Pov: Джон

Золотой луч уходящего солнца на прощание лизнул его мокрую от слез щеку, согревая мимолётным теплом, будто говоря: «Мне, правда, жаль, но мне пора». Как и все, солнце здесь бессильно. «Не уходи!» - сначала настойчиво, потом чуть мягче, - «Если захочешь. Пусть этот день не закончится». «Ты же знаешь, что это бесполезно» - отвечает внутренний голос голосом солнца. «Ты прав, знаю». Ничего не поможет, и щека, только высохшая, становиться влажной вновь. Я возвращаюсь. Я смотрю на тебя сквозь стеклянное продолговатое окошко в светлой двери, на твое лицо, представляя, что ты спишь. Но ты не спал. И закрывая глаза, все еще чувствуя тепло, с каждой секундой тающее, я вспоминал прохладное утро июля и росу, щекочущую мои щиколотки над подмоченными носками, когда я пролезал через высокую траву в саду твоего дома, пробираясь к окну, ведущему в твою комнату, потому что боялся разбудить твоего отца, если зайду через дверь. Поверить сложно, что только ради этого я вставал в пять утра, а теперь едва ли могу подняться к половине. Я надеялся застать тебя спящим, полюбоваться на то, как спутанные светлые пряди падают на твое лицо, а после посмеяться с твоего вида нахохлившегося воробья, когда бы разбудил тебя, но ты не спал. И сквозь прохладное стекло я видел, как солнечный свет танцевал на твоей бледной коже, пока ты читал, погруженный в другие миры, о которых мечтал ночами, говорил часами, пока мы лежали на траве, смотря в бирюзово-голубой купол неба. Ее халат был такого же цвета, и я неотрывно глядел как солнечный свет скользил по нему и по белым больничным простыням. Изображая храбрость, я слушал ее слова, потом его слова, а потом смотрел на тебя сквозь то же самое окошко и думал, что если захочу, могу почувствовать твое дыхание. Как чувствовал его когда-то, пока мы сидели в голубых полях незабудок. -Символ памяти, - сказал ты тогда, касаясь кончиками пальцев стебля цветка. Тогда еще совсем глупый я спрашивал, что дарить, чтобы впечатлить девчонок. -Васильки, - отвечал ты. И я приносил тебе букеты из полевых цветов, и ты поглаживая лепестки цветов говорил, словно ответ на экзамене: -Счастье, радость, ожидание, - перебирая их стебли, - магия, - зачарованно гладя на мелкие листики лесного папоротника. Наверное поэтому я принес не букет разноцветных гербер или бледных роз. -Привет, - прошептал ты мне, словно не было всех тех лет равной пропасти между нами. -Привет, - ответил я. А после ты заметил букет. -Золотарник? - приподнимаясь на подушках поинтересовался ты скорее для виду. Конечно ты знал. А после усмехнулся сам себе. А после заметил гальку. Погладил веснушчатые бока нагретого солнцем камешка и хотел уже было спросить, но я был первее: -Я всегда выбивал больше всех из нас. Разве я не чертов счастливчик? -Теперь понимаю, - улыбаешься совсем как раньше, когда мы, закатав штанины повыше, возились в холодном ручье, брызгая водой в друг друга, и визжали не то от холода, не то от счастья. Мне нечего сказать. Во мне глупая надежда на что-то, вера в то, что молодым все нипочем. Все то, чего никогда не было в тебе. Мелкие соцветия золотарника блестят в солнечном свете, оправдывая свое название, ты наслаждаешься видом, а я упираюсь взглядом в стену, окрашенную в синий, позади тебя, боковым зрением скользя по твоим чертам. Изнеможденность сделала твое лицо старше, но во взгляде все та же мальчишеская юность, когда ты также любовался цветами, выдергивал сухие листья из сансиевиерий в классной комнате, когда поливал мое почти усохшее денежное дерево. -Тебе стоило принести незабудок, - наконец, говоришь ты спустя минуты тягостного молчания. И мне хочется заплакать. -Еще не время, - говорю с ободряющей улыбкой, хотя мы оба знаем, что это ложь. *** Я знаю, ты много молился. И о многом. Как и я - почти немигающе смотрел на простой деревянный крест над изголовьем твоей кровати в госпитале, вспоминая о том же, что висел в вашем доме в гостиной. Твой отец не приезжает и не говорит: «Бог с тобою, мы справимся». И не сжимает ладонями твою руку. А после, когда я покидаю больницу, то я не вижу его серый седан, и его уронившего голову на руль, пока он плачет надрывисто. -Ему тяжело, - защищаешь ты. Как защищал и ее, как и тянулся к ней, выводя слова, которых она никогда не заслуживала, на обратной стороне почтовых открыток с нарисованными на них подснежниками. -Неужели он все еще не может простить тебя, даже когда ты умираешь? - и мой голос почти не дрожал. -Он обещал помолиться за меня. В воспоминаниях ты улыбаешься, касаясь моей руки. И я сжимаю ее в ответ, но глаз не закрываю. -Мы молимся нашему Отцу, что на небесах, - торжественно провозглашает Эйрис, а я не могу отвести глаз от твоих губ, шепчущих, повторяющих молитву. Я впервые узнаю их вкус, сладкий от ликера, когда мы уединяемся в углу гостиной на вечеринке у Эртура. Я вдыхаю аромат твоих волос и пота, сводящий меня с ума, пока ты посасываешь соленую кожу моей шеи, и я не могу дышать, так было приятно. А после мои руки тянутся, чтобы стянуть с тебя футболку, но ты резко отшатываешься, говоря, что это неправильно и не вспоминаешь больше никогда, ссылаясь на то, что был пьян и не смыслил ничего, что делал. Мы целуемся по-настоящему в последнюю ночь лета 1987 года. Под звездами, совсем как в каком-то романтическом фильме. Мои руки на твоей шее, а ты настолько сконфужен, что не знаешь как поступить, но все же отвечаешь на поцелуй, робко, но так нежно. И мы совсем как очарованные этим первым актом нашей любви друг к другу долго стоим у летника не в силах отпустить уже вспотевшие ладони друг друга. И на следующее утро я улыбаюсь, как только вижу тебя и хочу подойти, чтобы коснуться твоей руки совсем незаметно, совсем чуть-чуть, но ты отворачиваешься. А после линейки, перед тем как все расходятся по домам, все же ловишь меня на лестнице между вторым и третьим этажами и сам сжимаешь мою руку после того как говоришь: -Отец знает. И сердце ухает куда-то вниз. -Мне страшно, - плачешь ты. Я хочу коснуться твоего лица, вытереть соленые слезы на твоем лице, обнять. Но как только слышатся шаги, я больше не чувствую тебя. -Он видел нас вчера, - шепчешь ты, - Нам лучше перестать общаться какое-то время, - а после уходишь так быстро, что я не успеваю ничего предпринять. И мы действительно больше не говорим, не видимся даже. Мой отец вздыхает, не понимая, как нас угораздило так разругаться. А я, помешивая ложкой уже остывший чай из шиповника, думаю: «Действительно, как угораздило?» - что он нас заметил. Как думал и ты: «Как угораздило?» - влюбиться. *** В моем новом кабинете было пыльно, коробки с вещами стояли нераспакованные, и работы предстояло немало. Моя ассистентка сказала, что приведет кого-нибудь помочь с уборкой, но не успела она уйти, как мы вздрогнули оба от испуга. -Что это было? - спросил я. Мора кивнула на окно. -Там птица, - сказала она. Я успел только заметить красное оперение, прежде чем она исчезла. Тогда я бросился к окну, узнать, что случилось. Раскрыл его и высунулся почти наполовину. Мора тоже подошла, чтобы посмотреть. -Матерь божья! - воскликнула она. На земле в восьми метрах от нас лежал мертвый красный кардинал*. А спустя полтора месяца я узнал о тебе. *** Ты ушел утром. Испустил последний вздох в залитой солнечным светом палате. Я не помню, как мне хватило духу добраться до туалета, расслабить галстук, а после сползти по стенке и только тогда разрыдаться. Воспоминания особенно живые сейчас картинками старой пленки смотрели на меня, пролетая перед глазами. Не ходи за мной! И я застывший на месте, словно приросший к земле, такой же потерянный как и ты, стоял там так долго, как только мог. Перед физкультурой ты задерживаешься в раздевалке дольше всех, и я специально жду снаружи, чтобы поговорить. Но через стеклянное окошко на двери вижу как солнечный свет скользит по белоснежной рубашке, а после и коже, когда ты медленно снимаешь ее с себя. Синие тени и желтые пятна на белом. Я врываюсь в раздевалку слишком резко, невольно пугая тебя. Так что ты даже не успеваешь толком оправить футболку, отчего я могу видеть фиолетовые полосы на боку. -Кто это сделал с тобой? Твой отец, да? - требовал ответа я тогда так, будто имею хоть какое-то право. Ты быстро натягиваешь кроссовки, даже шнурки не завязываешь и спешишь прочь. А я быстро следую за тобой, хватаю за руку, рывком разворачиваю к себе и требую снова: -Скажи мне, что происходит! И только после замечаю твое покрасневшее от слез лицо и гнев. Впервые за столько времени гнев на твоем лице. -Не ходи за мной! - яростно, - Отстань от меня, если я тебе дорог, - тихо-тихо и жалобно на выдохе. И я останавливаюсь, смотря за тем, как ты уходишь, окруженный светом, проникающим из окон - словно отправляешься в рай. Дверь хлопает, а я остаюсь в коридоре один. На физкультуру я тогда не пошел. Рыдал как маленький мальчик, свернувшись на холодной плитке в пустой душевой. Рыдал, вытирая сопли о свою собственную футболку. *** Я постоянно шмыгаю носом, потому что утром довольно прохладно. Церковные скамьи жесткие, как и тогда, когда я ждал тебя, пока ты закончишь помогать своему отцу. Лучи света проникают сквозь витражи, напоминая разноцветный дождь. Сквозь маленькое окошко катафалка я смотрю на тебя в последний раз. *** После похорон я остаюсь в твоей квартире, чтобы помочь остальным с уборкой. Элия собирает остатки еды в контейнеры, чтобы раздать остальным. Мне поручают собрать книги, потому что ты завещал их приюту при церкви. Мои руки гладят зеленые и красные и синие корешки книг, пока я осматриваюсь в светлой комнате, которая служила тебе кабинетом. Элия говорит проверить спальню. И я впервые оказываюсь там, где ты жил последние шесть лет. Все так аскетично, как и всегда. И в глаза бросается засохшая лаванда. При взгляде на которую мое сердце болезненно сжимается. Книг я в итоге не нахожу. Оглядываю светлые обои, касаюсь ладонью шершавой поверхности платяного шкафа. Заглядываю в коробку, переданную из хосписа. Говорят, при тебе должна была быть библия. И я действительно легко нахожу ее среди туалетных принадлежностей, очков в бархатном футляре и гладкого веснушчатого камня. Камень кладу в нагрудный камень пиджака, а после присаживаюсь на небольшой порожек между кабинетом и гостиной, чтобы просмотреть библию, чтобы вынуть закладки или еще что-то. Она оказывается полностью исписанной твоими заметками, сделанными угольным карандашом. Но это не главное, среди тонких страниц я нахожу иссушенные цветки василька, примулы, фиалки и веточки золотарника, служащие вместо закладок. Слеза, упавшая на страницу, заставляет область бумаги сморщиться, и я поспешно вытираю щеки, чтобы ничего не испортить. На странице, где лиловел давно уже мертвый иссоп подчеркнуто: «Не предавай сердца твоего печали, отдаляй ее от себя, вспоминая о конце. Не забывай о сем, ибо нет возвращения, и ему ты не принесешь пользы, а себе повредишь». Во вторник я оставляю букет незабудок у твоего надгробия.