1.

      Когда пафосный засранец Кенши Такахаши издаёт злобное, глухое рычание, в мозгу Джонни будто щёлкает переключатель. Он не помнит, чтобы когда-либо так заводился — глаза заволокло азартом, по горлу под кадыком прокатывается ответный рык, клыки царапают кромку нижней губы до крови; её привкус ложится на нёбо сладким дурманом, распаляя желание хорошенько надрать тощую азиатскую задницу до взрывных масштабов.       Он, безоружный, умудряется победить и связать мечника — приторная вонь чужой злости в его доме противно забивает ноздри; Джонни давится ею и одновременно любопытно наворачивает круги, устраивая незваному гостю допрос с пристрастием.       Тот краснеет, бледнеет и зеленеет попеременно — полупьяный Джонни умудряется найти привлекательным призрак румянца на бледных скулах. Кенши отдёргивается от него, как от чумного, даже в своём ограниченном положении; не дышит носом и бешено скалится — белки его глаз сверкают практически нездорово.       Их прерывают — на первый взгляд розыгрыш от Крис становится миссией по спасению мира от потенциальных захватчиков.       Кенши не рад. Джонни заинтригован — и, чего греха таить, находит сделку с богом крайне выгодной, пусть и желает расквитаться с его синим ублюдком за Хичули. Саб-Зиро — Би-Хань, как позже выясняется — с ног до головы покрыт чужим запахом; они со Скорпионом делят его один на двоих. Прикрытие такое? Плевать.       События закручиваются быстрее смерча — и по масштабам персонально для Джонни не уступают самой Катрине. Знакомство с остальными «чемпионами», тренировки с утра до ночи, загадочное молчание руководства в лице одного Лю Кана по поводу Внешнего мира — одновременно и интересно, и утомительно до жути; зато помогает отвлечься от предстоящих разборок с бывшей и тягостных размышлений о стремительно катящейся на днище карьере.       Единственный минус — или плюс, он пока не определился — заключается в Кенши. Тот продолжает дуться из-за Сенто, но, помимо злополучного меча, дело, определённо, в чём-то ещё — казалось, вся его накапливаемая годами агрессия обрушилась именно на Джонни, настолько яростно он нападает.       Особенно врукопашную. В восьми из десяти случаев честный кулачный поединок заканчивается грязной, практически детской вознёй — потому что Кенши буквально слетает с катушек и начинает бить куда и как попало в нелепой попытке хоть как-нибудь достать; чтобы его успокоить, Джонни приходится наваливаться сверху и придавливать мускулистую тушу к земле.       Но даже этого недостаточно — Кенши кусается. Клыки у него маленькие и острые — характерно скорее омегам, нежели альфам, но за длительную карьеру киноактёра Джонни и не такое видал. Разве что никто ещё не пытался загрызть его насмерть с таким самоотверженным рвением.       После нескольких подобных случаев — один раз Кенши вцепился так сильно, что плечо продрало острой болью — до Лю Кана, наконец, дошло, что в пару их лучше не ставить.       С тех пор всё поутихло — правда, та парочка китайских фермеров продолжает многозначительно переглядываться, будто на что-то намекая, но Джонни слишком устал выяснять отношения с Кенши, чтобы браться ещё и за них.       Ни от одного из укусов, с божьей (буквально) помощью не осталось и следа, да и получать их больше не придётся.       Мысль колет смутным разочарованием. Джонни не возражает против лёгкой боли, что уж там — в определённых случаях она ему даже нравится; у Кенши, ко всему прочему, симпатичная мордашка и приятный для альфы запах, пусть и отдающий химической примесью каких-то таблеток. Проблемы с контролем гнева — штука неприятная, ему в юношестве тоже приходилось принимать подавители, правда, чтобы утихомирить волнение и не фонить на всю съёмочную площадку.       Мандраж не пропал насовсем, но самоконтролю Джонни научился. А сейчас почему-то не получается — он отзывается на хищные взгляды и звериные оскалы; нагло смеётся в лицо и откровенно провоцирует на конфликт, упиваясь тёмным, клубящимся в грудине, удовлетворением, когда Кенши ведётся. Вполне осознанно. Будто ему тоже нравится.       Как он вместе с этим может так сильно злиться? Почему бы не забыть распри — нет, Джонни знает, почему; три миллиона, всё-таки, на дороге не валяются — ну, ладно, почему бы не попытаться банально спокойно поговорить? Прояснить неувязки, признать боевые навыки друг друга — Джонни, разумеется, побеждает далеко не всегда — и напоследок переспать?       Скорее всего, в консервативной Японии попросту порицаются связи альф с альфами, вот Кенши, бедный, и бесится. Джонни тянет, как магнитом — сильнее, чем к кому-либо. Ему хочется быть ближе. Ему даже, чёрт возьми, нравится, когда Кенши сдерживает улыбку в ответ на какую-нибудь идиотскую шутку — притворяется серьёзным, а на деле такой же дурной, как Джонни.       Несмотря на распри и истинно азиатскую суровость Кенши, они, кажется, начинают ладить — хотя бы пока разговор не заходит в сторону Сенто. Никто не поднимает вопроса о какой-то неестественной дикости Кенши, проявляющейся только в спаррингах против Джонни, благополучно умалчивая слона в комнате — Рейден и Кун Лао ходят меж ними на цыпочках, боясь разрушить мнимую идиллию.       А в один прекрасный день Кенши не выходит на тренировку. До турнира остаются считанные дни, и остальные, будто ничего не происходит, зазывают его на разминку, но Джонни ждёт до победного.       Лю Кан, как обычно, умиротворён и витает в каком-то своём розовом мире с ромашками и летающими слонами — выражение его лица не меняется даже при виде расплывшегося приветственной ухмылкой Джонни. — Доброе утро, Лю Кан! — жизнерадостно здоровается он. — Сегодня чудесная погодка, не правда ли? — Природа и правда благосклонна, Джонни Кейдж, — вежливо улыбается Лю Кан, демонстрируя пугающе белоснежные зубы, — если ты хотел поинтересоваться по поводу Кенши, то у него небольшие проблемы со здоровьем. — Какого рода проблемы? — Растянул ногу. Я свёл ущерб к минимуму, но день нужно отлежаться. Можешь навестить его потом, если хочешь. Думаю, он будет не против. «Не против» он тянет с этой своей особенной, исключительно люкановской всезнающей усмешкой — Джонни думается иногда, хитрожопый божок развлекается, снисходительно наблюдая со своего трона за трепыхающимися людишками. А что ещё остаётся, с другой-то стороны? В сверкающих свето-шарами глазах таится мудрость не одного тысячелетия — у него явно было время, чтобы найти наиболее приемлемый механизм выживания.       Кто-то выбирает предельную серьёзность и сосредоточенность, чтобы ничего не упустить; кто-то — как сам Джонни — ищет веселье всюду, куда бы ни ступил, дабы не сойти с ума; кто-то размеренно плывёт по течению, наблюдая за извилистыми поворотами неугомонной реки метафорического жизненного пути. И так далее и тому подобное.       Лю Кан производит впечатление ответственного и добропорядочного, но при этом не слишком загоняющегося — его полностью устраивает текущее развитие событий и положение, в котором он находится. Везучий же тип. Ух, был бы Джонни богом, столько всего намутил бы — простым смертным вроде того же Кенши и не снилось.       Размышлять об этом, правда, бессмысленно — глупые фантазии делу не помогут, сейчас в приоритете совсем другое.       Целый день Джонни считает ворон и пропускает удары, как последний лох — и если Кун Лао только старательно маскирует смешки под чихание, то Рейден имеет совесть подойти во время обеда, положив мозолистую ладонь на плечо, и кивнуть в сторону жилых помещений — мол, иди, отмажем, если чо.       Джонни, рассеянно тыкавший свою практически нетронутую еду, благодарно кивает и спешно ретируется, чудом ускользнув из-под бдительного надзора огнебога. А может, тот отпустил нарочно — чёрт его, старикашку, разберёшь.       Ориентируясь по едва уловимому знакомому запаху, Джонни находит комнату Кенши. Лю Кан не соврал — тот чинно восседает на кровати с книжкой, исписанной японской тарабарщиной, и прикрывает скомканным одеялом ноги. Он невольно залипает на чуть оголившиеся татуировки — чёрный, бирюзовый, красный; интересно, а что прячется на спине? — и приходит в себя, лишь заслышав демонстративный кашель. — Ну приветики, самурай! — восклицает Джонни, решив не затягивать с неловким молчанием. Из приоткрытого окна задувает ветерок, немного разгоняя тяжёлую взвесь чужого аромата — от него чуть кружится голова и мутится перед глазами. Кенши заметно напрягается. — Чего тебе? — хрипло с долгого молчания спрашивает он, не церемонясь. — Пришёл проведать, как ты!       Он аккуратно переступает порог и прикрывает дверь — на задворках отчётливо бьётся «плохаяидеяплохаяидеяплохаяидея», но Джонни предупреждение благополучно игнорирует — интуиция, напротив, томно просит потихоньку продвигаться ближе.       И неосознанно он делает ещё шаг вперёд. — Я в порядке, Кейдж, — хмуро отзывается Кенши, — возвращайся к тренировкам. — Чего ты такой хмурый, Кендолл? — язык работает быстрее мозга — Джонни разрывается между отторжением и тягой, а слишком явно зовущий запах рациональным решениям не способствует. Во рту копится слюна, кожу колет жаром. Его ведёт, как пьяного. — Я же сказал отвалить!       Кенши внезапно вскакивает — с по-кошачьи злобным шипением. Он пошатывается, перенося вес только на одну ногу — и глаза у него темнеют не то яростью, не то чем-то ещё. Приторная сладость душит — практически; Джонни физически чувствует, как забиваются лёгкие, но при этом не задыхается. Напротив — жаждет вдохнуть побольше.       А затем в голову астероидом бьёт осознание. — Так ты… ты… омега? — разрозненная головоломка собирается воедино в мгновение ока; становится понятным и странное поведение Кенши, и форма клыков, и подозрительно приятный запах, чей эффект почти сведён на нет медикаментами, и даже загадочно отмалчивающийся Лю Кан да втихую переглядывающиеся товарищи. — А то я не знал, — ядовито отзывается Кенши, пошатываясь.       До этого Джонни вживую видел омег раз пять от силы — и даже те усиленно шифровались, чтобы, не дай боже, не дать никому прознать. Подавляющее большинство населения — беты, их около восьмидесяти процентов. Реже встречаются альфы — статистика варьируется от пятнадцати до восемнадцати.       И, наконец, абсолютное меньшинство, едва ли не алмазы людского толка — омеги — оставшиеся. Вынужденные всё время прятаться, они практически исчезли для простого народа — да что там, и для знаменитостей, и для политиков… Джонни никогда не представлялось возможности учуять. Он никогда и не проводил с омегами столько времени, сколько с Кенши.       Его сбило с толку абсолютно всё, и теперь, как молнией поражённый, он стоит и бессмысленно пялится перед собой, смаргивая заволокшую взгляд пелену непрошенного возбуждения. — Мне не нужна твоя помощь, Кейдж, — Кенши инстинктивно приподнимает верхнюю губу, обнажая зубы — и Джонни не может сдержать ответного оскала. Короткие волоски на затылке встают дыбом, как у животного — они сейчас и есть животные. Кенши не признаёт его превосходство — не признаёт вообще ничьё. И, видит бог, Джонни это нравится.       Никакого кайфа в доминировании над слабым и уязвимым. Кенши единственный в своём роде — возможно, подсознательно он всё знал с самого начала, но признать осмелился только сейчас. Джонни совсем неспроста хочет его.       Он не помнит, кто из них сорвался с места первым — помнит только оглушительный рык над ухом — неясно, свой или чужой — болезненные удары по рукам и ногам, ответные тычки, расцветающие на коже укусы — Кенши снова не церемонится.       На этот раз на лопатках оказывается Джонни. Он сопротивлялся — но, похоже, его дорогой друг разозлился слишком сильно. Немалый вес опирается на его бёдра; Кенши опускает взгляд, машинально облизывая окровавленный рот, и загнанно дышит — вот-вот задушит насмерть.       Джонни не против задохнуться под его ляжками.       Но Кенши отказывается от мысли хладнокровного убийства — если она вообще возникала — столь же быстро, сколь Джонни её генерирует. Вместо этого клонится к лицу — на котором, он готов поспорить, ничего, кроме похоти — и проводит влажным языком по губам в немой просьбе. И Джонни слушается — открывает рот и принимает неряшливый поцелуй, поднимая руки и странно нерешительно касаясь горячих предплечий.       Кенши — дурные азиаты с их этикетом — чурается даже стандартных для Джонни похлопываний по плечам, с неохотой отзываясь только на мужицкие рукопожатия. Трогать его вот так — ново и до боли в сердце приятно. — Давай покончим с этим, — глухо, как при самой первой их встрече, рычит Кенши, едва найдя силы, чтобы отстраниться. Джонни понятия не имеет, что он подразумевает, но кивает, как болванчик — лишь бы не останавливался. Лишь бы не отказывался от безумной затеи, нашедшей корреляцию в их огнём разгоревшихся телах.       С ворчанием Джонни пытается выпутаться из-под многослойных храмовных шмоток — во-первых, безвкусица, во-вторых, непрактично; Кенши со смешком приподнимается, пока он рваными движениями стягивает хлопковые штаны и трусы. Раздевается сам, наконец, целиком демонстрируя накаченное, забитое тело — татуировки расцветают на груди, заползая со спины; чёрный, красный, бирюзовый — Джонни едва не захлёбывается слюной, уже ощущая на языке солоноватый привкус пота и неровности многочисленных шрамов.       А как пахнет! Блаженная сладость патокой оседает во рту — от неё кружится голова и порхают в животе воображаемые бабочки, не посещавшие его последние лет эдак двадцать.       Понятно, почему омеги так ценятся. Кенши самодовольно ухмыляется, гордо расправляя широкие плечи — ублюдок красуется. Чтобы этот зажатый стервозный самурайчик так раскрывался перед Джонни Кейджем, которого, казалось бы, терпеть не может? Восхитительно гладит эго.       Он не даёт сменить позу, но Джонни не жалуется, пусть и очень хочет вылизать каждый сантиметр потрясающего тела, и ткнуться носом в концентрат восхитительного аромата.       Кенши растягивает себя сам, шипя каждый раз, когда он тянется помочь. Хлюпающие звуки сводят с ума, по бёдрам течёт, колом стоящий член — тонкий и аккуратный — дёргается всякий раз, когда пальцы находят удачное место. — Я на таблетках, — всё, что говорит Кенши перед тем, как без предупреждения насадиться. Перед глазами вспыхивают тысячи звёзд, Джонни бешено взбрыкивает и входит глубже. Нутро податливо раздвигается под напором широкой головки, Кенши высоко вскрикивает и замирает, силясь не отдёрнуться. — Дай помогу, детка, — судорожно шепчет Джонни, кладя ладони на взопревшие ляжки. Кенши не реагирует на кличку, слишком сосредоточенный — жадно глотает воздух, и глядит загнанным зверем. Разорвёт глотку и не моргнёт. Перепачкается кровью, выпотрошит, вылижет — изнутри, пересчитает языком рёбра, одарит нежным поцелуем трепещущее сердце.       Медленно и неспешно он тянет Кенши — напрягшегося и дрожащего — на себя, сантиметр за сантиметром, успокаивающе выводя замысловатые узоры на разукрашенных татуировками ляжках — будто тоже желая отметить.       Шлепок кожи о кожу — благословение с небес, не иначе, от самих Старших Богов. Кенши опирается о его грудную клетку, тщетно силясь усмирить сбившееся дыхание, но Джонни в маленьком порыве эгоизма не позволяет — делает первый толчок и награждается ещё одним пронзительным вскриком.       Интересно, как там тренировка? Если его и искали, то сейчас точно поняли, что не время. Не тогда, когда Кенши принимается двигаться сам, запрокидывая голову с гортанными стонами. Не тогда, когда Джонни слепо жаждет перевернуться — подмять, зажать, впиться крепкими клыками в инстинктивно подставленное горло.       Нельзя. Не за этим он здесь. Не ради этого Кенши отдаётся.       Кенши клонится к нему, и Джонни снова открывает рот, впуская вёрткий язык — игриво зажимает зубами кончик, прикусывает раскрасневшуюся губу, удовлетворяя отчаянную потребность хотя бы так, приподнимает голову и по-дурацки сталкивается носами. Ловит урчащий смешок, отдающий искренней теплотой — от него что-то надсадно ноет в груди, и Джонни пугается на мгновение.       Глупости это всё. Кенши прав — пора заканчивать. Он помогает, как и обещал — крепко удерживает на себе, насаживает, наращивает амплитуду; Кенши своеволию никак не препятствует — ему, похоже, нравится погрубее. Джонни собой гордится — и ускоряется ещё сильнее, проезжаясь по простате, кричит, стонет и воет — или это Кенши, или они оба, господи, как же похуй — и не замедляется, даже когда он сжимается и забрызгивает себе спермой грудь.       Основание члена набухает — узел сцепляет их за считанные секунды. Лю Кан мужик понимающий, наверное, ругаться не станет.       Ещё бы стал, когда сам всё запланировал, ссанный мастермайнд.       Джонни умудряется переместиться на жёсткую, подлинно монашескую койку, и не надорвать поясницу, удерживая ещё и окончательно выдохшегося Кенши. В течение следующих пятнадцати минут молчаливо рассматривает влажные чёрные ресницы, касается подушечками пальцев щетины, гладит по волосам — бедняга, совсем разморенный, и не пикает.       Пока что можно. Но вязка заканчивается, а Кенши, похоже, к тому времени давным-давно пришёл в себя, поэтому мгновенно щурится на Джонни, рассеянно прослеживающему скрытый цветными чернилами шрам. — Спасибо, — благодарным он не звучит. Джонни особо не расстраивается — не радуги и цветочков же ожидать — и намёк понимает, услужливо отстраняясь. — Не за что.       На тренировке он-таки появляется — потный, взмыленный, в измятой одежде — и, не обращая внимание на понимающие взгляды чемпионов и Лю Кана, и осуждающий — Саб-Зиро, который зачем-то припёрся поглядеть на будущих защитников Земного Царства — приступает к упражнениям с кристально чистым, как у младенца, разумом.       Вряд ли это что-то значило — для них обоих, но он ещё долго будет просыпаться в горячке, мусоля выжженные под веками образы, не ведая, что Кенши мучается тем же.