I will set my soul on fire, what have I become? I'll tell 'em

Нам-Гю бесит. Его бесит многое — бесят проклятые, благо в данный момент времени располагающиеся в другом городе родители, помимо чтения нотаций ни на что в его отношении эмоциональное не способные; бесит гниющая со всех лишённых обоев стен однокомнатная квартирка, навек провонявшая крысиными испражнениями и набитая тараканами, которую ему пришлось снять после того, как владелец предыдущей за шкирку вышвырнул его за дебоширство и неуплату последние два месяца; бесит собственное изуродованное похмельем лицо по вечерам в помеченном жёлтыми пятнами и разводами, ни разу им не помытом зеркале, когда приходится создавать видимость адекватности перед ночной сменой. Работа тоже бесит. Сколько мест он ни сменил за десяток лет, в скольких ролях себя ни попробовал, все отработанные недели всегда сводились к одному — невыносимому раздражению и неконтролируемой тошноте, не столько от влитого в себя после работы бухла, сколько от осознания, что этот день на ней пройдёт ничуть не лучше. Как следствие — намеренно провоцируемая им перепалка со всеми сотрудниками и, как исход, срач с начальством, приводящий к ежечасному увольнению, после которого Нам-Гю с чистыми совестью и карманами посылал всех многоуважаемых бывших коллег в клоаку Дьявола и уходил прочь, довольный и радостный ровно до вечера, когда осознание о необходимости поиска другого источника заработка добиралось до него полностью. Объяснить себе, почему спокойно написать заявление и уволиться по-человечески он не может, ему обязательно нужен сопроводительный скандал, он точно не может. Возможно, ответ проще некуда — это своего рода праздник, единственное, что выделяется яркими эмоциями в его серых буднях. Да и как можно устоять перед соблазном испортить настроение не только себе, но и окружающим? Жалость к себе бесит. Его никто не жалеет, его считают жалким, и его злит понимание не беспричинности такого отношения. Оставив позади немало лет, вполне достаточных, чтобы как минимум определиться, чего он хочет от своей дрянной жизни в этом отстойном мире, он так и не пришёл ни к какому заключению. К тюремному, благо, тоже, но в связи с последними, растущими уже не в геометрической, а ахуестической прогрессии долгами (гори в Аду, блядская криптовалюта), это может стать реальностью в ближайшее время. Но пока он просыпается в серой и душной, но огороженной не стальными решётками комнате, он вынужден продолжать заботиться о своём состоянии самостоятельно. Что будет, когда желающие давать ему в долг люди закончатся, а подработка, связанная с поставкой посетителям бара товаров не самого законного сорта, всплывёт наружу, думать не хочется — и бутылка дешёвого соджу в этом ему помогает. Игры не с огнём, а кое с чем поострее, всегда большой риск, но, как показывает многолетняя практика, люди готовы поставить свою шкуру на кон, когда речь заходит о деньгах. И кайфе. Натягивай рукава на испещрённые синяками предплечья повыше, прячь тёмные веки и расширенные радужки в пульсирующем свете и улыбайся, словно взаправду рад видеть всех этих додиков и шлюх перед барной стойкой. Если верить их реакции (их-то притворяться никто не обязывает), получается на удивление неплохо. Учитывая свою сомнительную манеру общения с людьми, редко кому приходящуюся по вкусу, Нам-Гю сомневался, что преуспевает в задаче «Делать вид, будто тебе не глубоко насрать на их проблемы, которые они столь искренне изливают тебе от чистого сердца», но вот они приходят снова, бухло льётся, деньги сыпятся, а десяток отскакивающих от зубов банальных фразочек творят чудеса. Они улыбаются ему в ответ, благодарят за поддержку, и Нам-Гю не может не чувствовать некое превосходно над ними, ласкающее его самолюбие. Чувство, которое сложно описать подробно и правильно, оно пока позволяет ему не покинуть чёртово заведение раз и навсегда, как он умеет. Бесит определённый тип посетителей. Бесят язвительные колкости (Нам-Гю любит их от себя, не к себе), бесят пошлые намёки от гандонов, бесят летающие стулья и бьющаяся посуда, за которую какого-то хера должен расплачиваться он, бесит устраиваемое нажравшимися в дерьмо мочилово, с которыми охранники разобраться не в силах, и остаётся лишь забиться в угол и молиться, чтобы ему не перепало. Бесят выходящие за рамки разборки с недовольными, словно их ебанутые предпочтения его забота, бесят те, кто решает, будто качество поступаемых товаров зависит от него, когда он просто, блять, их продаёт; бесят никому нахер не всравшиеся комментарии о том, что «Раньше здесь работал мальчик посимпатичнее», и ещё сильнее бесит невозможность ответить, что раньше здесь были гости поадекватнее. Бесят смены, после которых всю дорогу домой мечтаешь о том, чтобы уволиться к чёртовой матери на следующий же день, желательно подпалив ненавистное здание и с удовольствием наблюдать, как все хуесосы и уёбки орут в агонии, сгорая заживо. Бесит пробуждение в остывшем состоянии и понимание, что место получше он вряд ли найдёт в ближайшее время, а закидывать в себя что-то надо, да и снова оказываться вышвырнутым на улицу и тусоваться с бомжами и полутрупами не очень-то хочется. Взвешивая все «за» и «против», он решает, что вызывающие тошноту подкаты очередного жирдяя-толстосума не так уж и плохи. Если он сдастся и уволится, возможно, придётся сосать ему, чтобы выжить. Пока за натянутую, пусть и периодически идущую по швам улыбочку неплохо платят, упускать эту возможность нельзя. Бесит эта зачастившая в их бар недо-звезда, всегда особенно громко разглагольствующая о своих невероятных достижениях в кругу озабоченных фанатиков. Пусть сидят они далеко, а Нам-Гю не утруждает себя необходимостью прислушиваться и проявлять учтивость и понимание, смотрит он пронзительно и внимательно, чтобы как следует запомнить все детали, которые его в нём бесят. Не смотреть действительно тяжело. И яркой внешностью, и экспрессивным поведением Чхве Су-Бон прекрасно привлекает к себе горячо желанное внимание, и пусть Нам-Гю не относится к вьющимся вокруг него болванчикам, он наблюдает, нисколько не рассчитывая на ответный взгляд. Куда ему, простому бармену, до такой чести. Да и не хочется совсем — раздражает мысль о возможности возжелать подобное от подобного, всё же Су-Бон даже с расстояния отвратительно раздражающий, Нам-Гю не хочет выносить его ближе, чем в пяти метрах от себя. Пока будущая легенда наслаждается своей главной ролью, а Нам-Гю устраивает роль зрителя — нет нужды просить о ином. Это своего рода развлечение — у Нам-Гю периодически возникает интерес последить за подобными обвеянными положительными и отрицательными слухами личностями, нравится смотреть, как вспыхивает спичка, а ещё больше — как кто-то зажимает огонёк смоченными пальцами. Забраться на вершину обожания дело одно, удержаться там — тоже задачка. «Чем выше взлетаешь, тем больнее падать», — проговаривает Нам-Гю про себя, над кучкой чёрных макушек лицезрея одну, кислотно-фиолетовую. Мысль позволяет ему улыбнуться. Он хотел бы увидеть, как Су-Бона вбивают носом в грязь, ставя на низшее место, которое тот, возможно, и не заслуживает, но Нам-Гю это мало волнует. Все прикладывают усилия, чтобы выжить, но некоторые чересчур зазнаются. Быть тем, на чьих глазах им обрывают золотые крылышки и растаптывают все достижения — удовольствие, которое не купишь и не продашь ни за какую дурь. Размышления о том, как быть тем, кто это сделает, воодушевлением вспыхивают в неприятно трезвом мозге, и отчего-то остаточный эффект сходен с расслаблением. Он обойдётся. Наверное, даже не увидит, как это произойдёт, но ничего, при желании нафантазирует свою идеальную версию происходящего во время очередного трипа. Всё же иногда реальность кажется несправедливо переоценённой. Зачем терпеть все её грязные несовершенства, если можно стать частью мира, законы которому приписываешь ты один — либо решаешь избавиться от всех правил и норм, и создаёшь Вселенную без большого взрыва и без хаоса, такую, что представить в норме невозможно и воплотить в реальности нет шансов. Нет ни беспокойства, ни заботы о материальном, ни страха смерти — смерть вообще не существует там, как и жизнь телесная, испорченная. Нет божьих заповедей, не может быть и грехов. А Су-Бон возвращается из слишком знакомого Нам-Гю переулка со стороны пожарного выхода. Нам-Гю ждал, отчего-то зная, что он появится. В его лице не понятное никогда не пробовавшим сочетание расслабленности и сосредоточенности. Нам-Гю знает, что его глаза слишком светлые, а под брендовым, пусть смятым пиджаком вместе с непроизвольно сокращающимися мышцами оживают тёмные орнаменты тату. Он никогда не искал эту информацию, она сама нашла его, и повернуть время вспять он, увы, не может. Гремит музыка, звуковые волны давят на виски, Су-Бон движется в окружении поддатых приятелей, но словно сам по себе. Его живой, активный танец не соответствует такту песни, он прыгает в собственном, звучащем в костях ритме, и Нам-Гю кажется, словно он слышит его тоже. Светлые пряди взлетают и падают, напудренные веки закрыты, серебряные звенья цепочки обвивают оголяющуюся шею; чем дольше Нам-Гю смотрит на него, тем сильнее желание вколоть себе поглубже в вену, ноздри пощипывает жажда затянуться, глотка пересыхает. Ногти Су-Бона в свете прожекторов блестят всеми цветами экстази, и впервые Нам-Гю хочет провести по его пальцам языком, слизать весь лак и проверить, таков ли он на вкус. Может, не так уж они и различны. Из одухотворённого состояния его выбивает крайне бесящее симулированное покашливание под боком и саркастичное: «Как долго мне ещё ждать свой заказ?» Нам-Гю почти говорит: «Завали ебало, сука», но онемевший язык не позволяет. А после он вспоминает, почему здесь, и настолько мило, насколько может, говорит: «Прошу прощения, леди, всё будет готово через секунду» и отворачивается к полкам, теряя восходящую звезду из поля зрения, не в силах противостоять разочарованию. Впервые он хочет быть рядом с ним, присоединиться к его орбите, угостить его и быть угощённым им, впустить в себя дозу с его бумажной тарелки, лишиться разума с ним на танцполе, ощутить этот полёт фантазии и сладкую беспечность, словно радужно и сахарно извращённые воспоминания из детства, когда тревог было не больше. Но он повторяет про себя мантру: «Мне нужна эта работа, мне нужна эта работа», вливая в бокал из бутылки, опускаясь перед морозилкой и вынимая лоток со льдом. Отвлекается, чуть подрагивающими пальцами зажимая кнопку блокировки на телефоне. Ещё четыре часа ему торчать (к сожалению, только в прямом смысле) за стойкой, а после будет поздно. Слишком поздно, чтобы разделить свою Вселенную с другим. Уже через час, в очередной раз поднимая голову и по привычке выискивая яркую макушку среди толпы, он понимает, что больше не видит его. Наверняка подцепил какую-то тёлку и слинял продолжать банкет в более уединённом месте. Зубы скрежещут, но приятное песочное поскрипывание не ощущается. Бесит зависть к этому ублюдку — занимается хернёй днями напролёт, тратит бабки на развлечения и при этом зарабатывает всеобщую любовь, отплачивая нелепыми бессмысленными рифмами. Помешанность общества на подобного рода чуши показательно олицетворяет, в какую дыру катится человечество. А может, Нам-Гю просто плаксивая завистливая сучка, которая брызжет ядом на всех, кто хоть чего-то добился, потому что самой похвастаться нечем. В любом случае, бесит нереально. Резковатое движение при надрезании дольки лимона для мохито. На подушечке большого проявляется крохотная ранка. Наплевав на возможность попадания явно не чистой крови в напиток гостя, Нам-Гю цепляет на кромку бокала и продвигает коктейль к противоположной стороне. Нервы жжёт от сока, он поворачивает палец, опускает взгляд. Отворачивается от зала, слизывает кровь. Мало. Кисло. Желудок болезненно ноет; он пропустил обед, ибо всё отведённое на него время блевал завтраком в уборной для персонала, а сейчас максимальная загруженность, он один на точке и отойти не может, а быть пойманным за едой на рабочем месте значит мгновенно лишиться премии и словить штраф. Ну и дебильные правила — он смотрит, как все вокруг жрут, а сам не может. Впрочем, решив, что «не пойман — не нарушитель», Нам-Гю, подгадав удачное время, отходит к холодильнику с закусками и начинает втихую подъедать заготовленные им же ранее тарталетки с крабовым соусом и разноцветные канапе. Платить за них он не собирается — обойдутся, ему деньги нужны ничуть не меньше, к тому же, закуски часто подаются бонусом к заказу, потому за количеством следят не так доёбчиво. Заливает пересохшее горло шампанским и возвращается на рабочее место. С наполненным животом удобнее продолжать думать, как чудесно будет уволиться. ✟✟✟ Нам-Гю не думает, что ненавидит людей. Ему это кажется странным, даже нелепым. Это словно ненавидеть еду за то, что иногда на полке магазина попадается покрывшийся плесенью помидор. Словно ненавидеть воздух за то, что он может быть отравлен, и ненавидеть деньги за то, что из-за них тебя могут продать на органы. Он не асоциален и уж точно не какой-то неформал — но иногда ненавидеть очень хочется. Любовь, легенды о которой он периодически слышит, дарит людям бесплатный дофамин и тягу к жизни — а ненависть это почти то же самое. Вспышки эмоций, стук пульса, повышение температуры — симптомы те же, а взаимность не так востребована. А если добиться и её — это же почти бесконечный двигатель кайфа без физической оболочки, его стоит ценить и оберегать. Нам-Гю размышляет об этом, лёжа затылком на холодной некрытой стене в не своей, продуваемой со всех сторон квартирке и невидящим взглядом буравя периодически движущуюся и издающую постукивания серую занавеску. Окно закрыто, но заклеенные скотчем трещины в стекле это не сильно волнует. Он неподвижен уже несколько часов, в запасе у него два выходных. Шея затекает под неудобным углом, но напрягать мышцы хочется не больше, чем вытирать продолжающую стекать к губам кровь из истончившихся сосудов в носу. Раскинутые по неровному, забитому гвоздями полу ноги периодически дёргаются в судорогах, но больше требуют внимания покалывающие кончики пальцев на руках. Медленно, размазывая висок по стене, приспускает голову. Развёрнутые нежной внутренней стороной предплечья, уставшие бабочки лениво взмахивают крыльями, словно хотят упорхать. Но никуда они не денутся, их тоненькие лапки ступают по голубеньким ответвлениям главной жизненной магистрали, указывая правильное направление. И всё же одиноко. Он говорит с ними, но они не отвечают. Он подкармливает их, но они не говорят: «Спасибо». Общение с ними всегда на другом языке, более деликатно химическом, и все друг друга понимают, но иногда Нам-Гю скучает по человеческой речи и человеческому поведению. Свобода слова на работе невозможна, а вне неё поговорить не с кем. Бесит одиночество. С другой стороны, ему больше достанется. И нет риска встретить подставного сукина сына, который вскроет ему вены, и всё дорогое вытечет наружу. Бесит невозможность расплатиться со своим мозгом по-другому. Но ещё больше бесит скапливающая на столе бумажная волокита, разбираться с которой нет ни желания, ни денег. Одно из этих утверждений обман, но не такой уж и большой — если на все долги всё равно не хватит, смысл тратиться на другие? Лучше накормить своих жадных бабочек, а они благодарно унесут в туманные дали, где дышится спокойнее не из-за сквозняка, и дождём пахнет не из-за пробоин в крыше. Где в одиночестве его не оставит тот, кого он захочет увидеть. Где отсутствие другого не делает его неполноценным. ✟✟✟ Бесит количество балаганных людей, ещё большее, чем ставшее ему привычным. Приглядываясь к мелькающим в бирюзово-тканевом, идущем аритмичными волнами море белым нашивкам, он приходит к выводу, что их здесь больше четырёх сотен. Бесит болящая после принуждённого сна голова. Бесит духота и сбившееся у ног одеяло, Нам-Гю раздражённо спихивает его слипонами и наблюдает, как оно пролетает четыре яруса, приземляется на пол и тут же оказывается растоптано настороженно переговаривающимися людьми. Один мужик запинается и едва не прикладывается лбом о бортик соседней кровати, и Нам-Гю прыскает. Растягивает свою кофту, смотрит на номер на груди. Что ж, всё это весьма интригующе. Нихера не понятно, но пиздец интересно. Куда неожиданнее встретить здесь знакомые лица. Ещё неожиданнее быть единственным, к кому он сам обращается здесь. — Эй, я тебя знаю. Карьера Су-Бона подразумевает изобилие ярких и зачастую крайне плохо, по субъективному мнению Нам-Гю, сочетаемых цветов, — но ничего подобного на нём видеть раньше не доводилось. Ещё занятнее — полное соответствие луку всех вокруг. Но он продолжает выделяться. Внешность не единственное, что в нём цепляет. Не единственное, за что хочется цепляться самому и, ну, например, впихивать в угол сортира, почему нет. — Ты же был промоутером в «Пентагоне», да? Нам-Гю молчит и размышляет, с какого перепугу он решил заговорить с ним. И заодно — насколько хреновая у него память, если он не помнит Нам-Гю до «Пентагона». Но не плевать ли? — Ну. Да. Он выглядит плохо заинтересованным. Но Су-Бон, легендарный Танос, не тот, кого это колышет. — Sorry, имя не помню. «Ты его и не спрашивал тогда. В "Пентагоне"». Нам-Гю куксится. — Нам-Гю. Меня зовут. Сам можешь не представляться. — А ты... — Продолжая истинно брезгливо осматривать себя и время от времени поглядывать на бродящую то тут, то там толпу, Су-Бон запускает руки в карманы, скрещивает ноги, старается выглядеть беспечным. Нам-Гю подташнивает. — Чё здесь забыл вообще? Кто ж знал, что так между ними образуется связующее звено. ✟✟✟ Бесит недовольное ебало этого неудавшегося гения-блогера. Не уследил за своим денежным Титаником и потянул всех за собой. Раскаяния он не чувствует — и желание оставить на его симпатичном личике несколько славных кровоподтёков сравнимо с желанием сунуть палец в рот зевающему коту. Но Нам-Гю организовывал тусовки, а не экзекуции — начинать он не собирается; может, присоединится когда-нибудь, но не сейчас. Перемирие не заключается, а, значит, стоит находиться в состоянии боевой готовности. Странно думать, что Нам-Гю по большей мере плевать — плевать на то, что будет с Мён-Ги, на его состоянии это мало отразится. Не секрет для самого себя, что при разговоре с Су-Боном нашлось место небольшому преувеличению значимости роли блогера в уничтожении его денежного бюджета. У Нам-Гю и до него почти нихрена не было, он вкладывал даже не свои деньги. Так смешно, что от хохота может селезёнка лопнуть. До конца честным с Су-Боном быть не хочется. Тот повёл себя непредсказуемо с ним, но его внимание не заставляет сердце биться быстрее. После всего, он всё ещё бесит. Однако любопытство (то самое, загубившее кошку), тянет Нам-Гю понаблюдать, что ещё он может выкинуть в столько неординарной ситуации, да ещё и наравне с остальными четырьмя сотнями. Нам-Гю всегда нравилось наблюдать. Но однажды должна была наступить пора участвовать. Су-Бон почти никогда не меняется. Только цвет волос стал менее светлым и более выносимым — предыдущий оттенок выжигал глаза, если смотреть дольше пяти секунд. А Нам-Гю часто смотрел дольше. Маленький, но прогресс. ✟✟✟ Бесит поднявшийся шум; крики людей всё также слишком неприятно откидывают в воспоминания о нестерпимой работе. После первого выстрела тишина, необходимая, чтобы откусить, пережевать и начать переваривать, не длится долго, и первым механическим порывом оказывается привычное попятиться назад, дальше от ужасов впереди, увиливать от бегущей со всех сторон толпы — он делал так всегда, ему слишком часто попадало в очень отдалённо, но похожих на эту ситуациях, и быть растоптанным здесь Нам-Гю совершенно не хочется. Уже начиная отступать задом, он бросает взгляд вправо, ловит в поле зрения замершего, словно парализованного Су-Бона над упавшим телом и останавливается сам. Над ушами просвистело столько пуль, но в него, стоящего одним из первых, не попала ни одна. Внутренне содрогаясь от мчащихся вокруг орущих людей, Нам-Гю заставляет себя приклеить подошвы к песку и оставаться неподвижным, словно это делает его неуязвимым и невидимым для убийц. Кажется, это и было главным правилом. Происходящее приобретает весьма интересный оборот. ✟✟✟ Нам-Гю всё также смотрит на Су-Бона чаще и дольше, чем Су-Бон смотрит на него. Теперь Су-Бон словно избегает смотреть на кого-то слишком долго — может, думает, что это приманит к этому человеку смерть или типо того, наивно, но забавно, оттого внимательно глядит он только на горе инвестора, к счастью или к сожалению для него оставшегося в живых. Наверное, всё же к счастью — нужно же на кого-то выплёскивать скопившиеся эмоции. Ноги Нам-Гю сами несут его к нему; он хочет узнать, хочет иметь возможность попробовать — он понятия не имеет, каким чёртовым образом Су-Бону удалось пронести на игры психотропку, когда их всех осмотрели до трусов и забрали практически всё, что можно. Неужели местные ряженые недотелепузики не заметили, посчитав безобидной религиозной приблудой? Неважно как. Главное — оно здесь, руку протяни и коснёшься, на чужой шее, почти в его рту... — Эй, — впервые Нам-Гю обращается к нему первым. — Ты как? Су-Бон поворачивается, и, судя по остекленевшему взгляду, секунд десять пытается понять, кто перед ним. — А-а-а... — заторможенно тянет он. — It's you. — Слушай, мы не знаем, какую хрень нам здесь заготовили. Будет лучше держаться вместе, верно? — Нам-Гю касается его плеча рукой. Всматривается в его лицо так близко, как очень долго не было возможности, и так голодно, словно вот-вот сорвётся слизать с него все следы наркотика, словно это действительно поможет, словно важнее в мире ничего нет. Глаза с едва заметной светлой обводкой понемногу проясняются, непробиваемо бездумное выражение становится более осознанным. Нам-Гю даёт ему время. Он знает, как тяжело отойти — но Су-Бон отходить надолго не собирается, потому говорит: — Да. Ты прав. — И переводит взгляд вперёд, на монитор, пока Нам-Гю пользуется этим и переводит взгляд на виднеющуюся над воротником чёрненькую верёвку. — Сыграем в ещё одну игру. Трясущуюся чужую улыбку он не замечает. А Нам-Гю думает, как же раздражает, что даже здесь Су-Бону позволено больше, чем ему. Но месть, как говорится, блюдо, которое подаётся после повторной дозы. ✟✟✟ А доза оказывается хороша. Нам-Гю даже не пришлось прибегать к обманывающим трюкам и долго уговаривать — Су-Бон оказался нежаден, а в хорошем настроении очень гладок на общение. Прошло так много времени с последнего раза, когда Нам-Гю хотел оказаться с ним на одной волне. От скуки, от тоски, от одиночества — от всего слишком обыденного. Но сейчас это не простая хотелка — Нам-Гю всерьёз сомневается, что выдержит дольше без химии. Две недели без наркоты едва ли можно назвать «завязкой», но срок для него приличный, и Нам-Гю справлялся с ним неплохо. Нет, бросать намеренно он не собирался (иначе жизнь утратила бы смысл окончательно) — последние деньги закончились. Аванс не выдавали, как он ни просил, но у него осталось достаточно благоразумия, чтобы между коксом с метом и хлеба с кашей выбрать второе. Частично потому, что он рассчитывал, что на одной из вечеринок ему немного, да перепадёт. Нет — так нет, настолько быстро он не сломается. Чуть позже это могло стать опасным, но не успело. Здесь же, в окружении ребят в масках с ружьями наперевес и игроков, желающих избавиться от конкурентов, опасность приобретает совсем иной облик. Она пахнет кровью, страхом и желанием получить больше. Нам-Гю тоже чувствует это. Его сердце наконец начинает пульсировать быстрее, и в первую ночь он поймал себя на желании положить пальцы на пульс Су-Бона и узнать, бьются ли их сердца в такт. Но физиология Су-Бона уже перенесла вмешательство; Нам-Гю жуть как хотелось испытать его на себе, но выдержки хватило, чтобы дождаться утра. Следующей игры. Просто следуй за ним хвостиком, будь послушным и добрый хозяин непременно наградит вкусняшкой со своего стола. Нам-Гю считает, что уже давно её заслужил. ✟✟✟ В ту ночь была немаленькая загруженность, но Нам-Гю позволил себе улизнуть под шумок покурить через запасной выход, ключи от которого всегда держал поближе на такой случай. Утром (а для него утром было то время, когда он просыпался) он выкурил две сигареты — до завтрака и после, — и на этом всё, утомительные и долгие часы без никотина, терпеть которые надоело. В чистой обуви ступил на мерзко грязный и сырой асфальт, отошёл на три шага от тяжёлой скрипящей двери и достал початую упаковку с зажигалкой внутри. Продолжало неприятно моросить, но после душного шумного помещения прохлада и даже влажность ощущались хорошо. Ещё лучше — глубокая, долгая затяжка; подольше задержать во рту, посмаковать вкус и на выдохе выпустить клубы серого дыма. Он всё ещё помнил, как, будучи подростком, неустанно кашлял, стоило вдохнуть от фильтра на чуть-чуть сильнее самого слабого вдоха — и не мог не начать гордиться своими прекрасными, профессионально приспособившимися к курению лёгкими. В благоприятные воспоминания о детстве, когда он только начал прожигать свою жизнь дотла, ворвался образ вновь забредшего в бар Су-Бона. Задумчиво покрутив горящую сигарету зубами, Нам-Гю придержал её пальцами и снова затянулся. Он не думал ничего конкретного, он расслабленно... просто думал. Думал ни о чём. Думал и не думал одновременно. Непонятно как, но реально. Вряд ли мысли материальны — в таком случае от мира уже мало бы осталось, — но голоса, один из которых хорошо ему знаком, подтолкнули его пройти вдоль стены дальше и заглянуть за угол. Интонации чисты и понятны без необходимости различать слова. Разборки. Нет, вмешиваться он не собирался — это не в его обязанностях и ещё более не в его интересах, — но любопытство так просто не вымрет. В хаосе и скандалах есть интересная перчинка, если иметь хороший обзор и находиться вне зоны досягаемости участников. Ему понравилось, с какой простотой незнакомый мужчина, хватая Су-Бона за грудки, прижимал его к стене и тряс, словно тряпичную куклу, не смущённый тем, что был почти на голову ниже. Нравилось до тех пор, пока не присмотрелся к лицу удачно повернувшего голову в его сторону Су-Бона и не разглядел на нём абсолютное безразличие к происходящему. Он походил на типичного хулигана средней школы, в очередной раз оказавшегося в кабинете директора и, разумеется, не чувствовавшего ни грамма раскаяния за свои проступки. Брови Нам-Гю приспустились, челюсти сжали фильтр. Знакомое лицо немного размазывалось с расстояния (зрение последние годы становилось всё хуже, но разобраться с очками руки никак не доходили), однако он точно распознавал эту эмоцию. Раздражающую до скрипа зубов. — ... А после я обнаруживаю тебя здесь, в таком состоянии! Я работаю как вол, пытаясь вытащить тебя из дерьма, в который ты себя закопал, и вот как ты мне отплачиваешь?! — неистовал мужчина. Су-Бон, судя по виду, считал звёзды на небе. Но звёзд из-за ярких огней города видно не было. — Ты говорил, у тебя нет денег! — продолжал кричать продюсер, и кроме жгучей ярости в его голосе звучало скрипяще чистое отчаяние. — Ну, теперь-то точно нет, — наконец подал голос Су-Бон, не меняясь в лице. До этого Нам-Гю был уверен, что он даже не в состоянии понять, что ему говорят. Нет, ему не дали нажраться до такого состояния. — Ты издеваешься надо мной?! — повышает голос мужчина. Нам-Гю облокачивается о водосточную трубу, с задором наблюдая. — Неужели ты впрямь не понимаешь, насколько всё серьёзно? Никто больше не соглашается сотрудничать с тобой! Я из последних сил стараюсь убедить лейблы не посылать тебя нахер, а ты в это время всё проёбываешь! Своими действиями ты ставишь под угрозу не только свою карьеру, ты и себя убиваешь! «Звучит славно», — подумал Нам-Гю. Стряхнул истлевшую половину сигареты. Упорству мужчины можно было позавидовать. Но спасти того, кто не хочет быть спасён, невозможно. Однажды с этим придётся смириться. — Чё ты от меня сейчас хочешь? — Устав от назойливо жужжащей под ухом мухи, Су-Бон повернулся к ней, попытавшись смахнуть. Удивительно, насколько сильны его способности не замечать Нам-Гю. — Ты сейчас же сваливаешь отсюда, — процедил мужчина, очевидно, далеко не в первый раз, — зарекаешься появляться в таких местах, расплачиваешься с долгами... — Да нет у меня денег, я же сказал, — перебил Су-Бон, и это стало последней каплей. Нам-Гю часто видел людей, дошедших до точки кипения, и это — один из самых ярких примеров. Как удачно он слинял с рабочего места. Сплошное удовольствие. — Нет денег?! — Наиудивительнейшим образом визг не оглушил Су-Бона, но заставил пару раз моргнуть. — Нет денег?! На наркоту каким-то, блять, магическим образом у тебя деньги находятся, а заплатить мне за то, что я последний год твою чёртову шкуру спасаю, у тебя денег нет?! Ты понимаешь, что сам из этой ямы не выберешься?! — Мне и тут неплохо, — тихо, едва удалось расслышать, ответил Су-Бон. Нам-Гю поймал себя на том, что улыбается. Остаточное тепло истлевшей сигареты распределилось от лёгких по всему телу. Мужчина стиснул лацканы чужой клетчатой рубашки сильнее, прежде чем отойти, потянув его за собой, и оттолкнуть. У Нам-Гю ёкнуло сердце, насколько мощно Су-Бона вдарили спиной по стене. — Мне это надоело. — Лицо мужчины побагровело от злости, и Нам-Гю захватило веселье, какого он долгое время не испытывал. — Я разрываю с тобой контракт. Разбирайся со всей хернёй, которую заварил, сам. — Супер, — отреагировал Су-Бон. Ещё несколько секунд мужчина буравил его рассеянным взглядом, словно у него осталась крупица веры, что тот одумается, но чуда не произошло. Су-Бон явно был не в состоянии принимать серьёзные решения о своей судьбе. Он витал где-то выше людских забот, и Нам-Гю... понимал его. — Когда ты придёшь в себя, ты пожалеешь, — напоследок сказал мужчина, не столько угрожающе, сколько огорчённо. — О, нет, — сказал Су-Бон, провожая его взглядом. — Я и сейчас — я. Переулок затих. Окурок дотлел на сыром асфальте, вечно неисправная лампочка у запасного выхода наконец потухла. Свет остался только впереди, и впереди остался Су-Бон, неподвижный, с руками в карманах джинсов, закатанными до локтей рукавами, обвешанными браслетами запястьями. Из-за растрёпанного воротника выглядывал подвешенный на верёвку крест, размером превосходивший подобные религиозные атрибуты. Да и не был похож Су-Бон на яро верующего. Глаза его всё также были устремлены ввысь. Словно в безграничной пустоте он видел нечто гораздо прекраснее любого, что могла предложить ему грешная низь. Нам-Гю вышел из тени, на ходу вынимая из пачки ещё одну. Су-Бон удосужил его наклоном головы, лишь когда он подошёл и сунул ему сигарету, будто это было самым обыденным для них делом, словно они закадычные друзья, встречавшиеся во всех местных тёмных подворотнях на регулярной основе. — Закури. То, с какими скоростью и непринуждённостью Су-Бон принял её, вынудило Нам-Гю сильнее нахмуриться. Конечно. Такие, как он, считают, что им всё дозволено и все им должны. Они вытащили свои зажигалки одновременно, Нам-Гю помедлил; Су-Бон не обратил на это внимания, чиркнул кресалом, поджёг кончик и после сунул фильтром между губ. Снова опустил ладони в карманы. Он едва взглянул на Нам-Гю, прежде чем перевести взгляд на тротуар. Нам-Гю разглядывал его в профиль, крутил зажигалку в пальцах. Достал ещё одну сигарету, закурил снова. Держал в уме, что с каждой секундой, проведённой здесь, рискует нарваться на гнев начальства, но возвращаться в здание не торопился. Лишь когда их сигареты истлели, Нам-Гю придавил свою носком туфли по земле, развернулся и отправился обратно к запасному выходу. Ему и не хотелось разговаривать. ✟✟✟ Думать было особо не о чём — ничего особенного и не произошло, хотя сигареты были удовольствием не дешёвым, Нам-Гю и так покупал самые бюджетные. Интересно, забрезговал ли бы Су-Бон, будь он чуть более осознанным. Но часть Нам-Гю хотела верить, что звезда рэпа так же, как он, была не против забросить в себя отборной дряни, когда лучше варианта нет. Почему — ответить было проблематично. Потому он вернулся к более родным размышлениям. Как и любой хороший бармен в выдавшуюся свободную минутку, он усердно натирал бокалы, отвернувшись от стойки, и размышлял о том, как красивее будет в скором времени уволиться, когда ощутил спиной возникшее позади очередное тело. — Эй, — попытались привлечь его внимание, и Нам-Гю на мгновение замер, узнав голос. — Доброго вечерочка. Нам-Гю обернулся. Поставил бокал на поднос, полотенце уложил рядом. — Хотите сделать заказ? — своим обычным рабочим тоном поинтересовался он, сверху вниз смотря на вытянувшегося и упёршегося локтями в стойку Су-Бона. Это был первый раз в смену Нам-Гю, когда он сам здесь появился, обычно пойло ему заказывали многочисленные дружки и подружки. — Вау, угадал. Не думал пойти работать экстрасенсом? — Желание Су-Бона выебнуться не было для Нам-Гю сюрпризом. Вопреки устоявшемуся правилу «с искренним уважением оценивать юмор посетителей» Нам-Гю даже не попытался выдавить из себя и жалкую улыбку. — Что хотите заказать? — перешёл он к делу сразу. НН-ое количество дней после спектакля во дворе прошло, и Нам-Гю, впрочем, не сомневался, что Су-Бон снова здесь появится. Такие, как он... неисправимы. Возможно, не так уж они и различны. — Сделай мне the best cocktail you've ever made, — ответил Су-Бон. — Прошу прощения? — переспросил Нам-Гю, желая, чтобы раздражение не отразилось в голосе слишком сильно. — Лучший коктейль, — спокойно повторил Су-Бон по-корейски, — из тех, которые ты делал. Как же бесят эти неопределённые запросы. «Сделай что-то необычненькое», «Сделай что-то по своему усмотрению». Вам эту бурду пить, откуда Нам-Гю знать, что там вам понравится? Потом ещё жалуются, что подали что-то не то. Но уточнять он не стал. Он отвернулся и начал делать ему южнокорейскую сангрию. Не понравится — что ж, невелика потеря. — Эй, — снова окликнул его Су-Бон, но интонация другая, искусно изменённая — такая, что мурашки интриги зашелестели у Нам-Гю по затылку, интонация привлечения внимания и вызывания очарования, — а тебя как зовут? — А тебе какое дело? — отозвался Нам-Гю, к нему не развернулся, лишь повернул голову, уделяя ему минимальную, блеклую учтивость. Он всегда жаждал увидеть, как такие люди реагируют, когда не получают то, что хотят. — Ничего себе, какой недружелюбный. — В усмешке Су-Бона и естественное для него легкомысленное пренебрежение, и ясно читающееся в расширенных глазах, ловящих отражение, казалось, ото всех стёкол в зале, удивление. Услада для зрительных рецепторов. — А твоему боссу понравится, если я расскажу ему о столь неблагодушном приёме гостей? — Нам-Гю, — вздохнул, разворачиваясь к нему всем корпусом и опуская бокал на стойку перед постукивающими по лакированной поверхности лакированными ногтями. — Нам-Гю меня зовут. — А сам подумал красноречиво: «Кайфолом». А гость улыбался почти откровенно самодовольно, и у Нам-Гю от его вида скулы сводило. — А я — Чхве Су-Бон, — дружелюбно и благодушно ответил (пусть никто и не спрашивал) он. — Рад знакомству. — Я буду рад... — Падая в омут с головой, Нам-Гю расширил ноздри почти импульсивно. — Если вместо слов ты оставишь мне чаевые. Су-Бон медлил ровно две секунды, а после зашёлся в смехе. Нам-Гю не улыбнулся, но уголки губ продолжили жечь. — Только подумать... — Совладав с голосом, Су-Бон вновь поднял на него слезящиеся глаза, и в этот раз Нам-Гю смотрел ещё пристальнее, словно мечтал увидеть в них своё отражение. Словно ему зачем-то это было нужно. — Откуда в тебе столько наглости? Сначала грубить мне, а после просить на чай. Но, знаешь, мне это даже нравится. Не отводя от него взгляда, стащил со стойки правую руку, полез в нагрудный карман, выудил выглядящий дорого кожаный бумажник. Опустил взор, длинными пальцами раскрыл складки, отсчитал купюры. Когда перед всё ещё сжатым в ладони Нам-Гю бокалом оказались пять десятитысячных, он на первое время лишился идей о способах будущей язвительности — такая сумма немного превосходила его ожидания. Но от жизни надо брать всё — и чем больше, тем лучше. — Угостишь себя чем-нибудь покрепче чая, — назидательно проинструктировал непрекращавший улыбаться и рассматривать его замершее лицо Су-Бон. Но Нам-Гю быстрёхонько вернул былое а-ля безразличие, встряхнул головой, позволяя тёмным прядям на мгновение закрыть чужое лицо от собственных глаз. — Добавишь ещё десять, хватит на моё любимое вино, — произнёс он. Брови Су-Бона поползли выше. — Двадцать, и, возможно, я захочу разделить его с тобой. Вместо ожидаемого разгорячённого словесного потока, Су-Бон загадочно, хитро ухмыльнулся и — действительно — пополз ловкими пальчиками глубже в бумажник. Нам-Гю больше не мог терпеть сжавший горло у самой глотки ком слюны и сглотнул, пока Су-Бон нарочито долго и тщательно обводил сжатыми указательным и средним пальцами кожаные внутренности, словно там было, где заблудиться. Поверх пяти опустились почти идентичные двойки. — Двадцать, а с тебя номерок и адрес. Нам-Гю оторвал от бумажного блока из отделения под стойкой маленький листок, едва успев дослушать. Найдя ручку чуть поодаль, он уложил их перед притягательно блестевшими единицами и нолями тонкой стопкой. Торопливо, размашисто чёркая, боковым зрением отметил, что Су-Бон ни на миг не отводил от него глаз. Он хоть моргал иногда? — Завтра выходной. Утром сплю, днём не в настроении, к вечеру, возможно, оно появится. — Нам-Гю протянул ему листок, взамен взял и сложил сладко хрустнувшие купюры, спрятал в задний карман джинсов. — Но ничего не обещаю. — Say no more, my friend, — окрылённо произнёс Су-Бон, вынужденный отлепить глаза от чужого лица, чтобы бегло пробежаться по начирканному, прежде чем сложить пополам и спрятать в бумажник. — У тебя появится кое-что гораздо лучше. А после и настроение со всем вытекающим. Наконец Нам-Гю наградил его улыбкой — широкой, зубастой улыбкой откормленного зверя, и Су-Бон не смог не расширить свою лыбу в ответ. — Прошу меня извинить, у меня есть другие гости, жаждущие моего внимания, Господин Чхве. Но я буду исключительно рад увидеть Вас снова. Наслаждайтесь Вашим коктейлем. Приятная пульсация от языка прямо в живот, минуя грудь. Су-Бон фыркнул, продолжая улыбаться, но без лишних слов слез со стула, захватив бокал с собой. Вид у него был укравшего сметану и вдоволь налакомившегося кота. Лишь мурлыканья для полноты картины не хватает. Нам-Гю представляет, в какой обстановке и при каких движениях он начнёт мурлыкать, и едва не задыхается от бесстыдно смелых картин, захлестнувших воображение. Горячий комочек нервов где-то внизу, гадал он, нехило помешает его воркованию с другими гостями. — Не сомневайся, — оставил Су-Бон напоследок, подмигнул, провёл языком по губам, впитывая чужой горящий взгляд, развернулся и скрылся в толпе. А Нам-Гю начал дышать свободно, наконец отпустил, как оказалось, всё это время плотно сжимаемые фалангами рукава рубахи, провёл по лбу и попытался успокоить охватившее тело одухотворение. ✟✟✟ Первый нажатый «ноль» не был следствием инородного вмешательства. Сомнения отпали сразу же, как появились — Нам-Гю просто знал, что делать. Даже забавно — иной раз десять минут ломаешь голову в магазине перед выбором купить нормальный продукт и заплатить больше или сэкономить и получить возможный шлак, а решения, от которых зависят жизни, и твоя в том числе, принимаются как по щелчку. Он сомневается, что подобный образ жизни много кому свойственен, но это не имеет значения — с перевесом в одно очко их сторона победила, а остальное неважно. Если у него спросят: «Почему "да"?» ответ будет чрезвычайно прост. «Я не видел смысла выбирать "нет"». Он лежит на спине в затихшем зале, освещаемом самой большой копилкой в его жизни, и разглядывает её внутренности. Слышит шевеление внизу, но не придаёт ему значения, пока сбоку кровати не возникает силуэт и не укладывает руки почти в плотную к его ногам. — Эй, Нам... э... — Нам-Гю. — Даже не смотрит на него. — Да, точно. — Су-Бон звучит повминяемее, чем пару часов назад, но лучше его это не делает. — Хотел сказать, что это было круто. — То, как при нас расстреляли девяносто людей? — Всё же вяло склоняет голову к плечу. Тёмное лицо в паре десятков сантиметров. — Да не, я не про это, — словно обсуждается самая обыденная вещь, отмахивается Су-Бон. Его пальцы барабанят по матрасу. — То, с какой уверенностью ты вышел и проголосовал за «нолик», я ещё подумал: «Блин, пацан крут, молодец». Нам-Гю не отвечает. Похвала от него не находит отклика в душе. Он лишь продолжает смотреть. Движения неугомонных рук становятся быстрее. Су-Бон покачивается взад-вперёд, после наконец отцепляется. — Well, okay. Have a rest. Завтра будет весело. — Назидательно, по-дружески похлопав его по бедру, Су-Бон скрывается, и Нам-Гю возвращает взгляд на гигантскую денежную свинью, прежде чем устало закрыть глаза. Весело. Он не сомневается. ✟✟✟ Весело. Нам-Гю никогда не вспомнит подробности их встречи (может лишь предполагать по следам различного характера в квартире), но в том, что было весело, сомневаться не приходилось. Чёрт его за ногу дёрнул пригласить Су-Бона к себе на хату, но гораздо удивительнее было то, что он действительно пришёл. И не с пустыми руками. Но и у Нам-Гю было, чем его угостить. Даже детки в ясельной группе знают, что смешивать таблетки и алкоголь идея не из лучших. Разводить порошки в нём — ещё хуже. Но оттого красивее блёстки на роговицах и шире врата развернувшегося Ада. Отдельные фрагменты фото, как на старой киноплёнке. Проигрываются то по двести раз в секунду, то замедленно перетекают их одного в другому, минуя эти и додумывая другие. Никто никогда Нам-Гю не скажет, что из произошедшего было правдой, а что плодом его активированной на все сто больной фантазии. Но что такое реальность? Действительно ли то, что мы приняли считать ею, ей является? Может тот самый небесный мир, прекрасное далёко, куда правдивее, может он и есть настоящее. Неопровержимые доказательства случившегося дожидались его пробуждения по всем небольшим квадратным метрам жилища. Очнувшись на полу, он долго не хотел открывать глаза и тем более подниматься. Башка болела так, что хотелось застрелиться. Выбитые и размазанные по полу мозги куда менее чувствительны. Здесь были и опрокинутые бутылки из-под вина, в одной на боковой стенке плескался остаток кроваво-красной жижи, и упаковки из-под чипсов, и трубочки из бумаги с белой кристаллической пылью на концах, и обнаруженный под кроватью шприц — Нам-Гю не был уверен, связан ли он с событиями прошлого вечера или давно там валялся. Немногочисленная мебель стояла не так, как надо: тумбочка в прихожей была повёрнута дверцами к стене, табуретки в кухне были спихнуты в угол, хотя всегда находились под столом, сам стол переместился от окна в центр комнаты, кажется, даже здоровенный шкаф в спальне был немного сдвинут — Господи, что и как они тут вытворяли? Спасибо, что ничего не сломано, иначе и этот владелец квартиры устроил бы Нам-Гю трёпку. Смутные подобия воспоминаний шевелились в черепе как черви в рыхлой могильной земле, пока Нам-Гю тупо ходил туда-сюда от стены к стене, не в силах заставить себя взяться за уборку или хотя бы умыться — беглый взгляд в грязное зеркало весьма красноречиво сообщил, что выглядел он крайне дерьмово. Нездоровое, бледное с желтушным оттенком лицо, грязные, взлохмаченные и напоминавшие сгнившую солому, по которой комбайн проехался раз десять, волосы. Домашняя, вся в пятнах и местами дырявая одежда: растянутая в воротнике и рукавах футболка, расходившиеся по швам штаны, носки вообще исчезли в неизвестном измерении и вряд ли когда-нибудь будут найдены. Обычный образ маргинала-наркомана и пьяницы. Ничего удивительного. Хоть следы блевотины на полу не наблюдались, прогресс налицо. В груди копошились сомнения даже о том, что он был здесь не один, но их развеяла обнаруженная за кроватью джинсовая куртка Су-Бона. Укороченная, с ссуженной талией, вся в серебряных кнопках, с полосами зелёного, голубого и фиолетового цветов на рукавах, карикатурным изображением дьявола и перевёрнутого креста на спине и вызывающей надписью «Try me if you can» плохо читаемым шрифтом поперёк груди. Нам-Гю видел его в ней в баре несколько раз, да и вряд ли кто-то адекватный стал бы носить такую безвкусицу. Нам-Гю сел на так и не расправленную кровать, держа тяжёлую вещичку в руках и прикидывая, за сколько можно продать столь экспрессивную дрянь известного рэпера. На следующий день он положил перед носом начальника заявление об увольнении и, не прислушиваясь к взывающим к нему громким словам, захлопнул дверь кабинета и навсегда покинул вставшее поперёк горла заведение. Он решил заняться чем-нибудь другим, заебался сдерживать желание подмешать отраву в стакан особенно ненавистного посетителя. Один из клиентов, получив хорошую дозу, пообещал замолвить за него словечко в неком клубе. Терять всё равно нечего. А приобрести можно многое — вот он, оптимизм. ✟✟✟ Чувствовать себя на другом уровне в ситуации, когда тебя то и дело пытаются убить, весьма непривычно. Ещё непривычнее — перестать приходить в себя. Ранее, в жизни, предшествующей нынешней, приходилось заставлять себя держаться на плаву хотя бы ради долбаной работы и редкого, но необходимого социального взаимодействия. Сейчас нет первого, но присутствует второе — пусть в весьма извращённой форме. Нам-Гю почти не думает. И не думает, как это, оказывается, для него непривычно. Свет сменяется темнотой, толпа сменяется пустотой, тишина — музыкой. Музыка — выстрелами. И всё равно весело. Так легко, так свободно, так дьявольски хорошо, что подыхать не хочется. Всё вокруг кружится — он кружится, люди кружатся, мозги в пока умудряющейся сохранять физическую целостность голове кружатся. Таблетки в сейфе, к которому он имеет обходной путь и пароль, кружатся. Су-Бон... он рядом. И Нам-Гю больше не чувствует отторжения — кажется, он нашёл ключ к неисчерпаемому источнику всепоглощающей и безграничной любви к человечеству. Он жив, ему хорошо, он не один... но надолго ли? Он продолжает кружиться, когда свет угасает и мир замирает. Он едва слышит голос из динамиков над их головами, он слишком сосредоточен на том, что в его собственной, чтобы мыслить здраво или мыслить вообще. Он, судя по рези в горле, что-то кому-то выкрикивает, смотрит на кого-то до боли в глазных яблоках... Проскакивает мысль, что он может сейчас умереть — прям реально, прям по-настоящему, не как в сериале, где все актёры отыграют роли и будут в порядке, не как в видеоигре, где за просмотр рекламы можно получить дополнительную жизнь. А после он чувствует, как рука Су-Бона — тёплая, почти горячая, такая реалистично осязаемая — хватает его собственную и тянет за собой. Они сбегают на пол, оставляя неудачников позади, и неконтролируемо смеются, в безопасности, наедине. У Нам-Гю снова болит голова и в животе мутит, но он не может сдержаться. Бесит, что веселье заканчивается так быстро. Он сыграл бы снова. ✟✟✟ Но тошноту долго сдерживать не выходит. Су-Бон увязывается за ним в сортир, что-то неустанно трындя над ухом, и Нам-Гю упускает момент, когда дурман эйфории сменяется внезапно обнаруженной побочкой. Упускает момент, когда они начинают перекрикиваться, но хорошо запоминает момент, когда собственный кулак врезается в симпатичное — больше отрицать невозможно — лицо. Глаза Су-Бона смотрят пристально. Тыльно ладонь проводит по губе, на виднеющихся под кожей пястных костях отпечатывается сочно красное. Просто безумие, как Нам-Гю нравится. Проходится языком по губам собственным, и отсутствие солёного желаемого горячей тяжестью оседает в животе. Ему так это нужно. Господь, если ты это слышишь... не прощай. Никто здесь не исправится. — Можно попробовать? — напрягаются голосовые связки, пока рассудок где-то далеко. Почти стеклянные глаза Су-Бона мигают. Он продолжает молчать. Но Нам-Гю видит ответ, словно распилил его череп на две половины и прочитал на внутренней стороне. ✟✟✟ Когда перепалка приобретает оборот более серьёзный, чем предполагалось, Нам-Гю не отползает в сторону и не прячется в угол, как всегда ранее. Нет, не в этот раз. Бурлящая смесь ненависти и ража, решительности и импульсивности при виде всех этих дерущихся людей заставляет его действовать. Он упускает момент, когда Су-Бон пропадает из-под его бока. Нам-Гю слишком сосредоточен на попытках вбить одного из мудозвонов с красной нашивкой в стену. Когда он оборачивается, чтобы по привычке, на автомате, как несколько последних лет найти ставшую почти родной фиолетовую макушку, он видит, как Су-Бон придавливает криптоуебана к полу. Он смотрит на них пару секунд и отворачивается. Пусть Су-Бон заберёт то, что заслужил, сам. Бесят собственные зависимость и зависть.