Часть 1

Возмущение и злость — именно это чувство, являясь гремучей смесью ядовитых веществ, прожигало все внутренности мужчины. Внутри все кипело от негодования, однако он все равно пытался сдерживаться. Сегодня был важный день и особенно важным он был для Тони. А ради такого случая он действительно мог бы и потерпеть. С раздражением дёрнув плечами, он выровнялся и ловко перехватил девичью руку, которая намеревалась дотронуться до его рубашки. Хотел было с силой сжать, да вовремя одумался и лишь легонько коснулся пальцами ее запястья.       — Нам обязательно туда идти? — едва сдерживаясь, чтобы не сбросить с себя всё это одеяние, отчеканил Матвей.       — Обязательно, — тихо, но при этом достаточно четким и безотлагательным тоном ответила Тоня, слегка дёрнув уголками губ. Мужчина снова оглядел свое отражение в зеркале и совершенно не узнал в нем себя. Нет, конечно, лицо вроде его было, но вот белая рубашка, совершенно новые брюки и галстук были не его. Ну не мог он чувствовать себя в них комфортно. Никак…       — Выгляжу как пидор, честное слово, — с хрипотцой усмехнулся Морозов, взгляд переводя на Глечикову.       — Ты слишком категоричен, — мягко ответила девушка и поправила мужчине галстук.       — А как это ещё назвать? Ещё и давит… Черт бы побрал ваше мероприятие… — не сказал — выплюнул Матвей и недовольно скривил губы.       — Вообще-то ты должен гордиться тем, что новый председатель колхоза нас зовёт к себе на ужин.       — Чему тут гордиться? — Матвей повернулся к девушке и заглянул ей в глаза. — Тому, что какой-то новоиспеченный городской петух заставил и меня разодеться в петуха?!       — Молчи, дурак! — Антонина легонько ударила его по плечу. — Они нам таким образом почет оказывают, неужели ты не понимаешь?       — Знаю я их почет: две рюмки водки и сигарета — вот и весь почёт! — горько усмехнувшись, Матвей ещё секунд пятнадцать посмотрел на девушку, а затем всё-таки не выдержал и продолжил. — Все, Тонь, не могу я! Не могу! Кончай из меня петуха делать! Одним резким движением Морозов схватил рукой галстук и ослабил его узел. Следом, словно на автомате, пальцы потянулись к пуговицам воротника. Скорее расстегнуть, чтобы наконец можно было бы вздохнуть полной грудью. Довольный собой, он осмотрел себя в зеркале и наконец увидел того, кого и хотел увидеть — себя. Без галстука, в рубашке, верхние пуговицы которой были расстёгнуты, он чувствовал себя намного увереннее и спокойнее. Сжав ладонью мягкую ткань галстука, Морозов усмехнулся, а затем бросил его на полку.       — Ну удавка она и есть удавка. Ты уж прости, Тонь, но не могу я вот в этом находиться. Это ж какой-то ошейник с поводком, да у нас псы в таких на цепи сидят!       — Морозов, в кого ты такая…       — Падла? Язва? Скотина? — со смехом отозвался Матвей.       — Животное ты, вот ты кто! — Тоня нахмурилась и снова оглядела Матвея с ног до головы.       — Да, я животное. Но я по крайней мере это не скрываю. И лебезить перед всякими там пи…тухами не собираюсь. Мужчина все говорил и говорил, даже не подозревая, что своими словами с каждым разом обижал Тоню всё сильнее и сильнее. Наконец явно не выдержав такой тирады, девушка заплакала. Всё-таки Матвей, как ей казалось, добился своего. А Морозов на самом деле-то женских слез очень боялся. Да, такой вот парадокс: ничего в своей жизни он не боялся, ни свинью зарезать, ни голову курице отрубить, а женских слез он почему-то боялся. И никто точно не знал, с чем это было связано: то ли с детства оно пошло, когда видел он слезы матери, то ли ещё какая история с ним произошла. Но слезы на Матвея действовали безотказно — затихал он сразу, да не был уже таким бойким и язвительным.       — Тонь, ну ты чего, — Морозов вмиг оказался перед девушкой, сидящей на кровати. Опустившись на корточки, тронул её лицо, размазывая слезы по щекам. — Чего ж ты разревелась-то, дурёха? Коли из-за меня, так на дураков не обижаются. Да и прости ж ты, я ж не хотел… Ну, Тонь… Хочешь, удавку твою надену? Хочешь? А щас ведь надену, — он нацепил на себя треклятую вещицу и, с улыбкой подмигивая, продолжил. — Смотри-ка, Тонь. Как родной на меня сел. А нас ведь еще эти графья городские ждут! Ну, миленькая моя, глянь на меня, ну, — он снова тронул её лицо, стараясь огрубевшей кожей своих пальцев, не оставить синяков или царапин. — Вот, уже не плачешь. Прости, дурака, прости. Пойдем, умоемся и наконец сходим, отожремся до пуза у этих графьев недоделанных. Пошли! С осторожностью крепко взяв ее за руку, он помог ей подняться, а затем, пока она умывалась и приводила себя в порядок, старался ее развеселить, все время улыбался, одаривая девушку мощным зарядом своей энергии...