все остальные – но зато ты для него муза, ты для него – вдохновение, ты помогаешь производить на свет настоящие произведения искусства. когда грег проявляет слабые отголоски привязанности, кеннита бросает в жар. ему тут же хочется это все прикончить, уничтожить на корню. это неправильно, это страшно, это больно, но больно не так приятно, как обычно. в действительности больно и хочется плакать от испуга. - там сегодня прохладно, будь добр, оденься потеплее. кеннит яростно выплевывает сигарету: он собрался погулять. кеннит закатывает глаза, злобно стуча обгрызанными ногтями по столу, гневно приближается лицом к хоффману и презрительно шепчет: - я и сам разберусь. потому что когда грег хоффман проявляет что-то вроде заботы, кенниту кажется, что он сейчас умрет, задохнется, испустит последний дух в пучине этой захватывающей сознание боли. кеннит не знает, травма ли это – он едва ли знаком с таким понятием, просто когда кто-то дарит ему что-то положительное, ему хочется избавиться от этого незамедительно. ему хочется разрушить это собственными руками. когда кто-то видит в кенните что-то большее, чем просто внешность, ему хочется показать, что он тупая пустышка. именно поэтому кеннит, хихикая, лезет руками художнику в штаны. - прости за дерзость, дорогой, - мелодично шепчет он ему на ухо, прикасаясь горячими пальцами к горячей плоти. – надеюсь, ты спустишь мне с рук эту оплошность. ему куда легче переспать с ним, куда легче сравнять себя со своим телом, не оставив ничего большего, чем заставить хоффмана прислушиваться к нему и его мыслям. кеннит прекрасно осознает что он больше, чем эти кости, обожженная, изрезанная кожа и кудрявые волосы, но никому больше не стоит об этом знать. кенниту почему-то ужасно нравится опускать себя до такого состояния, когда никто не верит в то, что из него вообще может что-то получиться. грег пишет с него сотни, тысячи, миллионы цветных картин, а кеннит лишь обворожительно хлопает глазами и пьет все больше, больше, больше, мечтая утопиться в количестве выпитого алкоголя. им давно пора прекратить это, им давно пора перестать высасывать друг из друга все соки, но вместо этого они все ближе, все ближе и ближе, все чаще и чаще спят вместе, грег все больше и больше пишет картин, кеннит все больше и больше пьет за его деньги… кажется, вот что такое семейная идиллия. вот что такое – настоящая любовь, настоящая романтика. когда ты пьешь кровь у своего партнера, а он пьет ее у тебя – вот что такое семейная идиллия! - снимай меня на эту свою камеру, - кеннит кружится в коротком платье среди золотых колосьев, а рядом с ним река лижет берег. так красиво, что захватывает дух, и кеннит знает, что под лунными лучами он – главное в этом произведении, такой сногсшибательно красивый, легкий и совсем глупый, совсем ничтожный, ничего не стоящий. просто кукла. – выйдет очень красивый фильм. ты продашь его, и мы проживем на эти деньги еще немного. совсем скоро они запишут на кассету новый фильм. в нем кеннит кружится на поле в колосьях, потом растирает по рукам собственную кровь, потом смеется на камеру, потом красит ресницы, потом… - ах, мне с тобой так хорошо! – широко улыбается кеннит, перематывая кассету на начало. - мне с тобой тоже, кеннит. эта семейная идиллия будет длиться до самой их смерти.