Часть 1

В доме в этот день было светло и чисто. Пахло вымытыми полами, недавно покрашенные окна шевелил ветер. Женщины возились у плиты и параллельно обсуждали что-то ужасно интересное. Они улыбались, но глаза оставались потухшими, хотя недавно в них искрились огоньки. Все говорило о перемене происходящего: в груди нарастало чувство тревоги за что-то или кого-то, природа говорила об опасности: деревья прислонились к земле, а трава прижалась так, будто по ней проехали. - Странное ощущение, - медленно проговорила хозяйка дома с деревянными окнами. Ее жесткие волосы были завязаны, но одна прядь все время выбивалась. Она с нервами постоянно поправляла ее. Казалось, раздражала не только эта незначительная часть волос. - Соглашусь с вами, матушка, в груди что-то колит, - пролепетала девчушка лет семнадцати и, после недолгой паузы, продолжила, - Николенька не спешит возвращаться, задерживается, небось… - С минуты на минуты должен прибыть, Настасья, - пожилая женщина покачала головой и дотронулась рукой до лица, о чем-то задумавшись. Дверь заскрипела от старости, и в комнату вошел молодой парень в легких штанах зеленого цвета и в застиранной рубашке, которая порвалась в некоторых местах. Его лицевые мускулы были напряжены, белые волосы растрепаны, глаза немного выпучены толи от страха, то ли от перевозбуждения. Он окинул взглядом находящихся в комнате и сел на стоявшую рядом потрепанную временем кровать. - Что с тобой, братишка? – осторожно подошла Настя к парню и легонько тронула его за плечо. - Мамаш, дайте воды, жажда глушит, - как будто бы не расслышав вопроса, сын попросил ошеломленную женщину. Его губы сложились в странное подобие улыбки. Николенька опустошил стакан, наполненный до краев, почесал лоб и думал, с чего начать. - Я пришел вам объявить плохую новость, - вздохнув и, ненадолго задержав дыхание, парень продолжил дрожащим голосом, - Началась война. Сегодня меня отсылают на фронт. Все три женщины ахнули и сели на диван. В воздухе висело напряжение. Мать заплакала, забыв про кашу, которая уже давно выкипала. Она ползала по полу и кричала не своим голосом. Ее никто не мог разобрать, только некоторые отрывки, смешанные со слезами: «дорогой», «как же без тебя мы будем» и что-то подобное. Она прильнула к коленям сына и тихо молвила: «не уез…жай, на кого же ты нас оставишь, сынок дорогой». Ее пытались остановить, но в ответ слышали только резкое «отстаньте, черти». - Мамаш, не переживайте, я буду писать каждую неделю, - он проговорил это, признавая внутри себя: это ложь. Николай тихо обнял уже немолодое тело матери и прошептал на ухо успокаивающие слова: «Маменька, я никогда вас не забуду, по возможности приеду в этот маленький уютный дом. Я люблю вас всех, но родина зовет…» Слезы потекли из ее глаз ручьем, а руки обвили шею своего сына. Настасья и бабушка Клавдия подошли и накрыли своим тонким станом два родных тельца, медленно прошептав: «Ты только пиши нам…» С тех пор они не виделись. Через два года умерла бабушка от тифа. Она лежала на той самой кровати, где Николай признался. Клавдия все время мучилась, была в бреду и звала своего внука. Настя даже приводила доктора, но тот обрывал все надежды. - Нет, не надейтесь, ее организм очень слаб, да и я ничем не смогу вам помочь. Одно лишь скажу: ей нужен покой, - лишь говорил мужчина и уходил. Дни текли очень медленно. Настя с матерью Тоней ухаживали за старухой все время. Каждый час меняли белье. Мыли дряхлое тельце, с силой переворачивая женщину. Мучения продолжались еще примерно месяц. Последний раз, взглянув на свою умирающую мать, Тоня прошептала: «Пора…» В эту же секунду веки покрыли глаза уже навсегда. Жизнь пошла своим чередом. Вестей с фронта так и не было, а мать с сестрой ждали: каждый раз смотрели в окно с надеждой, что там появится знакомая сильная фигура в армейской форме и скажет: «Ну здравствуйте, дорогие, я, как и обещал, приехал». После войны Настенька уехала учиться по настоянию матери. - Ты поезжай, выучишься, у тебя все наладится. Не переживай обо мне, я последние денечки скоротаю здесь, - с мягкой и искренней улыбкой проговорила Тоня, хотя она улыбалась очень редко в последнее время. Дочь выполнила поручение матери. В глухой деревушке уже постаревшая не столько от годов, сколько от горя, осталась одна женщина. Она усердно ухаживала за домом, готовила и ела в одиночестве. Изредка ей писала дочь, она хранила эти письма в отдельном мешочке и перебирала их каждый день. Ночью она плакала, вспоминала все черты лица своего сынишки. Она помнила его первые шаги, товарищей и ранки на коленках: - Опять ты пришел весь в синяках, - молодая женщина отчитывала вошедшего ребенка. - Маменька, не серчайте, это случайно получилось, - опустив глаза вниз, оправдывался мальчишка с пепельными волосами. Она легонько шлепнула его по затылку и приказала идти за стол, где уже сидел мужчина лет сорока. Он принял серьезный вид и покосился на жену: «Тонечка, брось, это же парень, ему полезно драть коленки». Николенька бросился в крепкие объятия отца, заливаясь громким и заразительным смехом. -Вот видишь, ничего страшного. От воспоминаний стало еще больнее: Тоня вспомнила мужа, который бросил их, и сына… Она сжала в кулак единственное письмо с фронта, лежавшее еще с 1942 года. «Пишу к вам, находясь в окопах. Каждый день идут кровавые бои, уносящие жизни тысячи солдат. Месяц назад и я был тяжело ранен, но не переживайте, врачи дельные: поставили на ноги. Несмотря на ужасные события, происходящие вокруг нас, мы не боимся смерти. Нам важно защищать Родину от поганых фашистов, которые издеваются над Россией и нашим народам. Я сражаюсь за честь. Когда моя родная сторона в опасности, мы должны ей помочь и не дать врагам одержать победу. Мне уже дали за этот год насколько медалей. Один раз я спас жизнь солдату, которого хотели взять в плен немцы. Я побил их всех. На войне приходится убивать. Это стало нашим ежедневным делом. Я уже другой человек. Война изменит любого. Раньше у нас были ценности, сейчас мы вынуждены брать винтовку и идти на врага. В целом – я здоров, пока живу. Меня не сломят, обещаю. Маменька и сестренка, думаю о вас каждый день. Ношу нательный крест, он не подводил ни разу. Один раз было такое, что пуля почти прилетела мне в грудь, но она попала в крест. Так я выжил. Вы как? Надеюсь, что скоро будем вместе. Попрошу, чтобы мне дали отпуск. Все ли у вас хорошо? Как на хуторе дела? Новости? Поскорее отвечайте, я буду ждать с нетерпением и отвечу по возможности. Ваш горячо любящий, Николенька». Поезд проезжал через густую чащу леса, капли дождя оставались на окне, а шум колес клонил в сон. Мужчина облокотился на край столика и с тоской вспоминал знакомые места. - Куда едешь? – громко спросил его попутчик, рослый мужик лет сорока. На лице его были черные усы и яркие голубые глаза, наполненные грустью. Подбородок зарос некоторой щетиной. Было видно, что жизнь не пощадила его. - Домой…, - задумчиво ответил другой. Мужчина вышел из поезда, продолжил свой путь уже пешком. Проходил через поля, где играл, будучи маленьким. - Теперь ты водишь, - подбежала маленькая девочка и ткнула мальчика в плечо. Ее платье развивалось из-за порыва ветра. Лицо сияло, а улыбка была до ушей. - Нет, Настенька, ты еще пожалеешь об этом, - со смехом проговорил маленький мальчик. Дети побежали дальше, играя в догонялки. Они знали, что придут грязными, их поругает мама, но брат с сестрой не останавливались. Мужчина улыбнулся от воспоминаний и пошел дальше. Уже подходя к маленькому домишке с деревянными окошками, он увидел соседа: - Здравствуй Николай Дмитриевич, решили навестить родной дом? Сегодня приехали? - Сколько лет, сколько зим, Ефим Егорович! Да, сегодня прибыл. Как ваше здоровье? - Потихоньку, пока не жалуюсь… - Это хорошо, Ефим Егорович! Где ж мамаша? - Да померла она давно, - сосед приобнял Николая и пошел прочь. У мужчины потемнело в глазах. Он еле вошел в дом, держался за обваливающиеся стены и окинул хату взглядом. Тут было пусто и тихо, никто не говорил и не готовил. Было грязно и неуютно. Было такое ощущение, будто дом умер вместе с его некоторыми обитателями. Из глаз у Николая потекли горькие слезы, он подошел к обеденному столу, на котором лежала пожелтевшая от времени бумажка: «Здравствуй, сынок, ты все-таки приехал…» Голова гудела, мужчина не соображал и не мог ни о чем не думать кроме как об этом клочке бумаги и о матери. Николай сел на ту самую кровать, она провалилась то ли от старости, то ли от того, сколько она перенесла. Мысли перемешались. Однако одну сын погибшей Тони ухватил – это была просьба матери: «Ты только пиши нам…»