— 裏切り者

      В пустой просторной комнате эхом раздается хруст тонких костей, сопровождаемый надрывным криком. Боль для Кэйи давно стала чем-то родным, она его вечная спутница. Сложно вспомнить, когда последний раз он чувствовал себя нормально. — Что они, черт возьми, сделали с половиной населения Мондштадта? Где все те люди, которых ты раньше защищал? — Дилюк выходил из себя. Видимо, множества ссадин и переломанных костей капитана кавалерии ему было мало. Хотя, учитывая то, насколько масштабным было предательство, Альберих не отказался бы и умереть, лишь бы не нести груз вины, не чувствовать терзания совести. Чувствовать… Кэйа и вовсе предпочел бы забыть, каково это. — Ну же, братишка Дилюк, тебе не надоело держать меня тут, каждый день пытаясь выпытать информацию? — фирменно улыбнувшись, Альберих продолжал выводить винодела из себя. Бывшего винодела, если точнее, ведь винокурня была уничтожена, как и множество построек Мондштадта. Хотелось кричать.       Глаз Кэйи, скрытый повязкой, продолжал приносить невыносимую острую боль, однако приходилось терпеть. Дилюк не поможет, как в детстве, зато может спасти, закончив чужие мучения.       Рагнвиндр замахнулся, не желая видеть эту улыбающуюся фальшивую гримасу, оставляя новую ссадину не на лице, искаженном бесконечной усталостью, а на истерзанной душе. Чьей именно — вопрос хороший. — Из-за тебя умерла Джинн. Ты виноват во всем… Ненавижу тебя совершенно каждой частичкой себя. Хоть моя душа и состоит из гнили и враждебности к этому миру, она настоящая. Я – настоящий, чего не скажешь про тебя, мерзкий лжец. Кэйа… Какое же все-таки противное имя, не хочу помнить никого с таким именем.       Альберих прикрыл глаза, продолжая слабо улыбаться. И хоть уголки его рта слегка подрагивали, а некоторых частей собственного тела он почти не чувствовал, бывший капитан кавалерии вновь пытался солгать, не показывая слабость, не показывая душу. В любом случае никто в городе свободы не оценил бы подобный жест доверия, увидев, что рыцарь, защищающий людей, на деле пугливый трус.       Сознание медленно ускользало из-под ног из-за многочисленных повреждений, и Кэйа был бы рад впасть в это беспамятное безмолвие, однако звук взрывов снаружи вернул в реальность. Кое-как сфокусировав взгляд перед собой, с трудом удерживая расплывающиеся контуры, Альберих перевел взгляд на Дилюка, который оглядывался по сторонам. Может хотя бы тот знал, что происходит, почему снаружи шумно? Однако ярко выраженное непонимание в глазах напротив уверенно давало отрицательный ответ на неозвученный вопрос.       Находились они в подземном шатком укрытии, где было несколько найденных выживших. Среди них невезучий мальчишка по имени Беннет, чудом спасенная Диона, шестипалый бард из таверны, сестра Розария и впавшая в бессознательное состояние Лиза. Дилюк искренне надеялся, что остальных выживших они просто не нашли. Это определенно так, выжило много людей. Конечно… Люди города свободы не могли умереть из-за глупой организации, членом которой являлся предатель. — Дилюк, — тихо позвал винодела предатель, с трудом выговаривая звуки. — Развяжи… Руки…       Рагнвиндр взглянул на врага с недоумением и нескрываемым презрением, не удосуживаясь даже ответить. — В таком состоянии я в любом случае не смогу ничего сделать, прошу, — опустив голову, прошептал Кэйя, почти что не надеясь на исполнение просьбы. Немного подумав и оценив ситуацию, винодел резкими неуверенными движениями развязал грубую веревку на чужих запястьях, пристально наблюдая. Альберих практически не чувствовал свою левую руку из-за слабого перелома, а правой не мог навредить никому и ничем, являясь левшой всю сознательную жизнь, которая, к слову, долгой не была.       Дилюк напрягся и нахмурился, наблюдая за тем, как Кэйа пытался двинуть правой рукой. Однако спустя пару мгновений тот всего лишь достал маленькую брошь, покрытую грязью и кровью. Это была серьга в форме крестика. Такие носила Джинн.       Альберих аккуратно приподнял руку с чужой сережкой, желая отдать последнее напоминание о магистре, однако аксессуар мгновенно полетел на холодный пол этой пустой серой комнаты, а запястье снова начало невыносимо болеть. Звук удара стал точкой в их немом разговоре.