Седьмой курс.

Темная спальня. Тихие всхлипы. — Святой Мерлин… Это ведь ты, Сириус? — О, не надо, Луни. Не смотри…. Блэк шумно высморкался в рукав мантии и обхватывал руками колени, опустив голову ниже, что бы Ремус не видел красных глаз и опухшего носа. — Бродяга, мне все равно. — Ремус приземлился на краешек кровати и аккуратно наклонился, чтобы пальцами обхватить чужой подбородок и приподнять. — Вот так, малыш, ничего страшного. Я ведь понимаю, что плакать — нормально. Сириус поджал губы, еле сдерживаясь, чтобы вновь не разрыдаться. Он знает, что Люпин поддержит, что Люпин знает о произошедшем, и что никогда не осудит. Но черт возьми, как же страшно оставаться с ним в таком жалком состоянии. — Мне жаль, что ты сейчас видишь меня таким. — Он слегка улыбнулся и нервно посмеялся, прильнув щекой к чужой ладони. — Прости, я снова себя уничтожаю. — Ох, Сириус. — Ремус обхватил двумя руками его лицо и нежно поцеловал в красную от соли и слез щеку. — Ты не мог что-то сделать. Он ведь взрослый. Он ведь сам решил. Блэк невольно истерично хихикает и проглатывает смех через какие-то несколько секунд. Его глаза снова влажные, взгляд серьёзный и печальный, губы приоткрыты и он хватает ртом душный воздух. — Я не этого хотел для Реджи. Я хотел не этого. Грудная клетка Ремуса тоскливо сжимается, он слабеет и ладони и падают на чужие колени с глухим хлопком. Тяжело признавать, но Сириус вызывает жалость, и печаль, и безысходность. Дрожащими пальцами одной руки он впутывается в растрепанные волосы на макушке Блэка, а второй резко и почти грубо притягивает в объятия.